Рискуя (о любви)

Он поднял много шума в Гренландии и, честно говоря, чувствовал себя виноватым. Но впервые ему было приятно находиться в компании людей, которые ничего о нем не знали и ничего от него не ожидали. Не было ни неловкого прошлого, ни неловких чувств. Не было затянувшихся пауз, желания прижаться губами к пульсу на шее. Это было бремя, о возможности существования которого он даже не подозревал. Он ужасно скучал по Баку, но его отсутствие давало определенную свободу. Он наслаждался этим, расслаблялся и завел друга Рики, который угостил его чересчур большим количеством выпивки, что закончилось тем, что он сломал рог единорога. Бивень нарвала. Неважно. Но ощущение свободы вдали от Бака продлилось недолго. Когда он добрался до Англии, мысли о Баке не давали ему покоя. Он думал о том, что хотелось бы показать Баку, что он нашел бы забавным, с кем хотел бы его познакомить. Пустота рядом с ним больше не давала свободы и стала просто пустотой. У Баки не было девушки, которой можно было бы написать, поэтому он писал Баку. Просто маленькая записка: «Добрался до Англии, погода паршивая, пиво теплое». Он отправил ему посылку и попросил передать ее бармену в Гренландии, усмехнувшись своей забаве. Мысль о том, что суровый Бак передаст тому керамического единорога, еще долго вызывала у него улыбку. Он писал кратко, чтобы не написать ничего такого, о чем потом придется пожалеть. Он думал о том, как Бак сказал, что будет скучать по нему каждую секунду. И ему захотелось понять, что именно Бак имел в виду. Что Бак скучал по нему еще до отъезда в Англию, что иногда он скучал по нему даже тогда, когда они стояли бок о бок. Вот такие мысли посещали его. После летной подготовки жизнь в Торп-Эбботс резко изменилась, времени на полеты было мало, зато много бумажной работы. Он проводил время, заполняя отчеты, выпивая и играя в азартные игры с местными жителями чаще, чем следовало бы. Он встретил девушку по имени Лилиан. Она была красивой и веселой, с ней можно было проводить время, к ней можно было прижиматься, с ней он не чувствовал себя одиноким. Но уже через неделю он начал нервничать: сколько можно возиться с парашютами и кислородными масками. Наконец капитан 389-й попросил его занять место второго пилота. На лице Баки появилась легкая улыбка: Я думал, вы никогда не попросите. У него чесались руки, когда он надевал снаряжение для полета, и ему казалось, что с тех пор, как он в последний раз был в воздухе, прошли годы. Он скучал по облакам и свободе, которую ощущал, находясь на высоте 20 000 футов над землей. Это была простая разведывательная миссия. Пролететь над Францией и вернуться с докладом. Ничего сложного. Было бы здорово просто снова подняться в небо. Но все оказалось не просто, не приятно, а ужасно. Загорелся двигатель, и они перешли в пикирование, чтобы потушить его. К счастью, истребители решили, что они снижаются, и оставили их в покое, но как только они выровнялись, истребители набросились снова. Дюваль был ранен, и им требовался новый курс. Он всегда хорошо разбирался в картах, поэтому найти новый курс было несложно, даже под огнем. Он сообщил об этом в кабину. Дюваль слабел, его рука ускользала из груди. Если он не будет давить на рану, Дюваль истечет кровью; если Баки не возьмет на себя пулемет, они все погибнут. Баки никогда не был склонен к компромиссам. Он стащил Дюваля с помоста пулемета и опустил на пол у своих ног. Чтобы управлять пулеметом, ему нужны были обе руки, поэтому он снял сапог и прижал его к ране. Это было не идеально, но он мог стрелять по немцам и не дать Дювалю умереть. Он сосредоточился на этих двух вещах; думать о чем-то другом означало вынести себе смертный приговор. Он даже не знал, сможет ли вернуться с этого задания — как вообще можно выжить после двадцати пяти таких операций? Это было просто чудо, что