601

      — Плохо.       На кафедре прохладно и шумно — почти весь преподавательский состав сейчас за своими рабочими местами что-то печатает, консультирует выпускников или просто болтает, но Дилан не слышит ничего, кроме шуршания брошенных на столешницу листов. Перечеркнутых красным, разрисованных вопросительными и восклицательными знаками, испорченными резкими подчеркиваниями, кривыми волнами и жирными кругами листов его научной работы. Работы, которую он писал несколько месяцев. Работы, над которой старался, из-за которой не спал и которую считал хорошей. Не отличной, нет, просто хорошей.       Он ошибся. Снова.       Дилан неохотно отрывает глаза от испорченных листов и сталкивается с внимательным взглядом своего научного руководителя — Августа Вебера, по выражению лица которого понимает, что без потоптанной самооценки и надломленной гордости отсюда не выйдет.       — Мистер Эванс, — мужчина говорит тихо, спокойно, но Дилан слышит легкое снисхождение в голосе, и его щеки стыдливо краснеют, — я борюсь с вами уже несколько лет и все без толку — вы наотрез отказываетесь делать так, как я говорю, и каждый раз приносите мне какую-то, — он медлит, — ерунду. Самодеятельность, конечно, похвальна, но ей занимаются не в нашем институте. — Вебер улыбается натянуто, приличия ради. — Как собираетесь исправлять ситуацию? Это, — он многозначительно кивает на листы, — даже до «удовлетворительно» не дотягивает, не говоря уже про «хорошо» и «отлично». Поймите, — он скорбно качает головой, — я не хочу лишать вас стипендии, но и через себя переступать не собираюсь.       — Я… — Дилан запинается. Ему душно и жарко: потные ладони сжимают пластмассовую папку слишком сильно (на ней остаются вмятины), щеки и уши горят, а в горле стоит ком. Голова пуста, нет ни одного предложения, ни одного четкого ответа, варианта. Нужно успокоиться, но не получается — кажется, вся кафедра отвлеклась от своих дел и теперь наблюдает за его позором. Подслушивает и обсуждает. Дилан слишком хорошо слышит чужие переговоры. — Все исправлю.       Вебер тяжело вздыхает и трет большим и указательным пальцами переносицу. Он слышал эти слова много, очень много раз и теперь не верит. Дилану стыдно, но ничего другого сказать он попросту не может.       Хочется заплакать. Как девчонка, взять и разрыдаться, потому что на столе лежит его самая лучшая работа, оказавшаяся ужасной, а напротив сидит человек, на которого Дилан равняется и перед которым в сотый раз опозорился. Вокруг все шумит: стучит клавиатура, жужжит печатающий принтер, звенит чей-то хохот, кто-то с грохотом ставит кружку на стол, за окном пролетают машины, шумят люди — здесь, там. Дилан совсем не слышит, что говорит Вебер, просто смотрит за тем, как губы мужчины шевелятся, как жестикулирует рука с часами на запястье, как тонкие пальцы указывают на что-то на листе, а вокруг все по-прежнему громко и непонятно.       Стучит в висках. Невозможно сосредоточиться.       В себя Дилан приходит уже в сквере около учебного корпуса, когда на серой плитке появляются чужие кроссовки — белые, дорогие, брендовые. Подняв голову, он щурится от ударившего в глаза яркого солнца, а после различает чужой силуэт и не знает, как себя вести — послать куда подальше или проигнорировать. Настроения нет ни на то, ни на другое, поэтому Дилан лишь кивает.       — Я перепутал расписание, представляешь? — добродушно улыбается Каин. — Пришел на час раньше. Ты тоже?       — У меня была консультация.       — А, и как?       Вместо ответа Дилан протягивает Каину красные листы и опускает голову, вновь подпирая ее руками. Смотреть на ехидное лицо одногруппника нет никакого желания.       — Да, тут косяк за косяком, — протягивает Адлер, — но ничего, дедлайн до конца месяца, еще есть время все исправить.       Ответа он не получает.       — Хотя странно, что ты даже с оформлением пролетел. Тебе что, Вебер не присылал, какое оно должно быть?       Дилан отрицательно качает головой.       — Ну тогда я скину, напиши только, а то забуду. — Слышится шелест бумаги. — О, так у тебя еще тема такая странная… Ты ее уточнял? Блин, даже я не знаю, что по ней можно написать адекватного.       — Видимо ничего.       Глухо отзывается Эванс, Адлер смеется.       — Да ладно, — говорит тот и его беззаботный тон чуть-чуть поднимает Дилану настроение, — это всего лишь научка, они легко пишутся, надо только чуть постараться.       На грязную серую плитку, меж черных кроссовок, капает слеза.