Handle With Care

Здесь нет глаз Глаз нет здесь В долине меркнущих звезд В полой долине В черепе наших утраченных царств

К месту последней встречи Влачимся вместe Страшимся речи На берегу полноводной реки

Незрячи, пока Не вспыхнут глаза Как немеркнущая звезда Как тысячелепестковая Роза сумрака царства смерти Надежда лишь Для пустых людей.

  * — Давайте на минутку задумаемся об этом отрывке из «Полых людей». Мы знаем, что это продолжение описания пустыми людьми своего окружения, ладно, но что еще? Что это значит? Не стесняйтесь связать свой анализ с предыдущими разделами стихотворения, если вы того пожелаете. Современная литература — не любимый предмет Тео. На самом деле это далеко не так. У Тео Рэйкена левое полушарие мозга, и он отказывается верить в обратное. Он мыслит числами, статистикой и наукой. Тео методичен, аналитичен и полностью сосредоточен на логике. Он не знает, как не быть таким. Художественный язык, метафоры, аллегории — все их значения ускользают от его понимания, и он никогда не может видеть дальше того, что напечатано на странице. Слова борются с ним. — И помните: никакая интерпретация не является неправильной. О чем бы вы ни думали, о чем бы вам ни было интересно рассуждать — поделитесь этим. Первой заговорила девушка, сидящая напротив Тео за партами, расставленными по кругу.  — Я думаю, — студентка делает паузу, лениво накручивая на палец прядь светлых волос, — Я думаю, что тот факт, что у них нет глаз, означает, что, хм, пустые люди неспособны увидеть свою истинную природу. Мол, они не способны увидеть себя такими, какие они есть на самом деле. Учительница — молодая женщина по имени миссис Киркланд — кивает, на ее губах играет улыбка: — Хорошо, Анна, очень хорошо. И что это значит? Какова их истинная природа? Другой студент отвечает за нее на вопрос: — Люди без души? Люди… которым не хватает элементарной человечности и самобытности. Они известны только как пустые люди, так что мне кажется, что глаза имеют двойное значение. Оба глаза в буквальном смысле, а затем еще и «я», как в себе самом. Они на самом деле не личности. Глаз нет, как и своего «я». — Отлично! Давай продолжим эту идею, ладно?   Глаза Тео прикованы к потертой книге в мягкой обложке, лежащей перед ним — экземпляру стихов Т.С. Элиота, который он позаимствовал в библиотеке. Он читает строки, но не видит. По крайней мере, не видит того, что видят все остальные.  Потому что, когда Тео читает стихотворение, он смотрит в зеркало.  Как вам такая метафора? Для него «Полые люди» — это чистилище, самоуничтожение и разрушение. Глаз нет, и это хорошо, пока это не так. Пустые люди могут быть настолько пустыми, насколько им хочется, но это все, чем они могут быть. Звезды — это надежда, звезды — это выход, но они умирают. Каждая чертова звезда умирает. Для него «Полые люди» — это история о том, как он оказывается в ловушке под землей без всякой надежды когда-либо сбежать — если только... — Если только глаза не появятся снова, — бездумно бормочет он.  — Тео, ты хотел бы поделиться какими-то мыслями? — Нет, — быстро отвечает Тео, но отступает, — Да, возможно. Миссис Киркланд ободряюще кивает, ее глаза говорят о молчаливом продолжении.  — Эти… пустые люди, э-э… Слова борются с ним.  Он сопротивляется на этот раз.   — Им нужны глаза, но они их не хотят. Не совсем, — отвечает он.  — Что ты имеешь в виду? Тео облизывает губы, рассуждая: — Глаза — божественное вмешательство, рай, как бы вы о них ни думали — это единственный способ освободить их. Пустые люди ходят там, незрячие, но… но там есть звезды. Звезды есть, но пустые люди их не видят, — он делает паузу. — Надежда в форме звезд. Надежда, которую они не видят. — Надежда, которую они не видят, — повторяет миссис Киркланд. — Мне это нравится. И если звезды — их надежда, звезды, которых они не видят, звезды, которые умирают, — откуда у них есть надежда, Тео? — Нет, — отвечает он, качает головой и поправляет себя. — Её нет из-за глаз. Глаза — их спасение, потому что они не могут спастись сами, но глаза — это и их гибель, верно? Потому что глаза – это осуждение. Пустые люди не могут соответствовать моральным стандартам, которых ожидают глаза. Когда, я имею в виду, если глаза вернутся, пустым людям не вернётся зрение — только способность смотреть внутрь себя, на свою собственную пустоту. Пустота, которую они не знают, как заполнить.  Миссис Киркланд смотрит на Тео так, как будто знает, что он говорит о гораздо большем, чем просто стихотворение Т. С. Элиота. Звенит звонок, он торопливо засовывает книгу в рюкзак и выходит из класса.  * Тео солгал бы, если бы сказал, что Ужасные Доктора никогда не учили его ничему полезному, кроме сферы сверхъестественного, если бы он сказал, что то, чему они его учили, никогда не пересекалось с его традиционным обучением.  Потому что Ужасные Доктора научили его анатомии.  И ладно, его не учили этому в традиционном понимании, не сажали перед проектором и не показывали слайды человеческого тела с помеченными каждой мышцей и костями, с обозначением всех нервов… Вместо этого они дали ему тела. Настоящие, живые (ненадолго после того, как он схватил их руками или когтями) человеческие (или нечеловеческие) тела, которые маленький Тео Рэйкен мог разбирать на части столько, сколько пожелал. Тела, с помощью которых он мог бы повторить все ужасы, совершенные с ним.  