Handle With Care

Как это называется? Божественное возмездие, действие второе. Долгожданное продолжение Святой Тары и ее циклического наказания ее младшего брата-еретика. Если бы она только могла видеть его сейчас, привязанного к стулу в этом месте, которое он ненавидел бы называть домом. Хлипкие ограничения, тонкие цепи. Что-то, через что Тео мог бы легко прорваться, если бы не катетер, вставленный в сгиб его локтя. Маленькая капельница неизвестного происхождения, распределяющая Плохие Вещи по голодным венам. Оставляет странный холод внутри него, выраженная летаргия сковывает его мышцы. Тео не уверен, что он сможет собрать силы, чтобы выпустить когти, если бы захотел, прямо сейчас.  Но он хорош в этом. У него было много практики исполнения роли подчиненного тела. Тела покорного. Тела сдержанного.  — Это было очень любезно с моей стороны, признаю, заставить одну из гончих принести какую-то одежду, — хвастается Монро, садясь на край смотрового стола. Не слишком близко, прямо у края обессиленных ног Тео. Как будто она боится подойти ближе, — Я уверена, что это и так достаточно унизительно для тебя, знать, что ты единственный человек в стае, чье исчезновение не вызовет никакой тревоги. Он подавляет водоворот беспокойства, играя роль податливого тела, прежде чем он даже проснулся от своего наркотического сна. Так было раньше, напоминает он себе. Может быть, мы никогда не забываем старые способы существования полностью. Что бы на Тео ни было надето, оно колючее и незнакомое. Однако его голова не совсем сотрудничает с его желанием опустить взгляд и посмотреть. Он только надеется, что это нормальная одежда.  — Но это позор. Я бы предпочла захватить хотя бы одного из людей. По крайней мере, было бы ощущение срочности их спасения, — вздыхает Монро.  Тео не безрассуден сверх меры. Он сделал это — побежал без своих партнеров по слежке, с определённым мотивом. Монро хочет Скотта. И как бы Тео ни не понимал ее неумолимую одержимость истинным альфой, он с радостью разрушит ее маленькие планы, предоставив ей противоположность того, чего она хотела.  И если они играют умно, то, он надеется, Скотт и Стайлз пойдут за подкреплением, прежде чем вернуться и прийти ему на помощь, а не ворвутся импульсивно туда, где они, вероятно, будут в меньшинстве. В противном случае, его маленькая игра в одиночные догонялки была бы напрасной.  Слова Тео звучат липко, когда он говорит: — Это та часть, где ты пытаешься заставить меня чувствовать себя плохо? Острая хищная ухмылка на лице охотницы. Значит да. Смерть от плохих чувств, как трагично. Но он покидал сеансы терапии, чувствуя себя более расстроенным, чем сейчас.  — Или, подожди, ты скажешь мне, какой у меня был бы потенциал, если бы я не был таким перебежчиком. Великий злодей, и все такое. Как меня там, среди хороших парней, не ценят, — фыркает он, издеваясь, — Мы могли бы составить идеальную команду, ты и я.  Улыбка сменяется презрительной усмешкой, и Монро встает, подходит к капельнице и увеличивает поток.  Тео моргает сквозь дымку усталости. Пытается перечислить свои симптомы. Тупое давление в затылке, сухость во рту, головокружение, приглушенные чувства, тошнота, общее недомогание. Все признаки указывают на аконит. Но есть что-то еще. И это не мое-внутреннее-животное-подавленно слабость, истощающая его мышцы, это мое-тело-чувствует-себя-спящим-в-то-время-как-я-полностью-бодрствую слабость. Это другое. Ощущение, как от плохих воспоминаний, как от пробуждения от анестезии раньше, чем ожидалось.  — Даже твои способности приносят больше проблем, чем пользы. Я бы не стала тратить весь свой волчий аконит на что-то настолько слабое и недееспособное, — заявляет Монро, проследив за взглядом Тео на капельницу.  Это не ртуть, поскольку он не чувствует, что умирает, и металлическая кровь не льется из каждого отверстия. Хорошо. А концентрация волчьего аконита достаточно низкая, чтобы он не кашлял черной дрянью. Просто чувствует себя плохо. Все требует немного больше усилий, чем нужно бы.  — Яд канимы, — через мгновение догадывается Тео. Это объяснило бы, почему самый большой жест, который он может изобразить в данный момент — это закатить глаза.  — Ты прав, — кивает Монро, — Невероятно, какие ресурсы у тебя есть, когда ты становишься лицом общенационального движения и не только.  — Ты имеешь в виду, когда твоё лицо на фотографиях разыскиваемых преступников по всей стране и за ее пределами. В последний раз, когда я проверял, у тебя даже не было свободы передвижения без слежки.  Охотница не удостаивает насмешку Тео ответом. Она добавляет: — Волчий аконит обладает естественным седативным эффектом. Твоё тело... ну, тело настоящего оборотня, захочет потерять сознание, сберечь энергию. Мы противодействуем этому, отсекая его кардиостимулирующими препаратами.  Отсюда его поистине прискорбная неспособность проспать все это дерьмо.  Тео протягивает слова, без малейшего раскаяния человека, торгующегося со своим похитителем: — Угу. Знаешь, тебе придется постараться немного сильнее, чтобы убить меня, да? Если только ты не планируешь заболтать меня до смерти. О, как же жалко было бы, если бы это и был её план. Однако эта тянущая боль и сопровождающая ее неумолимая слабость, словно каждая клетка его тела замедляется до полной остановки, близко ко второму варианту. Что-то в лице Монро треснуло, возможно, осознание того, что она задержала не только наименее желанного члена стаи, но и, возможно, самого раздражающего. Увы, это не ее счастливый день.  Она прищуривается, подходя ближе: — Неправильно. Слишком много яда канимы в твоей крови, и твоя кровеносная система откажет. Твоя диафрагма будет парализована, и хотя это маленькое украденное сердце в твоей груди может попытаться продолжать биться, оно в конечном итоге тоже остановится. Ты просто задохнешься.  Хорошо, Тео уступит. Это звучит немного более жалко, чем смерть от утомительного разговора. Он говорит себе, что его молчание вызвано упрямым безразличием, а не потому, что коктейль из яда в его крови начинает действовать на него, из-за чего его рот теряет координацию. Не потому, что Монро поднимает темы, о которых он не хочет говорить.  — Но это милосерднее, чем, я думаю, ты заслуживаешь, Тео, — вздыхает она, покидая его поле зрения и пересекая комнату.  Страх, который проскальзывает в глубины его сознания в ее отсутствие, вне его контроля. Трепет от того, чего он не может увидеть. Например темные углы комнаты. Невидимое пространство позади него и невидимые частоты. Полусформировавшаяся вера в то, что следующим, что он увидит, будут люди, которые его создали.  Возможно, это могло бы сломать его. Старые враги объединяют силы с новыми. Он думает, что это может его сломать.  Монро возвращается с кинжалом в руке, поверхность которого осыпана мерцающим порошком, который, как он предполагает, является аконитом.  — О, пытка? — задыхается он, неподобающе жадно и отчаянно, словно вспоминая, что нужно дышать, — Ты сегодня раскатываешь красную дорожку, а?   У него кружится голова. Это бред, это облегчение. Это тот факт, что он имеет дело с человеком, который тонко скрывает свой страх перед ним, а не с Ужасными Докторами, которые ничего не боялись, только знали, как внушить страх. Здесь, в этом месте, где он научился быть плохим, делать плохие вещи, где он привязывал своих жертв к столу и учил их страху на конце клинка или пары когтей, на этот раз он становится жертвой. Монро приближается с кинжалом, и он думает, что знает эту часть. Знает, что будет дальше. Он даже не вздрагивает, когда она прижимает лезвие к его животу, хотя его заторможенное тело не смогло бы вздрогнуть.  Она медлит. Убеждается, что он чувствует каждую секунду, как нож пронзает плоть, пронзает мышцы, пронзает органы. Она хочет реакции, но он не может дать ей ее. Не тогда, когда он все еще выигрывает время для остальных. Не тогда, когда она еще не заслужила реакции.   — Ой, да ладно... ты запачкаешь мою новую одежду, — почти хнычет он, криво и невнятно. Нож, поворот. Монро бросает на него взгляд, который говорит: Ты разве не знаешь, что причиняешь боль только себе? И бесстрашный, затуманенный болью взгляд, который она получает в ответ, шепчет: Я знаю, я знаю, разве ты не видишь, как я в этом хорош? — Жаль. Монро увеличивает капельницу. Зрение Тео колеблется. Она говорит, но смысл слов ускользает от него, звуки стираются в словесную труху. От одной этой мысли у него сводит желудок.  