они вообще вернулись обратно — под зенитным огнем, пулями и истребителями. Ветер свистел в дырах от пуль в самолете, а гильзы, разбросанные по полу, заставляли его ноги подкашиваться. Он старался не думать о Баке, держа руки на кровоточащей груди Дюваля. Наконец они приземлились, и Баки наблюдал, как санитары уносят Дюваля. Он потерял сознание еще над проливом, и Баки не мог его разбудить. Он не мог смириться с мыслью, что этот парень умрет, не дожив до призывного возраста, не говоря уже о том, чтобы погибнуть на войне. Форт над ним больше походил на решето, чем на самолет, и было просто чудом, что они не рухнули с неба, что он не распался на части в тот момент, когда они приземлились. Его охватила волна нежности к этому несчастному израненному В-17, который, по крайней мере, доставил их домой. Он выдохнул, вздрогнув: — Это всегда так? Майор повернулся к нему: руки на бедрах, в глазах пустота, ни малейших эмоций: — Думаешь, что сказать своим ребятам? Он понял. Как, черт возьми, он должен был им это объяснить? Он тупо кивнул. — Ничего не говори. Они сами все поймут. Мы все поймем. Он откусил уголок своей счастливой двойки и подумал, когда его глаза станут такими же, как у майора. *** Он отправился на очередное задание, которое закончилось тем, что экипаж другого самолета-разведчика был вынужден катапультироваться. Он насчитал всего три парашюта, когда горящий самолет устремился вниз. Он не мог думать о том, что может случиться с этими людьми, когда они достигнут земли. Однажды он услышал теорию о коте в коробке: если не открыть коробку, кот будет и жив, и мертв. Пока не откроешь коробку, ответа не будет. Тогда он подумал, что это самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал, но теперь Баки задумался, не относится ли это и к людям. Может быть, эти парни одновременно и живы, и мертвы до обмена военнопленными. Пуля перебила кислородную трубку у их главного пулеметчика, и он потерял сознание. Баки чуть не потерял сознание, пытаясь помочь ему; маска слетела с его лица, когда он потерял сознание, и Баки пришлось забраться к турели, чтобы вернуть ее на место. Турель вращалась вокруг них, как на карусели, и это было бы почти смешно, если бы они не были на грани смерти. В конце концов они оба выжили, а Баки потерял только рукав рубашки. Он пошутил с парнем, что теперь должен купить ему новую рубашку, а тот, смеясь сквозь панику, сказал, что купит ему целую фабрику, если тот захочет. Для Баки рукав рубашки был небольшой платой за спасение жизни этого парня и его улыбку. На допросе он откусил еще один уголок от своей счастливой двойки. Два уголка за две посадки. Бак посмеялся бы над его суеверием, но Баки не собирался рисковать. Бак прибудет через три дня, и к тому времени ему нужно было взять себя в руки. Но сегодня он просто наполнил свою фляжку, сел в джип в конце взлетно-посадочной полосы и попытался унять дрожь в руках. *** Когда прибыл Бак, Баки постарался наслаждаться его присутствием, стараясь не думать о том, зачем он здесь и что с ним может случиться, когда он снова поднимется в воздух. Он передал ему велосипед и показал базу. Но слишком скоро он обнаружил себя сидящим рядом с Баком на брифинге, стараясь не представлять себе все возможные сценарии того, как все может пойти не так. Бак почувствовал, что что-то не так, но ничего не сказал; в будущем Баки придется лучше скрывать свои переживания. После брифинга он почти насильно впихнул свою двойку в руку Бака, изо всех сил стараясь не выдать паники в своем голосе. Он не был уверен, что ему это удалось. — Я уже дважды летал с ней. Две удачные посадки. Вот, смотри — два откушенных угла. По одному на каждую миссию. И вот я здесь. — Он протянул талисман в руку Бака: — Возьми. Он хотел сказать «пожалуйста». Он хотел сказать, что это все, чем он может помочь, но когда Бак поднял