Handle With Care

Тео никогда не был религиозным человеком. Даже когда он был ребенком, его родителям приходилось практически вытаскивать его из дома, чтобы он сидел на скучных церковных службах, на которых Тео и Тара проводили время, подсчитывая, сколько аминь и аллилуйя произнесут более святые, чем они, прихожане, заполнявшие церковные скамьи. И без того шаткая, полусформировавшаяся концепция веры Тео была стерта после смерти Тары, проведенной с Ужасными Докторами. Из воспоминаний Тео о церкви он узнал, что Бог должен быть любящим и милосердным и воплощением всего хорошего. Бог, говорят они, всемогущ и всеведущ: в Нем сила управлять всем и знать обо всем. Тео думает, что это все чушь. Он знает, что Бог нереален, потому что если бы он был, тогда Тара все еще была бы жива, и Ужасные Доктора никогда бы не превратили его в свою подопытную свинку, он бы никогда не подвергся их мучительным экспериментам, и, самое главное… Тео был бы счастлив. У него все еще были бы мама и папа, а также сестра, а может быть, и собака. Они бы жили в красивом доме с белым частоколом и вели приятную, обыденную жизнь. Каждое воскресенье они ходили бы в церковь, а потом возвращались домой, и Тара помогала бы Тео с домашним заданием, а потом они выходили бы на улицу и катались на велосипедах. И они жили бы своей причудливой маленькой жизнью и были бы счастливы. Вместо этого семья Тео мертва. У него никогда не было собаки, но теперь он может обратиться в нее, если захочет. Он живет не в красивом доме, он живет в машине. Его жизнь совсем не обыденна, в худшем смысле. Он несчастлив, он больше не знает, что это такое. Люди трусливы, полны страха. Так было задолго до того, как появился Анук-Итэ. Они прячутся за религией, потому что слишком напуганы, чтобы встретиться с миром, существующим без смысла, проснуться и осознать, что все, что они делают, не имеет смысла. Они боятся осознать, что мир жесток и произволен, и в нем нет правил: люди страдают и умирают, не сделав ничего плохого за всю свою жизнь, а люди, которые причиняли боль, пытали и убивали, могут прожить столетие. Надежды нет. Если бы Бог, о котором Тео узнал в детстве, был реальным, он бы не позволил этому случиться. Тео не верит в Рай, но верит в Ад. Он не совсем уверен, как это согласуется с его теологической точкой зрения атеиста: может ли Ад существовать без бога? Но в любом случае он знает, что Ад реален. Может быть, для таких сверхъестественных людей, как он, все по-другому. Возможно, нормальные люди просто гниют в своих могилах под землей, превращаясь в пыль и компост, когда черви поедают их тело. Нет ни загробной жизни, ни чистилища — одна жизнь заканчивается, а все остальные продолжаются. Напротив, такие монстры, как Тео, страдают за то, что они сделали, за жизни, которые они отняли. Монстры вроде Тео оказываются в ловушке под землей, их наказывают за их существование, за то, что они вообще не должны были быть созданы. А еще есть хорошие парни, такие как Скотт, Лиам и Кори, у которых всегда были только самые благие намерения, даже несмотря на то, что они были прокляты силой, о которой они не просили. Может быть, после смерти им удастся отправиться куда-нибудь получше. По крайней мере, Тео на это надеется. Любимыми историями Тео из воскресной школы всегда были истории о Люцифере, падшем ангеле. Он слишком жаждал власти, и Бог выгнал его с небес. Он — змей, манипулирующий людьми и убеждающий их жить в грехе и мучениях. Звучит странно знакомо. Но Тео — атеист. Он не верит ни в Бога, ни даже в Дьявола. Но несмотря на все это, он все еще верит в демонов, потому что они живут в его голове. * — Почему ты продолжаешь пытаться меня спасти? Вопрос имеет гораздо больший вес, чем думает Лиам, и Тео действительно не хочет вникать в него, по крайней мере, пока Гейб все еще стоит перед ними, корчась на полу раздевалки в луже битого стекла и крови. — Думаешь, это заставит Скотта забыть обо всем, что ты сделал? Просто впустить тебя в стаю? — Лиам выплевывает, — Скотт никогда не поверит тебе. Ничего страшного, думает Тео, он злой, гнилой и мерзкий, и он даже сам себе не доверяет. Однако слова все еще причиняли боль. Маленькая, наивная часть химеры, все еще жаждущая признания со стороны альфы. — Возможно, вам захочется вспомнить, какова была цель Скотта с самого начала, — отвечает Тео, — Сохранить людям жизнь. Тео, как всегда, уклоняется, не давая понять Лиаму, что он боится, что бета станет такой же, как он. Тео не может сказать Лиаму, что он один из немногих хороших людей в этом городе и что он не хочет, чтобы бета была разрушена кровью, пролитой его собственными руками. Лиам не знает, что значит убивать, каково это, и пока Тео рядом, он позаботится о том, чтобы он никогда не узнал об этом. * Посреди хаоса Тео находит утешение в том, что ему позволено остаться и поиграть некоторое время. Он в туннелях с Мейсоном, и, боже, одного пребывания там достаточно, чтобы его паранойя взлетела до небес, но ему нужно быть полезным, нужно доказать, что он может помочь. На самом деле это восхитительно — насколько бесстрашен Мейсон, по крайней мере, для человека. Мальчик, который бегает с волками, практически беззащитен перед любой сверхъестественной угрозой, но