Оглядываясь назад, можно сказать, что это действительно пиздец. Ребенок, у которого количество жертв превышает его возраст, но как создать идеального убийцу? Пусть он практикуется в убийстве. Сузьте это до буквальной науки — анатомии.  Итак, это Тео и трупы всех размеров и форм. Это Тео и содранная плоть. Тео, мышцы, кости, ткани и хрящи, кровь и внутренности. Зубы, ногти, камни в почках — все это удаляется от своих владельцев так осторожно и аккуратно, что кажется почти актом любви. Это увлекательно. Его когти остры, как скальпель, руки тверды и обладают точностью опытного хирурга. Он начинает с самостоятельного изучения человеческого тела, общей анатомии, трупы служат энциклопедией того, что находится внутри. Он быстро учится.  Доходит до того, что Тео может войти в комнату, полную людей, и не видеть людей со сложной личной жизнью, душой и сложными личностями, а вместо этого видеть мешки из плоти, содержащие структуры, более сложные, чем может быть чья-либо личная жизнь. Люди скучные, интересно то, что у них внутри.  В конце концов, он перестает ждать, пока Ужасные Доктора принесут ему жертвы. Когда Тео впервые принес свою добычу, ему было одиннадцать лет. Жертва — девятилетняя девочка, ее темно-каштановые волосы и глаза слишком сильно напоминают ему лицо, которое он пытался забыть.  Ее сердце теплое, оно практически все еще билось в его ладони, когда он вырвал его из ее груди.  Ужасные Доктора наблюдают за ним, и Тео уверен, что за их металлическими масками скрывается гордость.  * Чуть более шести лет спустя Тео стоит над плодом мертвой свиньи на уроке повышенной анатомии и физиологии. Он мог легко держать труп на ладони и указывать на точные местоположения и внешний вид каждой структуры, которую они должны были идентифицировать во время вскрытия, даже не разрезая жалкую вещь. Но это не задание.  Итак, Тео вынимает скальпель из дрожащей руки своей партнерши по лабораторной и за считанные секунды с точностью разрезает эмбрион свиньи. V-образный разрез на груди, тянущийся тонкой линией вниз по животу, как и было указано в лабораторных инструкциях. Партнерша Тео смотрит на него со смесью благодарности и ужаса.  Он спокойно отрезает кожные лоскуты от тканей тупым скальпелем, сопротивляясь желанию вернуться к старым привычкам и вместо этого использовать когти, хватает ножницы и отрезает размягченные мышцы и кости, скрепляющие грудную полость, и , бинго — вот легкие. Их тоже быстро удаляет, а вместе с ними и остальные части грудной и брюшной полостей. Тео откладывает органы настолько естественно, что можно подумать, будто он просто складывает белье. — Правое предсердие, левое предсердие, правый желудочек, левый желудочек, — перечисляет Тео, тыча пальцем в перчатке в сырое серое сердце свиньи, пока он определяет структуры, которые его партнер по лаборатории должен записать, — Легочная артерия, брахиоцефальная артерия, коронарная артерия. Артерия… Он делает паузу, чтобы дать ей время написать.  — Задняя… — начинает Тео, но слова застревают в его горле, когда он снова смотрит на лабораторный стол.  Потому что внезапно его палец больше не тыкает в сердце мертвой свиньи.  Внезапно это человек, и все еще бьющийся. Его челюсть сжимается, он пытается бороться с желчью, поднимающейся к горлу, и пытается игнорировать отдаленный звук Тары, зовущей его по имени.  Внезапно он перестает быть так уверен, что все еще находится в классе анатомии, лабораторный стол становится до жути похожим на те, что можно найти в морге.  Внезапно ему нужно бежать.  — Тео? И тогда это уже не голос Тары, а его партнерши по лабораторной. Широко раскрытые глаза Тео встречаются с ее взглядом, а затем снова смотрят на труп свиньи, где его теперь уже трясущаяся рука все еще нежно прижимается к крошечному свиному сердечку.  Тео быстро отдергивает руку, как будто его обожгли.  Он откашливается и пытается еще раз: — Извини. Задняя полая вена.  Именно так, как они его учили.  * — Как у тебя дела в школе? — спрашивает Дитон. Его взгляд все еще прикован к маленькой, встревоженной собаке перед ним, пока он делает ей прививку на одной из ее задних лап. В ответ собака скулит. Тео пожимает плечами, плавно поглаживая мягкую шерсть на груди собаки, пытаясь ее успокоить: — Все в порядке. Полагаю, приличное количество домашнего задания. Это сильное преуменьшение, но Тео знает, что признание того факта, что он тонет в заданиях, проектах и ​​сроках выполнения, только заставит Дитона сократить его часы.   Ветеринар молча кивает и берет еще один шприц. Собака в ответ начинает дрожать, из пасти вырывается жалобное скуление.  — Эй, все в порядке… — Тео делает паузу, чтобы прочитать ошейник, — Поппи. С тобой все будет в порядке.  Слова утешения покидают его рот так же легко, как квадратный колышек входит в круглое отверстие, то есть совсем нелегко.  Дитон почти смеется, как будто слышит дискомфорт в тоне Тео. На этот раз он все же бросает взгляд на химеру, спрашивая: — Но у тебя нет проблем с количеством заданий, верно? Он издает сухой смешок: — Нет, конечно, нет.  * Глаз здесь нет.  Здесь нет глаз.     Просто кучка умирающих звезд.