бровь, из его рта вырвалось лишь жалкое: — На удачу. Баки не был уверен, что Бак увидел на его лице, но он взял талисман и положил его в карман куртки. — Хорошо. Баки смотрел вслед Баку, пока тот не скрылся из виду. Он молился чему-то, кому-то, кто мог бы услышать: Пусть это будет не последний раз, когда я его вижу. *** Все время, пока Бак находился в воздухе, он чувствовал себя как бомба: слишком много взрывных реакций, едва сдерживаемых тонкой оболочкой. Рэд ничего не говорил, поэтому маска спокойствия держалась. Но это не мешало ему думать обо всех ужасных вещах, которые могли произойти: зенитках, истребителях, механических неисправностях. Он думал обо всех способах потерять человека, который только что к нему вернулся. Он старался занять себя, но трудно было не думать о том, что может происходить там, наверху. Он был в башне, превратив жизнь радиооператора в кошмар. Завыла сирена, и он едва не выхватил бинокль из рук Рэда. Бак вернулся. Самолет Бака вернулся, и он выдохнул с облегчением. Самолеты заходили на посадку и он считал: четыре, пять, шесть..... Он похлопал Рэда по спине, запрыгнул в джип и помчался к месту, где был посажен самолет Бака. Ему было все равно, что подумают окружающие; ему просто нужно было увидеть Бака, убедиться, что он жив и здоров. Из самолета Бака начали выходить люди; все были в панике и в шоке. Баки раздавал приказы — это было лучшее, что он мог для них сделать в данный момент. Просто отдавать приказы — вот чего они ждали после того, что им пришлось пережить. Этого хотел и он сам после своего первого задания. Бак все еще не выбрался из своего форта, и как раз в тот момент, когда Баки собирался забраться в самолет и найти его, Бак неожиданно спрыгнул на землю. Джип с визгом остановился рядом с ним. Он был потрясен; лицо его было бледным, с ошеломленным выражением. Баки никогда раньше не видел его таким, и это пробудило в нем все защитные инстинкты. Он говорил тихо и спокойно, двигаясь медленно, усаживая Бака в джип, чтобы отвезти его на допрос. Баки нуждался в том, чтобы он был рядом, нуждался в том, чтобы слышать его дыхание и голос, даже если Бак был зол на то, что Джон не рассказал ему, каково это. — Я должен был быть там с тобой, — это все, что мог сказать Баки. Руководство редко летало, и ему это не нравилось. Но это не меняло того факта, что они были командой, а где был один, там должен был быть и другой. Бак посмотрел на свои руки: — Нам предстоит долгий путь. И это было безмолвное осознание. Маловероятно, что кто-то из них пройдет эту войну до конца. Каждый раз, когда кто-то из них не находился в воздухе, это давало им шанс остаться в живых. После допроса он отвез Бака к пострадавшим. Если бы Бак был в порядке, он бы захотел сделать это сам, поэтому Баки сделал все возможное, чтобы обеспечить это. Керт нашел его, когда тот ждал в джипе, — он знал, что раненым не нужны зрители, а Бак не хотел, чтобы кто-то подумал, что ему нужна нянька, — и пригласил его выпить с ребятами сегодня вечером. Баки согласился. Ему самому не помешало бы выпить, да и парням это было необходимо. Им нужно было расслабиться, сбросить напряжение и почувствовать поддержку товарищей. Но он также беспокоился за Бака и пошел бы только в том случае, если бы был уверен, что с Баком все в порядке. Когда Бак вышел из лазарета, он выглядел более собранным, чем до встречи со своими людьми. Бак всегда умел сохранять храброе лицо перед командой, но Баки знал лучше. Маска начала спадать, как только они сели в джип, поэтому Баки просто сунул ему в руку теплую чашку кофе и повез их к концу взлетно-посадочной полосы. Сейчас там было пусто. Самолеты, вернувшиеся с сегодняшнего задания, были укрыты или отправлены на ремонт. Британцы сегодня не летали, поэтому им не нужно было беспокоиться о передвижениях. Это давало им время и