В какой-то момент Монро уходит, а в какой-то момент возвращается. На этот раз в руке дубинка с шипами. У Тео нет времени думать о том, как неприятно выглядит оружие, прежде чем оно пронзает его бедро. Он даже не может корчиться в агонии в ответ. Он не уверен, приносит ли это облегчение или бесит. Есть что-то тревожное в том, что ты чувствуешь огромную боль, а твое тело не может отреагировать. Он испытывает недовольство. Монро знает это. Вот почему она внимательно наблюдает за его лицом, пытаясь увидеть, что он это чувствует. Возможно, тонкая линия его губ — это признак. Она вытаскивает дубинку, протыкает ею другую ногу. Это тяжелая работа — поддерживать дыхание ровным.  Боль делает с мозгом странную вещь. Заставляет его хотеть вытекать из ушей, выпутываться из тела любыми необходимыми способами. Но Тео не совсем овладел искусством церебрального разжижения. Разум блуждает как механизм преодоления. Пытка, думает он. У него есть воспоминание, нечто более приятное, чем это. Принцесса-невеста. Он думает о том, как оделся Ужасным пиратом Робертсом на Хэллоуин в третьем классе, махал фальшивым мечом и произносил фразы вроде: Я могу справиться с любыми пытками, прежде чем он даже понял, что это значит. Думает о том, что Тара должна была быть Лютиком, но вместо этого в приступе гнева походила на Иниго Монтойю. Ему хотелось бы сказать ей сейчас, как здорово, по его мнению, это было. Он желает, чтобы теперь она могла нарядиться кем угодно, только не мстительным трупом.  Монро снова вытаскивает шипастую дубинку, наблюдая за блеском покрасневшего скользкого металла под мерцающими огнями. Кусочки его плоти и тканей прилипли к шипам. Тео улыбается, дрожа и слабея, что-то вроде самобичевания. Она ненавидит это, думает он.  Так что это будет пытка. * — ...ты убил моего отца, готовься умереть!   Тара приставляет свой пенопластовый меч к шее соседа, когда Тео, одетый как Ужасный Пират Робертс, вваливается на крыльцо с тыквенным ведром в руке. Предлагает вместо этого классическое «сладость или гадость». Он обнаружил, что это так эффективно для получения больших шоколадных батончиков.  Они идут дальше, и Тара спешит, заметив на лужайке перед домом в конце квартала дом с особенно привлекательными украшениями.  Тео пытается не отставать, но роботизированная модуляция его имени звучит из кустов в нескольких шагах позади него. Он останавливается на месте, оборачивается и видит троих взрослых в костюмах, которых он не узнает. Они страшные. Страшнее, чем костюм оборотня Стайлза, а он думал, что это довольно страшно. Жуткие металлические маски с трубками и шестеренками. Длинные плащи.  Вот снова его имя, грохочущее сквозь кусты. Он подпрыгивает, ведро выскальзывает из его пальцев на бетон внизу. Черная бандитская маска сползает ему на глаза, и его крошечные руки в перчатках торопливо натягивают ее обратно. Ничего. Никаких высоких мужчин в странных масках. Может, это были просто еще одни выпрашивающие сладости люди.  Ужасный пират Робертс хватает свое ведро и мчится с ним по кварталу, пытаясь догнать свою старшую сестру-мечницу, прежде чем она начнёт угрожать смертью другому ничего не подозревающему домовладельцу, убившему ее отца.  * Монро, должно быть, переусердствовала в своей резке и рубке, и Тео не может сказать, что он зол на это. Дала ему отдохнуть, он использует этот термин щедро, без ее насмешек. Взгляд вверх говорит ему, что капельница тоже уменьшила поток. Как мило с ее стороны.  — Ага, ты проснулся, — усмехается она, отталкиваясь от стола, на который опиралась, — Я хотела спросить, Тео, каково это — вернуться в свои старые места обитания?   Раньше он называл это место своим домом. Место, где он был создан, место, которое он покинул на долгие годы, место, куда он вернулся мальчиком, гораздо большим, с более коварными намерениями. Место, где он сейчас.  Голые стены и запустение. Медицинское оборудование, клинические удобства.  Он пытается этого не видеть. Это прошлое. Вместо этого он пытается вспомнить, что теперь у него есть настоящий дом, и он находится не здесь, и он не холодный, и в нём нет трех врачей, которые только и делают, что выражают свое разочарование в нем, там есть три человека, которые говорят: добро пожаловать домой, и как прошел твой день, и я горжусь тобой.  — Отлично, — лжет он, — Но было бы намного лучше, если бы тебя здесь не было.  — У них весьма впечатляющий послужной список, у Ужасных Докторов. Жаль, что единственный остаток их наследия — это ты, — комментирует она.  Похоже, они потерпели неудачу. Забавно, как это работает. Приятно знать, что Монро провела свое исследование, крадучись по скрытым местам, выжидая время и скрываясь. Даже если это неправда.  — Ты стала жертвой зверя, которого они вернули, мне трудно поверить в то дерьмо, которое ты изрыгаешь, — указывает Тео, переводя взгляд на маленькую фреску за обветшалой стеной в другом конце комнаты. Монро следует за этим взглядом. Словно переживая воспоминание, ее пальцы скользят по изуродованной коже на шее, — Если уж на то пошло, ты должна ненавидеть их даже больше, чем я.  Они косвенно сделали ее такой: раненой, находящейся на постоянной тропе войны. Лично превратили Тео в это: пугливое животное, всегда устремляющееся к опасности вопреки себе. Может, она такая же мазохистка, как и он, заперлась в этом месте, где был создан ее кошмар.  Тот же острый взгляд возвращается, на этот раз холоднее.  — Хм. Я не думаю, что ты их ненавидишь, Тео. На самом деле, я думаю, ты на это не способен. Они многому тебя научили, но никогда не учили тому, как идти против них, не так ли?  Он по умолчанию молчит. Он всегда был хорош в этом. Взгляд вниз на колотые раны на ногах. Заживают медленно, но достаточно, чтобы что-то значить. Достаточно, чтобы дать ему выход. Он чувствует себя менее застрявшим на месте, по крайней мере. Кинетическая энергия живет где-то в его мышцах.  — Не знаю, почему ты так думаешь, — бурчит Тео, отвлекаясь. Он пытается выпустить коготь, пытается заставить свое тело подчиниться своей воле, хоть раз.  — Потому что без них ты никто.   Он не хмурится, а только удваивает свои попытки заставить что-то работать. Он потеет от усилий, прилагаемых для того, чтобы выпустить один коготь через кончик пальца. Он потеет под ослепительной честностью этих гребаных верхних светильников. Это унизительно. Почти.  — Ах, ах, ах, — смеётся Монро над его плохо скрываемыми усилиями. — Мы не можем позволить тебе сделать что-нибудь опрометчивое, не так ли? Она подходит. Капельница, трубка, катетер.  И он сдерживает стон, зарождающийся в его горле. И он тонет. И слова застревают в его горле. Монро уходит с его обзора налево и возвращается, держа в одной руке верную шипастую дубинку, а в другой — кинжал.  — Итак, где мы остановились?  Это место, где он никогда не принадлежал себе. * — Ты смотришь слишком глубоко в прошлое, — говорит Аида.  Тео хмурится, скрещивая руки на груди, и спрашивает: — Что это должно означать? — Каждый думает, что он в какой-то степени подвел себя в детстве, часто потому, что в детстве он представлял себе будущее в качестве королевской особы, супергероя, рыцаря, кого угодно, — поясняет она, — Позволь мне сказать тебе кое-что: ты можешь никогда не стать этим героем, ладно?   Он хотел быть диким чудовищем. Астронавтом. Человеком-пауком. Ребенком.  — Но если ты можешь вспомнить себя несколько лет назад. Или даже прошлый год, если тебе так легче... Это. Он только начал распутывать свое запутанное десятилетие дерьма и преступлений. Несколько лет назад он был клубком злых и гнилых тварей в образе мальчика, называвшего себя вундеркиндом.  — ...подумай, что бы сейчас сказал о тебе тот парень. Сделай так, чтобы он тобой гордился. О.  Это освобождает что-то в его груди и заставляет его щеки гореть так, как ему не нравится. Он вынужден отвести взгляд в окно, потому что боится того, что Аида может увидеть в его выражении. Грусть. Может быть, и некоторое удовлетворение. Незаконченная вещь, но она уже в процессе.  — И ты помнишь, как мы говорили об этом цикле боли, да?   Тео кивает, снова переводя взгляд на терапевта.  — Иногда частью ощущения, что ты заставил себя прошлого гордиться тобой нынешним, является возмещение ущерба, — говорит она, — Возможно, тебе захочется собрать всех, кого ты обидел, и извиниться за каждый плохой поступок, который ты совершил. Но ты не сможешь. Перед некоторыми, конечно, но не за всё, не перед всеми. Не после десятилетия мимолетности, оставившего после себя лишь след разрушений и мертвых тел.  Аида продолжает: — Но ты можешь измениться. Ты изменился, правда? Кивок, на этот раз более неуверенный.  — Это то, чем можно гордиться.  * — Тебе интересно, где они, не так ли?   Туманный взгляд Тео останавливается на Монро, вернувшейся в его поле зрения. На этот раз у нее в руке пистолет. Он готов поспорить, что это для галочки, что на самом деле она им не воспользуется. Слишком много шума отдается от этих старых стен.  — Не понимаю, зачем им тратить время на поиски и спасение. Они? Они пришли из мифа, из истории, из легенды. А ты — ты пришел из лаборатории. Этой, — лепечет Монро, останавливаясь, чтобы посмеяться, — Ты сверхъестественная версия ГМО, не так ли?   У него ватный рот. Голова слишком тяжела на плечах, как будто он больше болванчик, чем живой мальчик. Но нельзя, чтобы Монро узнала об этом. — Твои злые монологи с каждым разом становятся все лучше и лучше. Ты репетируешь их, пока меня нет? — хрипло говорит Тео, уголки его губ приподнимаются.  — Ты шутишь, но твоя защита ослабевает. Ты отказался от идеи того, что они придут спасти тебя, не так ли?  Он этого не сделал. Даже если это похоже на ожидание чертового Годо. Но если у стаи Макколлов по какой-то причине внезапно вырос коллективный костяк, они научились твердо стоять на ногах и перестали рисковать своей жизнью из-за глупого дерьма — Тео — тогда это хорошо для них.  Но Тео почти уверен, что существует определенная бета, которая, вероятно, убьет его даже за то, что он считает свою жизнь «тупым дерьмом». В любом случае, то, как Лиам набросится на него после того, как он выйдет отсюда, вероятно, хуже, чем все, что могла бы сделать Монро. И он будет рад принять это.  Лиам. Да. Он думает, что этого может быть достаточно, чтобы вытащить его отсюда.  — Если бы ты действительно верила, что я такой одноразовый, — бормочет он, — Ты бы не стала это так затягивать.   Монро хмурится: — О, ты устал? Мне очень понравилась твоя компания. Ты становишься заметно менее стойким, когда отключаешься, знаешь ли. Так я могу сказать, что ты чувствуешь больше, чем показываешь. — И все это время я был по большей части парализован, но ты не подходишь ко мне слишком близко, — отвечает он, подавляя инстинктивный, едкий стыд перед перспективой чувств. Он больше не должен быть таким, — Я могу сказать, что в глубине души ты все еще боишься.  Он попытался вызвать в своем тоне хоть каплю сочувствия, но она потерялась в переводе между его вялым языком и летаргическим ртом. Глаза охотницы сужаются, челюсти сжимаются. Пойманное выражение. Но у Тео есть импульс, так почему бы не продолжить. Шестеренки в его голове продолжают вращаться, даже если дальше ничего не будет.  — Это больно? Знать, что почти весь город двигается дальше, пережил эту трагедию? Все кроме тебя? Это не очень хорошая тактика, учитывая, что дуло пистолета прижимается к его виску. Холодное, жесткое и неумолимое, как и все остальное в этом месте. Трудно не заметить, как дрожит рука, держащая его. Ярость, а не страх. Хотя эти два понятия часто неразрывно связаны.  — Тамора, тебе действительно стоит научиться контролировать свой темперамент. Это может однажды доставить тебе неприятности, — фыркает Тео, — Говорю по собственному опыту.  Резкий, негодующий вздох. Тео ошибался. Монро использует пистолет. Однако никакого нажатия на спусковой крючок. Вместо этого пистолет выбивает из него все дерьмо. Бессознательное состояние приветствует его.  * Трещит рация. Тео не видит, но слышит. Потрескивающий зов: Пришли, Монро? Слышит торопливые шаги, которые следуют за этими словами. Слышит искаженное сообщение на другой линии. Видит, как Монро подходит ближе. Она ухмыляется, это никогда не было к лучшему. Она смотрит вниз. Внизу, в груди, запоздало понимает Тео. Он видит только рукоять воткнутого туда кинжала. Оставила намеренно. Оставила для этого момента.  Монро вырывает его из грудины. Кровь струится из раны, как патока, как будто даже его кровотечение было остановлено. Она уходит. С глаз долой, но не из мыслей.  Он спит.  * Следующее пробуждение не такое легкое, как все остальные. Тео дезориентирован и вялый, не знает, как долго он здесь. Кажется, что уже целую вечность. Должно быть, целую вечность. Он больше не может поддерживать видимость невосприимчивости к неприятным последствиям потери крови, аконита и паралитического яда. Его одолженная одежда липкая и влажная от всей надежды, которую он потерял. Влажный кашель вырывается из его губ и переходит в слабое хныканье. Каждый вдох хрипит в его груди, кажется, его отягощают неспособные легкие. Он больше не чувствует себя отделенным от своего больного тела, он чувствует себя пойманным в него. Подвержен опасностям отравленной плоти. Жизнь иногда делает это. Разрывает тебя на части. Превращает тебя в какую-то безнадежную, кровоточащую тварь. Однако в его страданиях нет ничего божественного. Уже есть святой Тео, замученный за гораздо более благородные цели, чем эта глупая сверхъестественная вражда. Хороший для того парня. Монро не находится в поле его зрения, и он лениво размышляет, не улизнула ли она, намереваясь снова избежать захвата и оставить его здесь, чтобы его нашли члены стаи. Это не если его найдут, напоминает себе Тео. Это когда. Это скоро. Он надеется, что скоро.  Сзади раздается шаркающий звук, но это не уверенные шаги опытного охотника. Опасливые шаги приближаются. — Привет? — говорит он, вздрагивая от того, как его голос надламывается.  Сверкающие голубые глаза приветствуют его, когда волк с длинными, всклокоченными светлыми волосами и грязными щеками подходит ближе. Это что-то новое. Он пытается стряхнуть часть этой безжизненности, вернуть свои мысли в движение.  — Эй, — хрипит Тео, — Я ранен. Можешь ли ты высвободить меня отсюда?  Это глупый вопрос, но это первое, что приходит на ум. Даже если волк согласится и снимет с него оковы, Тео уверен, что он не способен сделать ничего большего, чем он сейчас — сидеть, истекать кровью, дышать.  — Я не могу, — шепчет она. Что-то сожалеющее в ее тоне.  — Потому что ты работаешь с Монро? Почему? — спрашивает он, пытаясь казаться менее слабым и более требовательным, — Она нас ненавидит, ты же знаешь это.  Напряженный взгляд пробегает по ее чертам, но она не отвечает. Он может читать между строк. Она не добровольный помощник Монро, это точно.  — Моя стая, они помогут вам. Нас много. Мы можем работать вместе и превзойти ее численностью. Это, вероятно, трудно продать за правду, учитывая, что «многие» члены его стаи еще не добрались сюда, чтобы спасти его задницу, но это лучше, чем объединить усилия с кем-то, кто почти гарантированно убьет тебя, как только ты выполнишь свою задачу.  — Она убьет вас, что бы она ни пообещала, — выдыхает он. — Она убьет нас всех. Мы должны работать вместе. Это нечестно. Когда он наконец взял себя в руки и стал кем-то другим, а не мальчиком, одержимым болью, злом и обидой, только для того, чтобы у него отобрали эту жизнь. У всех их.  — Пожалуйста, — добавляет он. Тон его голоса честный, отчаянный и одурманенный.  Долгий, тихий момент тревожного созерцания. Тео почти думает, что убедил ее. Она делает шаг вперед, теребит иглу, прикрепленную к его локтю, и следует по трубке до источника. Пакет для капельницы. Бросает последний виноватый взгляд на милого маленького заложника. Она регулирует подачу капельницы. Устойчивое течение яда, Тео не уверен, что на этот раз его остановят. Все равно что пытаться вылить в него весь пакет. Он хочет спорить. Ему хочется плакать. Он хочет больше не чувствовать, как эта тяжесть тянет его вниз.  — Мне жаль. Мы не можем рисковать, — бормочет она, снова заходя в темноту, которую он не может разглядеть.  А Тео остаётся, чтобы разрушаться изнутри. Мысленно содрогаться от ужаса.  * Теплые руки, как самая большая мечта. Непослушные конечности держат осторожно. Слезы дождя и забытый комфорт. Этот сон менее изнуряющий. Пахнет насыщенно и сладко.  * Другой смотровой стол, на котором он просыпается. Другой, но знакомый. Клиника, часть его стаи столпилась вокруг Тео, когда он приходит в сознание, не в первый раз за эту ночь. День. Сочетание того и другого. Часы на другой стороне смотровой комнаты показывают почти пять утра, были сумерки, когда Тео, Скотт и Стайлз отправились в лес. Это была долгая ночь, превратившаяся в день.  На этот раз он подключен к, по-видимому, менее вредящей капельнице. Хорошо. Чувствует себя немного пережеванным, с тяжелыми конечностями и болью во всем теле. Как будто у него действительно адское похмелье. Он предполагает, что это хорошо, учитывая все обстоятельства.  