Handle With Care

Долгая, тихая поездка в школу с Лиамом, развалившимся на пассажирском сиденье рядом с Тео. Мешки под глазами соревнуются за звание лучшего, но часы беспокойных размышлений Тео, возможно, дали ему преимущество. Но звание «Бездельник года» определенно достается Лиаму. Тео позволит ему это, вероятно, в любом случае он справится с этим лучше. Они не разговаривали друг с другом, не более чем вежливое «доброе утро», но это только потому, что Лиаму едва удалось вовремя спуститься вниз, чтобы поймать Тео, когда тот выходил за дверь. Пропустил завтрак, рюкзак висит на плече, когда он схватил кусок тоста и поплелся на улицу.  Они едут, размытость утреннего трафика прерывает тишину между ними. Лиам не выглядит откровенно плохо после вчерашней ссоры, просто выжидающим. Безразличный рот Тео ищет правильные слова, чтобы сказать их в этот раз. Пытается найти извинение, застрявшее между его зубами, спрятанное под его языком. Легче говорить колкостями, чем лечить раны, которые они оставляют после.  Он говорит: — Ты сфотографировал меня, пока я заснул у Скотта.  Тео бросает взгляд на Лиама и видит, как тот в замешательстве сморщил нос и нахмурил брови.  — Ага. Хорошо?   Тео выдыхает и спрашивает: — Почему?   — Не знаю, ты выглядел... умиротворенным, — ворчит Лиам, прислонившись головой к окну, — Это было мило. Я просто, ну, хотел. Я не совсем понимаю, почему это важно.   Его жадное сердце со всей его неоперившейся сентиментальностью цепляется за это: Я хотел... Пусть оно несет его вперед.  Тео говорит: — Фотографии остаются навсегда.  Не спрашивает, А мы?  Он крепче сжимает руль и продолжает: — Я, хм, я не думаю, что я когда-либо действительно верил в постоянство чего-либо. Всегда казалось, что жизнь — это своего рода вращающаяся дверь.  И поэтому он нашел уверенность в мимолетности. Держал все на расстоянии — это лучшая точка обзора и не так больно, когда что-то неизбежно отнимают.  Краем глаза Тео видит, что Лиам смотрит на него с любопытством. Он клянется, что где-то в его полусвязном, лишенном сна блуждании разговора есть извинение. Нужно просто дойти до него.  — Ты собираешься удалить это? Фото? Лиам хмурится и слегка покачивает головой: — Не планировал, — он делает паузу, — Хочешь, чтобы я удалил?   — Нет, — выпаливает Тео, а затем быстро приходит в себя, — Я… Хочу быть постоянным.  — Я пытаюсь стать лучше во всей этой «долговременной» штуке, — признается он, — Когда ты сказал мне, что я твой якорь, я испугался. Ты был прав. Думаю, я все еще напуган. Извинение уже почти готово, оно наконец слетает с его языка. Касаясь внутренней части рта в поисках выхода.  — Но это я сказал тебе найти новый якорь. Чтобы… найти что-то, что будет тебе достаточно дорого, чтобы заземлить тебя. Я просто не ожидал, что это буду я. Мне жаль за все дерьмо, которое я наговорил. Я мудак.   Лиам фыркает, скрещивая руки на груди, хотя легкая улыбка скользит по его губам. Говорит: — Ты мудак.   — Я хотя бы прощенный мудак?  Лиам смотрит в окно, когда Тео въезжает на школьную стоянку, хрупкая тишина, словно стекло, протянулась между ними. Тео весь хрупкий, не смеет ее разбить. Без слов осматривает стоянку в поисках свободного места для парковки.  — Это тебя беспокоит? — Лиам мягко спрашивает, — Быть ​​моим якорем? Он паркуется, обдумывает вопрос. Эта тишина разрушается до тех пор, пока не останется достаточно места для откровения. Я якорь моего парня-оборотня, думает он. Происходили и более странные вещи. Он превращает напряжение между ними во что-то более теплое, позволяет Лиаму претендовать на весь жалкий комфорт, который может предложить его существо. Насыщает волка внутри. Тео качает головой и отвечает: — Нет, не беспокоит. — Отлично. Ты прощенный мудак.  — Спасибо. Но теперь ты должен сказать мне еще раз, — бормочет Тео, выдыхая облегчение. Лицо Лиама принимает форму подобия вопросительного знака, поэтому он добавляет, — Что я твой якорь. Я хочу переиграть.  Лиам смягчается: — Думаю, это справедливо.   Он поворачивается к Тео, и на его лице расплывается яркая улыбка, словно он сейчас расскажет тайну. — Тео, ты мой якорь. Услышав это во второй раз, он так же затаил дыхание, как и в первый, но на этот раз он склонится к признанию, а не отступлению. Никогда не был тем, кто совершает одну и ту же ошибку дважды.  — Ладно, — кивает Тео, — Круто. Лиам усмехается: — Я даю тебе право второй попытки, и это все, что ты говоришь?   — Да, извини, это лучшее, что у меня есть, — пожимает плечами Тео. Хватит эмоциональной уязвимости для одного бессонного утра. Тем не менее, ему удается ухватить последнюю крупицу искренности и добавить, — Но, хм, я… я очень забочусь о тебе.  Он быстро добавляет бормотание:  — Просто чтобы ты знал. Как будто это снимет остроту со слов. Снимает часть веса этого заявления. Но нет реального способа минимизировать его чувство, оно не может быть заключено в микропространстве пикапа Тео, даже когда студенты проходят мимо, не обращая внимания на цветущую вещь за синим фасадом. Это просачивается, просачивается и сочится повсюду, в трещины земли, на которой они истекали кровью друг за друга. Лиам одаривает Тео улыбкой, которая соперничает с солнцем, одаривает его улыбкой, которая обнажает его.  — Я знаю. Думаю, я уже давно это знаю, — отвечает он.  * Тео получает звонок в начале своего перерыва, как раз когда он пытается наверстать упущенное прошлой ночью. Он позволяет ему звонить несколько раз, пока его взгляд скользит по почти пустой библиотеке, решая, отвечать или нет.  Но он отвечает, тихо говоря: — Алло?   Трудно многое узнать о терапевте во время разговора по телефону. Доктор Хоторн кратко и профессионально излагает свои академические знания и объясняет свою политику оплаты: Приятно узнать, что она работает вне медицинской сети, учитывая, что у него даже нет страховки, которой можно было бы платить, и он не хотел бы, чтобы правительство лезло к его медицинским записям. Она говорит, что это вопрос конфиденциальности, учитывая «деликатный» характер жизни ее клиентов.  На большинство вопросов легко ответить: кто вас направил, принимаете ли вы какие-либо лекарства, обращались ли вы когда-либо к консультированию и т. д., но вопрос о том, почему ты обращаешься за помощью, что ты надеешься получить? заставляет его искать объяснение, которого у него нет. По крайней мере, не лезет ему в голову в середине школьного дня.  Тео задается вопросом, как он сможет пройти через реальный сеанс, если 15-минутный телефонный разговор оставляет его в замешательстве. Она достаточно терпелива в его молчании, предлагает быстрое объяснение: — Это просто для того, чтобы я знала, как лучше всего с тобой работать.  Он начинает отвечать, но замечает Алека, который неторопливо входит в библиотеку и оглядывает столы, пока его взгляд не останавливается на Тео, стоящем в глубине зала.  Тео быстро отвечает смущенным ворчанием: — Я просто думаю, что мне нужно поговорить с кем-то, — и надеется, что Алек все еще достаточно далеко, чтобы не услышать его, даже когда он направляется к столику Тео. Она отвечает: — Хорошо, все в порядке. Как насчёт предстоящей недели? Алек сокращает расстояние между ними, и Тео быстро назначает встречу на два дня позже. Чувствует только облегчение, когда ему удается повесить трубку, как раз когда Алек падает на сиденье напротив него.  — Кто это был? — спрашивает он. — Никто, — пожимает плечами Тео, меняя тему, — У тебя сейчас занятия, что ты здесь делаешь?  Алек кладет свой рюкзак на стол, кладя на него голову, как на подушку.  — Прогуливаю, я согласен получить наказание. Нужно было вздремнуть. Тео качает головой: — Нам двоим нужно. Как полнолуние?  — Всегда весело провести целую ночь в цепях, — бормочет Алек, подавляя зевок. Тео хмурится, возможно, немного виноватый за то, что не прислал ему приглашение пробежаться вместе с ним и Лиамом. Хотя он бы не хотел, чтобы ребенок был рядом и смотрел, как он сосет член Лиама. Ладно.  — А как насчет тебя и Лиама? — Отлично, — отвечает он. Было действительно хорошо, пока не стало плохо, поэтому Тео предполагает, что это сводит всё на нет, — Хотя было бы неплохо еще немного поспать.   Алек мычит, закрывая глаза, как будто он вспомнил, зачем пришел сюда. Держит их закрытыми, даже когда спрашивает: — Ти, что ты делаешь в четверг?   — Почему ты спрашиваешь?   — Слышал тебя по телефону, — пожимает плечами Алек, приоткрывая один глаз, — У тебя есть планы с этим никем?   — Ты хотел вздремнуть, почему ты меня допрашиваешь, — бормочет Тео, ерзая на своем сиденье.  — Мне не пришлось бы допрашивать тебя, если бы ты не был таким скрытным во всем, — ноет Алек, подпирая голову рукой, и добавляет, — Тебе потребовалось так много времени, чтобы признаться мне, что тебе нравится Лиам, а до этого ты даже не решился сказать мне, что ты… Он обрывает себя, захлопывая рот, прежде чем успевает закончить предложение. — Чего я тебе никогда не говорил? — Эм, что ты был талисманом. Мне пришлось узнать это самому, очевидно, — отвечает Алек, запинаясь.  Тео прищурился: — Ты лжешь. О чем ты хотел сказать? Алек отводит взгляд, играя с молнией на своем рюкзаке: — Это уже не важно, чувак.   — У тебя еще больше причин рассказать мне, — замечает Тео.  — О, так это я должен тебе что-то рассказывать, а не наоборот? Тео закатывает глаза, услышав раздраженный тон голоса Алека, но не отступает от своего обета молчания. В любом случае, он еще даже не знает, придет ли он на сеанс.  Словно понимая, что Тео не скажет, Алек понижает голос до пристыженного бормотания и говорит: — Ты никогда не говорил мне, что живешь в своей машине. Никому из нас. Лиам узнал сам. Верно. Это упущение.  И, на самом деле, это кажется таким давним. Никогда не поднимал этот вопрос, потому что он изначально не хотел, чтобы кто-то узнал об этом.  — После всех моментов, когда мы проводили время вместе, мне бы хотелось, чтобы это было чем-то, чем тебе было бы комфортно поделиться со мной, даже если бы ты не хотел никому рассказывать, — продолжает Алек. Он пожимает плечами, возвращая голову на место на рюкзаке, — Тебе не обязательно было проходить через это в одиночку. Мне следовало уделять тебе больше внимания, извини.   Алек даже не должен был извиняться, он ничего плохого не сделал. Тео не может не чувствовать себя немного раскаивающимся, жалеет, что его гордость и упрямая самонадеянность держали младшего мальчика в неведении так долго. Не просто мудак, а еще и молчаливый мудак. Мило.  Тео делает глубокий вдох и говорит: — У меня назначен прием у психотерапевта, номер которого мне дал Дитон.   При этих словах Алек поднимает голову, изогнув бровь, и спрашивает: — Да?  — Да. Но, э-э, как ты заметил, я действительно плохо умею рассказывать людям разные вещи, так что я немного сомневаюсь, — признается Тео с легким смешком.  — Нет, я думаю, все будет хорошо. Серьезно, — подбадривает Алек. С ухмылкой он добавляет, — К тому же, оно тебе нужно. Ты чертова катастрофа.  — Ого, ну спасибо.   * Комната маленькая, заполнена только коричневой кушеткой, кожаным креслом напротив и деревянным столом с книжной полкой, задвинутой в угол. На ее бледно-зеленых стенах висят несколько ярких произведений современного искусства. Окно, увитое растениями, немного освещает комнату, естественный свет проникает в офис и открывает приличный вид на центр города. Тео не совсем уверен, чего он ожидал. Возможно, чего-то более чопорного, более унылого и несколько докторских степеней, гордо висящих на стенах. Жесткий психоаналитик с фрейдистскими манерами.  Они не обменялись ни словом, кроме приветствия, а Тео уже чувствует, что замыкается в себе, сидя напротив Аиды, как она предложила ему называть ее. Определенно не чопорный фрейдистский психоаналитик в своем свитере в горошек и брюках с манжетами. Она моложе, каштановые волосы падают волнами на плечи. Сидит в кресле, блокнот и ручка на коленях, и смотрит на Тео нежными карими глазами.  — Ты человек.   Это первое, что ему удается сказать, звучит гораздо более осуждающе, чем он намеревался, но Аида не вздрагивает.  — Совершенно верно, — кивает она, — Тебя это беспокоит?   — Я просто думал, что ты не такая, — пожимает он плечами и добавляет, — Почему ты фанатик сверхъестественных существ, если ты сама им не являешься? Уголки губ Аиды приподнимаются, когда она отвечает: — На самом деле я из довольно смешанной семьи. В основном оборотни, но я одна из немногих людей в ней.   — О. — У меня есть и клиенты-люди, но что касается консультирования, я бы сказала, что оборотни, как правило, являются в значительной степени недооцененным сообществом, — добавляет она, — Но я подозреваю, что ты пришёл сюда не для того, чтобы узнать о моем набеге на сверхъестественную психиатрию. Когда мы говорили по телефону, ты упомянул, что хочешь поговорить с кем-то. Ты готов это сделать?   Наверное, нет, думает Тео.  — Я не знаю, что говорить, — признается он. На самом деле он не планировал эту часть.  — Если хочешь, можешь начать с рассказа, кто ты, если считаешь это важным. Или нет, никакого давления, — пожимает она плечами, барабаня наманикюренными ногтями по блокноту на коленях, — Ты можешь рассказать мне о чем-то, что было у тебя на уме в последнее время, или о своих целях. Все, что хочешь, это твой сеанс. Аида некоторое время сидит в тишине, вероятно, внимательно изучая явный дискомфорт Тео, прежде чем он сломается.  Он вздыхает и бормочет: — Кое-кто из близких мне людей сказал мне разобраться со своим дерьмом. — Кое-кто из твоих близких? — Лиам... мой, эм, парень, — поясняет Тео. Это кажется новым, когда говоришь это. Такое маленькое слово, которое кажется слишком кратким объяснения места в его жизни, которое занимает Лиам.  Она кивает: — Это он стал причиной того, что ты решил обратиться к психологу? — Нет. Я имею в виду, типа того. Его отчим уже предлагал это раньше, — отвечает он. После того, как я решил спрыгнуть с моста, не добавил он.  — Ты с его отчимом близки?   Он пожимает плечами: — Не особенно. Я просто живу с ними. Некоторое время я жил в своем пикапе, а родители Лиама разрешили мне переехать к ним несколько месяцев назад.  Она что-то записывает в своем блокноте, прежде чем снова взглянуть на Тео.  — Сколько времени ты жил в машине?  — …Дольше, чем я живу с ними, — бормочет он.  — Как ты думаешь, по какой причине он предложил консультацию? — спрашивает Аида.  — Не знаю, — лжет он, благодарный за то, что ему не нужно беспокоиться о контроле своего сердцебиения или сокрытии своих химосигналов, — Он беспокоился обо мне, я полагаю.   — И как ты думаешь, у него были причины для беспокойства? — Я не могу этого определить. Люди будут беспокоиться о чем угодно. Это не значит, что им это нужно, — заявляет он. Он уже уклоняется от вопросов, а они даже не царапнули поверхность череды событий, которые привели его сюда. Он смотрит на часы среди произведений искусства на стене. Впереди долгие сорок пять минут.  — Но ты последовал его совету. Ты обратился за консультацией, — возражает она. — Это было просто для того, чтобы его успокоить?  — …Нет.   Аида что-то мычит, и Тео воспринимает тишину как повод пояснить.   — Дитон, мой босс. Тот, кто меня направил... некоторое время назад он сказал нечто подобное. Что мне, ну, нужна помощь, — бормочет он.  Но тогда все было иначе. Он больше не задыхается постоянно от страха и паранойи. Как правило, нет.  — И Лиам сказал тебе «разберись со своим дерьмом».  Он выдыхает, стараясь не быть таким напряженным: — Ага.   — Что это для тебя значило? Он скрещивает руки на груди, сжимая пальцами бицепс, пока обдумывает вопрос.  Может быть, чтобы остановить кровотечение из старых ран. Перестать наносит раны другим людям. Переосмыслить свою сущность восемнадцать лет спустя и на этот раз сделать все правильно. Он вольно обводит руками пространство между ними двумя.  — Это, я полагаю.   Проходит мгновение, прежде чем Аида спрашивает: — Могу ли я спросить о твоих отношениях с Лиамом? Тео колеблется, но кивает.  — Как долго вы вместе? — Это… ново, — отвечает Тео, — Пару недель. — Похоже, его мнение много значило для тебя. Вы всегда были близки?  Он фыркает. — Нисколько. — Почему это?   — Э-э, — он пожимает плечами, легкомысленно объясняет, — Вероятно, потому что я манипулировал им и всеми его друзьями. Много лгал. Пытался заставить его убить его альфу, который был моим другом детства, чтобы я мог получить его силу. А потом я сам убил его альфу. Аида делает паузу, словно пытаясь понять, о чем в этом предложении следует начать спрашивать.   — Так Лиам — оборотень?  — Да, — кивает Тео, а затем добавляет, — Кстати, это не особо сработало. Его альфа выжил, если это вообще имеет значение. — Как давно это было?   Тео выдыхает, размышляя: — Может быть, год назад... где-то так. Я точно не помню.   Временная шкала немного туманна, как будто это случилось с кем-то другим. Когти в плоти, красные глаза тускнеют. Скотт, совершенно живой, Тео, едва даже человек. Меч Киры, пронзающий землю. Все смотрели, как земля под ним разверзлась и поглотила его целиком.  — Так что же изменилось за то время, когда между вами и Лиамом были антагонистические отношения?   Меня наказали, думает он.  — Я уехал на пару месяцев, — предлагает он, полагая, что это достаточно расплывчато для утешения, но все же подходит в качестве ответа, — И когда Лиаму понадобилась моя помощь для его стаи, я вернулся.   Ее брови слегка хмурятся, как будто она чувствует упущение, но не настаивает.  Тео уточняет: — Он был в отчаянии. Он бы не справился сам, иначе он бы меня не попросил. Он поручился за меня, когда никто больше не хотел, чтобы я был рядом.  — Почему ты решил помочь им на этот раз? Маленький альтруистический порыв, который превратился во что-то более постоянное.  — Мне нравилось чувствовать себя нужным, — признается он. — И желанным.  — Нравилось больше, чем идея обладания властью. Он тихо соглашается: — Да… даже больше.  * Немного неприятно пытаться понять, какие утверждения заставляют ее что-то записать в блокнот и почему. До конца сеанса осталось пятнадцать минут, а Тео еще не выяснил закономерность. Он небрежно бросил: мне не нравилось жить в своем пикапе, но мне нравилось ни от кого не зависеть, и она быстро сделала заметки на странице. Сказал что-то неопределенное вроде того, что я убил свою старшую сестру и с девяти лет меня воспитывали сумасшедшие ученые, и она ничего не записала. По крайней мере, Тео может сказать, что сеанс не был таким невыносимым, как он ожидал. Их разговор оставался настолько близким к поверхностному уровню, насколько можно ожидать от первой встречи. Непреднамеренно принял ретрогрессивный подход, работая в обратном направлении от своей неудачной попытки узурпировать Скотта.  Медленно, Аида пытается сложить все воедино, насколько это возможно. Она восполняет пробелы в своих знаниях полуправдами Тео и прерывистыми моментами суровой честности.  — А до этого ты жил с…?   Тео вздрагивает. Возможно, его решимость рушится.  — Моей… семьёй, — отвечает он, слова кажутся ему грубыми и незнакомыми, — Моими родителями и моей сестрой.  — Ты часто о них думаешь? Не может думать. В лучшем случае он чувствует себя мазохистом, даже позволяя своему разуму блуждать там и пытаться откопать смутные воспоминания, которые уже давно запятнались. — Нет. — Как ты впервые столкнулся с Ужасными Докторами?   Он откашливается: — Мои сны. Они… начали появляться в моих снах. А потом это уже не были сны, они появлялись, когда я оставался один. В основном ночью в моей спальне. Говорили со мной о сверхъестественном.  Его взгляд инстинктивно скользит в угол кабинета, и Аида следует за ним. Там ничего нет. Он знает, что там ничего нет. В любом случае сейчас день, они всегда предпочитали постепенно выходить из темноты.  — Похоже, они тебя готовили.   Он тяжело сглатывает, отрывая взгляд от пустующего угла: — Может быть.   — Ты считаешь, что Ужасные Доктора — это те, кто тебя вырастил?  Кивок. Нерешительный, но всё же кивок.  — Почему ты так считаешь? — Э-э, — хмурится Тео, теребя ткань подушки, которую он натянул себе на колени, — Я жил с ними. Они… обеспечивали мои основные потребности. И в наказание лишали его всего.  — Взяли меня под свое крыло. Научили меня.  Она устремляет нежный взгляд на Тео: — Это все, что они сделали? Взять тебя под свое крыло? Его горло сжимается, потому что это похоже на обвинение. Он качает головой, сохраняя отстраненный голос, когда отвечает: — Они иногда использовали мое тело для экспериментов.   Им пришлось это сделать, иначе как они смогли бы повторить свой первый успех?  — А были ли другие? Другие дети?   — Я был первым, но они создали больше, некоторые были уже взрослые. Они все умерли, — отвечает Тео, чувствуя себя немного взволнованным. Произносить такие вещи вслух это звучит более хреново, чем он ожидал. Ему в основном удавалось сохранять безразличие к своему прошлому, но теперь он корчится от мысли, что кто-то другой должен думать о его жизни, должен формировать о ней мнение.  — Первый, — вторит она, — У тебя были близкие отношения с Ужасными Докторами? Он издает сухой, лишенный юмора смешок и отвечает: — С точки зрения близости, конечно. Консультант постукивает кончиком ручки по блокноту и слегка кивает.  — Девять лет — это слишком рано, чтобы разлучаться с семьей. Вся твоя жизнь сильно изменилась, я уверена, что тебе было трудно. И одиноко. — Да, хорошо. Я заставил это всё исчезнуть, — бормочет он.  — Ты веришь, что это правда?   — Я убил свою сестру, — объясняет Тео сдержанным, отстраненным тоном, — Я выбрал их послушать. Ты был и всегда будешь обычным злом. — Когда ты говоришь, что выбрал, можешь ли ты вспомнить то время? Тебе предложили альтернативу? Он улавливает этот намёк. Что, возможно, его заставили последовать за их целями.   — Я знал, что то, что я делаю, было плохо. Самостоятельные мысли формируются у ребенка к девяти годам. И сочувствие, принятие решений, признание социальных норм, правильного и неправильного, — сопротивляется Тео. Он больше не хочет этого делать. Говорить о вещах, которые он не может изменить.  — Ты много думал об этом, — замечает она. — Ты прав относительно некоторого когнитивного развития, которое происходит в девять лет, но ты не упомянул, что это также примерно тот возраст, когда дети становятся более восприимчивыми к давлению со стороны внешних влияний.   Он пожимает плечами и говорит: — Я бы предпочел не оправдываться за то дерьмо, которое я сделал.   — Но ты будешь оправдывать Ужасных Докторов за то, что они с тобой сделали. Это удар под дых. Тео не может ничего сказать, просто погружается в бесполезное, ошеломленное молчание, наблюдая, как Аида строчит очередную заметку на своей странице.  — Это сложная для понимания динамика. Ты был достаточно юн, чтобы считать их людьми, которые тебя воспитали, которые тебя обеспечивали, — говорит она, — Но в то же время претендуешь на такую ​​независимость, как ребенок, что не хочешь предполагать, что они использовали твоё доверие.  — Да, — вздыхает Тео, уставший от одной только мысли о том, чтобы копать глубже в своем когнитивном диссонансе. Это кажется опасным, быть таким открытым. Ее проницательность ощущается как клеймо, как доказательство того, что он сломанная вещь.  Ее голос звучит слишком мягко, когда она говорит: — Ты был ребенком. Они предложили тебе то, за что ты благодарен: твою идентичность как оборотня. Это вполне понятно. Но похоже, что они также манипулировали тобой и принуждали тебя причинять боль близким тебе людям. Эти два понятия не являются взаимоисключающими. Он моргает и молчит, пытаясь взять себя в руки.  — Как ты ушёл от них?  Он качает головой и говорит: — Я этого не делал. Они были убиты.   — Так что ты был предоставлен сам себе. Это было для тебя облегчением? — Не успел задержаться достаточно долго, чтобы узнать, — выдыхает Тео. Чувствует себя больным, неустойчивым. Сердце колотится в груди, как будто ему там не место.  Что заставило тебя уйти?  Все еще потихоньку собирает вещи воедино. Он задается вопросом, похоже ли его повествование на одну из тех красных ниточных карт расследований, разрозненных зацепок и запутанной цепочки событий, связывающих их вместе.  Тео услышал вопрос, да. Но его лицо горит, а грудь сдавлена, и он молчал достаточно долго, чтобы Аида, похоже, пошла на попятную.  — Тебе не обязательно отвечать на вопросы, о которых тебе неудобно говорить, хорошо?   Он смотрит на часы. Осталось четыре минуты. У него не осталось слов, чтобы рассказать о том промежутке времени между крахом его планов и возвращением, не говоря уже о способности втиснуть его в несколько минут.  Он проводит рукой по лицу, пытаясь придать своему выражению менее расстроенное выражение.  — Да, хорошо, — вздыхает он, — Я правильно всё делаю? Просто он не совсем уверен, что должен чувствовать себя хуже, чем когда вошел, вот и все.  Аида приподнимает бровь. — Что ты имеешь в виду? — Я не знаю. Я признался в нескольких убийствах за последний час, я почти уверен. Ты собираешься донести на меня в полицию или что-то в этом роде?  При этом замечании ее губы изогнулись в усмешке.  — Ничто из того, что ты мне скажешь, не уйдет из этой комнаты, — успокаивает она, — И наше соглашение о конфиденциальности означает, что я не обязана сообщать обо всем, что ты сказал, особенно о прошлых нарушениях. — Мне повезло, — бормочет он.  Консультант смотрит на свои наручные часы, а затем снова на Тео и говорит: — Похоже, мы подошли к концу нашего сеанса.   — Ага, — соглашается Тео, ерзая на своем месте, — Что теперь?   Он почти ожидает, что она швырнет ему в лицо страницу из своего блокнота: «Настоящим диагностирую у тебя внутреннюю испорченность, состояние неизлечимое». — Я думаю, тебе было бы полезно начать приходить еженедельно. Что думаешь?  — До каких пор? — спрашивает он.  — Нам не нужно устанавливать для этого точные сроки, — говорит она, — Соответствует ли твоему графику тот же день и время на следующей неделе?   Он даже не может представить, что снова скажет все это дерьмо вслух, но все равно кивает. Голос не более чем неохотный вздох согласия, прежде чем он обменивается прощаниями и направляется к двери.  * Тео окутан собственным унынием, когда он возвращается домой, в оцепенении сидит за ужином и вскоре после этого удаляется в свою спальню. Лежит в постели, натянув одеяло до подбородка, и слушайте, он не дуется. Он не дуется. Но за час он рассказал о себе незнакомцу больше, чем, наверное, за всю свою жизнь. Ему позволено чувствовать себя немного раздраженным, как будто он сказал слишком много.  Лиам без предупреждения вбегает в его комнату, но звук его шаркающих шагов по коридору в любом случае был достаточным привлечением внимания. Он перекинул рюкзак через плечо, прошел в комнату и плюхнулся на стол Тео. Достает несколько тетрадей и карандашей и начинает работать. Тео слушает тихий голос Лиама, пока тот записывает испанские спряжения в домашнее задание, бормоча произношение себе под нос.  Intento, intentas, intenta, intentamos— Он кажется недостижимым здесь, на другом конце комнаты, недостаточно близко, чтобы Тео мог к нему прикоснуться. И, ладно, может быть, это заставляет Тео немного надуться. Он садится, тихо прочищая горло.  — Ты можешь прийти сюда поработать, — бормочет он, — Я имею в виду, если хочешь.   Его ладонь прижата к покрывалу, пальцы скользят по тому месту, где он хочет видеть Лиама, как приглашение. Младший мальчик подчиняется, неся свою школьную работу к кровати, на которую он падает животом вперед. Тео испускает удовлетворенный вздох.  Cambio, cambias, cambia— Тео прямо не упоминал о своей встрече с Аидой. Только сказал Лиаму, что сегодня он не сможет отвезти его домой после школы. Однако Лиам довольно хорошо научился складывать вещи самостоятельно.  Это, а также берёт во внимание тот факт, что он прекрасно осознает, что жизнь Тео состоит из школы, работы, стаи и самого Лиама. Любые отклонения обязательно будут замечены. Лиам не интересуется сеансом, за что, как полагает Тео, он ему благодарен. Просто оглядывается и тихо спрашивает: — Ты собираешься сделать это ещё раз?  — Да. Думаю, да.   Лиам кивает, возвращаясь к своему заданию. Но мягкая улыбка скользит по его губам, прежде чем Тео снова смотрит на его профиль.  Siento, sientes— Он останавливает чтение и спрашивает: — С тобой все в порядке?   — Да, просто устал.  Лиам опирается на локоть: — Хочешь пойти спать?  Но он уже устраняет небольшое пространство между ними еще до того, как будет произнесен ответ.  — Не знаю, смогу ли я заснуть, — бормочет Тео. Лиам придвигается ближе, опуская голову на грудь Тео. Их руки лениво переплетаются.  — Это нормально. Мы можем бодрствовать вместе.