пространство, необходимые Баку. Он обещал Керту, что они пойдут выпить, и он еще мог это сделать, но сначала он останется здесь, пока Бак не скажет ему, что делать. Он будет сидеть в этом джипе, пока они оба не превратятся в камень, пока их кости не превратятся в пыль в ржавой громадине этой машины. И все это, если бы Бак попросил его об этом. Баки заглушил двигатель и сидел в тишине, пока Бак делал маленький глоток кофе, удовлетворенно мурлыча. Немного молока, без сахара. Он никогда не знал, что именно нужно Баку. Даже для него самого Бак иногда оставался загадкой, но, по крайней мере, он знал, какой кофе любит этот человек и когда ему нужно пространство. И это было уже что-то. Сейчас Баку нужно было побыть одному. Ему нужно было время и тишина, чтобы разобраться в своих мыслях. Но Баки знал, что Бак не захочет оставлять его одного, считая это эгоизмом. Поэтому единственное, что он мог сделать, — это позаботиться о том, чтобы Бака не беспокоили другие и не заставляли его направлять их. Бак сделал бы все возможное, чтобы он был в безопасности и мог заняться тем, что ему нужно. Джону повезло, что определение «пространство», принятое Баком, к нему не относилось. Даже когда Бак был в таком состоянии, он никогда не просил его уйти, он всегда был исключением из правил. Об этом он вспоминал, когда неуверенность в себе грозила поставить его на место. Солнце садилось за горизонт, и он хотел бы увидеть красивый розовый закат, но густые серые облака становились все темнее, пока не поглотили все в кромешную тьму. Бак прочистил горло и поставил пустую чашку на приборную панель. — Мне жаль, — наконец прошептал Баки. — Прости, что я ничего не сказал. Бак многозначительно хмыкнул в ответ и откинул голову на спинку кресла. Небо начало проясняться; сквозь облачный покров пробились скопления звезд. После долгого молчания он спросил: — Как ты думаешь, Баки, мы когда-нибудь доберемся до звезд? Какое-то мгновение Баки наслаждался тем, как спокойно звучит его глубокий голос. Если Бак и сердился на него раньше, то теперь он его простил, и ему это понравилось. Повернувшись к Баку, он посмотрел на его профиль: маленький острый нос, слегка вздернутый уголок губ: — 20 000 футов для тебя недостаточно, Бак? Повернув голову в его сторону, Бак медленно улыбнулся: — Ты не хочешь? Баки улыбнулся в ответ: — Только если ты полетишь. Улыбка исчезла с лица Бака: — Тридцать человек. — Его голос задрожал: — Я потерял 30 человек, и мы не сбросили ни одной бомбы. Какая бессмысленная трата времени. Сердце Баки сжалось: — Я знаю, Бак. Не раздумывая, Баки положил свою руку на руку Бака и сжал ее. Бак посмотрел вниз на их руки и повернул ладонь в ответ на сжатие. Сердце Джона забилось быстрее, но тут Бак убрал руку: — Я устал, Баки. Баки сглотнул и снова завел машину. Какой же он тупица, даже не может вести себя нормально, когда его товарищ нуждается в поддержке больше всего. Он резко развернул машину и отвез Бака обратно в казарму. Высадив его, он пошел выпить с Кертом и ребятами и напился как сапожник. *** Адамс. Шмаленбах. Петрич. 30 человек потеряно. Он должен что-то почувствовать. Он должен почувствовать глубокую до мозга костей печаль по этим ушедшим душам. Отчаяние от того, что они больше никогда не поднимутся. Но этого нет. Есть только радость. Радость от того, что Бак вернулся. Вернулся к нему. Он понимал, что это неправильно. Он думал, что выпивка поможет ему расслабиться, думал, что рассказы шокированных парней возле него сделают это, но в конце концов облегчение от возвращения Бака перевесило все. Он поднялся на крыло самолета и взял бутылку с собой, а Керт последовал за ним, как нянька за ребенком, склонным к несчастным случаям. Керт всегда так делал, следуя за Баки, когда тот этого не заслуживал. Еще один его друг, которого он не достоин. Адамс. Шмаленбах. Петрич. — Ты в