поставит на кон все, чтобы защитить своих друзей. Тео не будет использовать слово «стая», потому что это несправедливо. Люди не могут быть включены в стаи, особенно вместо вполне способных химер, которые борются, чтобы доказать свою ценность. — Мы напуганы. Мы все боялись возвращаться сюда, — признается Мейсон, останавливаясь перед развилкой туннелей. Я тоже, думает Тео. Он в ужасе, потому что на каждом шагу, который они делают здесь, Тео приходится задерживать дыхание, просто ожидая, пока земля снова расколется, ожидая, когда его утащат вниз, ожидая, что земля снова поглотит его. Голос в глубине его головы говорит ему, что все это ловушка, что его заманили в ложное чувство безопасности. Он знает, что меч сломан, видел это своими глазами, но, возможно, его время истекло. Тео не думает, что его вернут во второй раз. — Ты боишься, — замечает Мейсон, несмотря на то, что именно у него учащается сердцебиение, от него пахнет тревогой и страхом. Не от Тео. Человек делает шаг ближе к Тео, его взгляд скользит по лицу химеры, — Я чувствую тоже самое. Мейсон продолжает идти, а Тео не может заставить себя понять, как человек может преодолеть удушающий страх, когда кажется, что сам Тео задыхается, как будто он тонет в нем. Тео выпускает коготь и вонзает его во внутреннюю сторону ладони. Кровь капает с его ладони, и он продолжает идти с намеренно пустым и равнодушным лицом. Два мальчика продолжают идти по заведомо пугающей тропе. Спор – это их отвлечение, потому что это единственное, в чем Тео действительно хорош. — Чего бы это ни стоило, тебе лишь бы спасти свою задницу, но не чью-либо еще, — вздыхает Мейсон. Тео ощетинивается, потому что он чертовски устал доказывать, что борется за то же самое, что и остальная часть стаи. — Смотри, я здесь, не так ли? Может быть, я хочу быть в стае. Мейсон вообще останавливается, на его лице отразилось недоверие. — Да, конечно, — и его голос звучит сердитым, более злым, чем Тео когда-либо слышал от него раньше, — Ты думаешь, что я поверю в это? Стая – это доверие. Тео хочет остановить его прямо здесь, схватить Мэйсона за рубашку и зарычать ему в лицо, что он не может объяснять ему значение стаи, что Тео должен знать, что такое стая, гораздо больше, чем Мейсон, человек, он должен знать это лучше. И то, как Мейсон смотрит на него, говорит обо всем, говорит Тео, что они никогда не будут видеть в нем ничего, кроме убийцы. Что его руки не чисты и никогда не будут. — Я имею в виду, что первое, что ты сделаешь, это придумаешь, как убить всех нас! — он продолжает, — И не важно, кто забудет об этом. Я не забуду. У Тео перехватывает дыхание, потому что Мейсон знает, он не знает, откуда, но Мейсон знает, что надежда Тео лежала в руках Лиама. Это Лиам заставляет Тео чувствовать, что у него все еще есть шанс, что он должен остаться здесь. Мейсона теперь трясет, его голос тяжелый от злости. — Я видел маму Скотта. Я видел, что ты сделал. И хотя я боюсь того, что происходит здесь, я еще больше боюсь повернуться к тебе спиной. Позади них появляется Аарон, и Тео отстраняется, отталкивая Мейсона. Он пытается позволить своим действиям сказать то, чего он не мог сказать. Это то, кем я был, но не то, кем я являюсь. Клянусь, я меняюсь. Позволь мне показать тебе. Все кажется гораздо более неискренним, когда Тео не может забрать боль Мейсона. А Тео не понимает, потому что он видел, как Скотт делал это раньше, и даже Лиам, и они делают это чертовски легко, но его рука сжимает запястье Мейсона, и ничего не происходит… — Ты не сможешь забрать боль, если тебе все равно, — задыхается мальчик, глядя на химеру. Грудь Тео вздымается, в его глазах плывут слезы, которые он так чертовски старается сдержать. Он не отпускает руку Мейсона, глядя на точку соединения, как будто он может заставить черные вены внезапно начать подниматься вверх по его собственным рукам, как будто ему просто нужно поверить немного сильнее, чтобы боль начала уходить. Он не хочет доказывать правоту Мейсона. Тео не всё равно. Его это чертовски заботит, и это проявляется в виде физической боли в груди, говорящей ему, что есть место, где он должен быть прямо сейчас, и это не над землей, монстр, пытающийся играть в героя с раненым человеком. Хватка Тео ослабевает, и он встает, снова поворачиваясь к Аарону. Его глаза сверкают, когти обнажены, а клыки выдвинуты. Он отдаленно слышит, как Мейсон говорит ему остановиться, что борьба — это просто дать Анук-Итэ то, что он хочет. Но Тео эгоистичен, и он хочет, чтобы его разорвали на части, если это нужно, чтобы кто-то увидел, что он думает не только о самосохранении. Он думает о том, как его учили, что нужно приносить жертвы Богу, чтобы выразить свою признательность, вспоминает, как его родители выписывали чеки и бросали их в корзины для пожертвований, передаваемые по проходам. Иисус умер, чтобы показать своим последователям, как сильно он заботился о них. Что ж, Тео предлагает свое тело в качестве живой жертвы, он ждет, пока Аарон даст отпор, чтобы завершить начатое. Он крещен кровью и слезами, но, лежа на полу рядом с Мейсоном, Тео все еще дышит. Падший ангел со сломанными и потрепанными крыльями, да кривым нимбом. Он чувствует себя кем угодно, но только не святым.