Остальная часть группы выглядит плохо, мягко говоря. Усталые, измотанные и избитые до мозга костей. И он беспокоится за них, правда, но, возможно, это говорит о том, что первые слова, слетевшие с его губ, были... — Где Ли… — Твой парень снаружи пытается убить моего парня за то, что он позволил тебе попасть в ловушку. Мейсон там играет роль посредника, — перебивает Малия, кивая в сторону выхода.  — Оу. Вы все выглядите дерьмово, — ворчит Тео, с трудом заставляя себя сесть. Вырывает капельницу, даже не вздрагивая.  — Ага, кто бы, блять, говорил, — ворчит Алек. На мгновение кажется, что он хочет ударить Тео по руке, но отшатывается, как будто химера — самая хрупкая вещь. От этого становится гадко. Вместо этого он бьет Алека по плечу, просто чтобы вызвать у парня улыбку. Это слабый удар, но он будет винить в этом отсутствие контроля над моторикой после паралича.  Он спрашивает: — Что произошло? — Что произошло? Просто, понимаешь, весь город погрузился в хаос, — резюмирует Стайлз, проводя трясущейся рукой по волосам. У него темные круги под глазами, которые соперничают с настоящими синяками.  На вопросительный взгляд Тео человек поясняет: — Мы со Скоттом отправились спасать твою тупую задницу, — вздыхает он, бросая слабый взгляд на химеру, — О чем, кстати, ты, черт возьми, думал?   Тео хотел бы думать, что за всем этим раздражением скрывается некая ласковая забота. Он пожимает плечами. — В любом случае, те офицеры по контролю за животными — те самые, которые, вероятно, заметили тебя, начали преследовать нас. Должно быть, это были последователи Монро. Нам пришлось удрать на джипе и поехать в полицейский участок, чтобы вызвать моего отца и Пэрриша для подкрепления.  — Алек и я встретили их там. Участок попал в засаду оборотней, у нее их больше, чем мы думали, — продолжает Малия.  — Больница тоже. Мелисса взяла с собой Лиама, Хейден и меня, чтобы помочь еще до того, как мы узнали, что тебя схватили, — добавляет Кори, — Все службы экстренного реагирования были завалены звонками об увиденном. — Вот почему нам всем потребовалось так много времени, чтобы добраться до тебя. На нас нападали со всех сторон, — объясняет Стайлз. Тупик со всех сторон. Если бы Скотт и Стайлз прорвались через охотников-в-маскировке Монро, у нее было бы численное преимущество на ее стороне и легкий доступ к парню на первом месте в ее списке убийств. Но они собирались позвать подкрепление, занятые своей спасательной миссией по спасению импульсивной-химеры, что позволило ей развернуть своих маленьких пехотинцев-оборотней по всему городу, пока они были отвлечены. Тео будет наслаждаться тем фактом, что он был хотя бы немного прав в своей догадке — им было бы несколько хуже, если бы Стайлз, Скотт и он вместе были пойманы офицерами по контролю за животными. Меньше контролируемого ущерба в других местах.  — По крайней мере, в этом городе гораздо больше людей, которые верят в оборотней. И это, наверное, мягко сказано, — предполагает Хейден. Скотт и Мейсон тащатся обратно в клинику, выглядя должным образом отчитанными. Ошеломленные выражения смягчаются при виде очнувшейся химеры.  — О, слава богу, — выдыхает Мейсон, — Лиам… — Ты не можешь так поступать, ладно? Все могло быть гораздо хуже, Тео, — заявляет Скотт, шагая вперед.  Тео морщится и говорит: — Я просто пытался... — Защитить меня. Нас. Я знаю, — прерывает его Скотт.  И даже если это правда, Тео не уверен, что сможет сказать это вслух. Слишком честно. Слишком много глаз смотрят на него.  — Но в следующий раз позволь и нам защитить тебя, — заканчивает альфа, его темные глаза полны искренности и сожаления.  Тео не знает, что на это ответить. К счастью, в этом нет необходимости, поскольку дверь клиники распахивается и раздаются сердитые шаги. Лиам замирает в тот момент, когда входит в смотровую, и смотрит Тео в глаза.  — Все вышли, — рычит он с командным тоном в голосе, который заставляет подумать, что он альфа, — Сейчас же.  Оу, думает Тео, теперь у меня проблемы.  Группа уходит. Тео и Лиам, а также, возможно, недосказанные ими вещи остались в прошлом. Прежде чем раздаются слова, Лиам бросается вперед, яростно и настойчиво хватая обе стороны воротника Тео, когда он тянет химеру вперед и вжимается в него. Выдыхает полувздох-полурыдание в грязную, чужую одежду. Злой, отчаянный и почти скорбный, но больше всего облегченный.  Через мгновение Лиам отстраняется, грудь вздымается, глаза наполняются непролитыми слезами, и на это чертовски больно смотреть. Тео думает, что он предпочел бы, чтобы на него кричали, чем смотреть на это. Это испуганное, пораженное выражение лица, словно Лиам думал, что они не смогут провести этот момент вместе.  — Я- — Не надо, — хрипит Лиам, — Просто. Помолчи. Бета проводит рукой по лицу, проглатывая все эмоции, которые извергаются наружу.  — Думаю, я чуть не убил Скотта. Я думаю, что мог бы это сделать, правда. Если бы с тобой не было все в порядке, возможно, я бы это сделал, — выдыхает он.  — Жаль, что я больше не хочу, чтобы ты убивал Скотта, — фыркает Тео, нерешительная улыбка кривится на его губах. Он подталкивает Лиама локтем и добавляет, — Это была не вина Скотта. — И я это знаю, — бормочет Лиам, — Я был так зол. На, блять, на Монро, на тебя, на всё. Мой отец мог пострадать в больнице, а Монро сбежала к тому времени, как мы добрались до тебя, и ты выглядел так дерьмово.  — Прости меня, Ли. — Ты всегда говоришь это! Но потом ты идешь и делаешь глупости, будто ты непобедим, и я просто… ты не сможешь извиниться, если ты… — Лиам устало вздыхает и качает головой, — У тебя есть стая. Мы сражаемся вместе. Ты не… тебе больше не обязательно быть приманкой, ладно?  Он кивает. Выращивает эту мягкость где-то глубоко внутри себя.  * Тео не уверен, что ему позволено чувствовать себя таким утомленным после нескольких часов полубессознательного состояния, но, похоже, от его кровати исходит гравитационное притяжение, как только он смотрит на нее. После душа, после родительских медвежьих объятий, после еще большего количества слез, которые заставляли его извиваться, но также заставляли его чувствовать себя более укутанным заботой, чем, возможно, когда-либо ранее.  Он делает шаг вперед, затем останавливается. Оглядывает четыре стены своей спальни. Большой Пес. Одежда, которая, кажется, передвигается туда-сюда между его шкафом и шкафом Лиама. Книги. Одна из бюллетеней по контролю за животными, которую Тео украл и приклеил к стене, потому что он считал это забавным. Кружка из Калифорнийского технологического института, которую Дэвид купил ему. Полароидный снимок стаи, сделанный Дженной на мгновенный фотоаппарат Кори в последний раз, когда они тусовались без опасности, маячащей на горизонте. Здесь дом, думает он. Он не в пустых стенах и заброшенности. Чувствует себя глупо и тепло от этой мысли.  — Хэй, — шепчет Лиам, присоединяясь к Тео в комнате и закрывая за собой дверь. Ноутбук в руке. Он кажется менее нервным, чем раньше, менее охваченным тревогой, переходящей в гнев, — Ты все еще хочешь посмотреть фильм? Уже поздно. Или, я думаю, рано.  Тео кивает, тащит Лиама на кровать и передвигается на одеялах, наполовину лежащими под ними, пока он не утыкается головой в чужие колени и не обнимает своего волка за талию. Лиам не сразу нажимает кнопку воспроизведения, как будто он предпочел бы оставаться здесь в состоянии комфорта и уверенностью в том, что сегодня тот день, когда они выжили. Маленький кусочек мира посреди беспорядков.  — Я никогда не сомневался в тебе, — бормочет Тео, — Я продолжал думать, что мне следует бояться еще больше, но это не так. Потому что я знал, что ты придешь и спасёшь меня.  Лиам замирает, судорожно вздыхая.  — Конечно я пришёл. Потому что это то, что они делают. Приходят и собирают осколки друг друга.  — Ты безрассудный засранец, — бормочет он в продолжение, слишком любящий, чтобы за этим звучало что-то злое. Тео устало смеется, уткнувшись в бедро Лиама. Он задается вопросом, что произошло бы, если бы Монро, охотники и противоборствующие волки увидели их такими. Два послушных существа свернулись вокруг друг друга, между ними были самые человеческие чувства, которые только могут существовать. Интересно, можно ли до сих пор верить, что в их существовании есть врожденное зло?  Вскоре после начала фильма Тео быстро погружается в дремоту, убаюканный пальцами Лиама в его волосах и смутным ощущением чего-то, что он видел много раз, когда-то давно.  — В тот день она с изумлением поняла, что, когда он говорил: «Как пожелаете», он имел в виду… Лиам наклоняется, целуя край подбородка Тео. Раздается шепот, что-то настолько тихое, что оно не до конца прорывается сквозь полуосознанность Тео.  — Я люблю тебя.