порядке? — спросил Керт так тихо, что если Джон захотел бы сделать вид, что не услышал, то смог бы. Баки мог бы высказать эти ощущения Баку, но он чувствует связь с Кертом. Он понимает его. В них обоих есть та самая фальшивая храбрость, они распознают ее друг в друге и знают, когда она уязвима. Поэтому, вопреки здравому смыслу, он спросил: — Ты что-то чувствуешь? А? — Губы Керта скривились. — Ты что-то чувствуешь? Керт взмахнул руками и хмыкнул: — Да. Я скучаю по этим ребятам. Ответ хрупкий. Керт надеется, что у Баки будет то же самое, но он не может остановиться, раздражение прячется под кожей, не давая ему открыться: — Я? Я не … Я ничего не чувствую. Но он хочет что-то почувствовать. Он знает, что должен, и поэтому побуждает Керта ударить его. И в тот момент, когда кулак Керта встречается с его лицом, эйфория, которую он испытывал после возвращения Бака, исчезает. Осталась только боль, которую он должен был чувствовать. От потери этих людей. Баки зашипел и прижал руку к лицу. Ему больно улыбаться, но он все равно это делает: — Я почувствовал это, Керт. Я почувствовал это. Он попытался подумать об этом — о горе, о боли, но все это снова исчезло, когда он вошел в казарму и увидел, что Бак мирно спит, слегка приоткрыв рот. Он попытался поспать хотя бы пару часов перед встречей со своим новым командиром и заснул, считая ресницы Бака. *** Когда он проснулся, Бака уже не было, а постель была холодной — прошло уже некоторое время с тех пор, как Бак ушел. Он усомнился в своем решении поспать несколько часов, ему следовало бодрствовать. Если бы он не спал, может быть, ему не было бы так плохо сейчас. Идти в кабинет полковника еще рано, поэтому он принял душ и переоделся. Может быть, он все еще был пьян, но, по крайней мере, от него больше не пахло. Новому командиру не показалось важным, что он явился пьяным, его это даже позабавило. Ему нравился новый командир — человек, который ценил навыки больше, чем правила. Тем не менее это не помешало ему получить понижение в звании, и, честно говоря, он был рад этому. Он был рад тому, что снова окажется в воздухе. Его удивило то, что после Хаглина его не выгнали совсем, но потом он увидел письмо от Бака на столе полковника. И все стало на свои места: он понял, что это единственная причина, по которой его не выгнали совсем. Когда Бак того хочет, он может убедить кого угодно в чем угодно, хотя зачастую это невозможно, и Баки почувствовал еще большую благодарность за то, что тот сделал это для него. За завтраком он сообщил о своем понижении в должности, и Бак постарался выглядеть невозмутимым, но по тому, как он избегал его взгляда, Баки понял, что тот что-то скрывает. И он даже знает, что именно. — О, я умею читать вверх ногами, Бак. Бак сдался с тяжелым вздохом: — Я просто сказал, что в армии были правы, называя тебя лидером. Что ты лучше всего руководишь как командир эскадрильи. Тебе не обязательно посылать мне цветы. Но Баки подумал, что, может быть, все же стоит. Баки не пришлось разбираться с беспорядком, который он устроил, не пришлось утром разговаривать с новым командиром, чтобы получить должность, которую он все это время хотел. В жизни Баки было не так много людей, которые делали что-то для него, не ожидая ничего взамен. Бак был первым, кто отдавал без ожиданий, хотя чаще всего Бак сознавался в своих бескорыстных поступках только под угрозой смерти. Именно это ему нравилось в нем: он полностью отдавал себя тем, кого любил. Но это также заставляло Баки беспокоиться о том, как много он сам отдает. Баки откинулся в кресле. — У меня была последняя просьба перед понижением в должности. — Хм? — Бак снова посмотрел на него, набрасываясь на блинчики, как будто от этого они станут более съедобными. — Я хочу написать письма семьям ребят, которых мы потеряли. — Он тяжело выдохнул. Теперь, когда на него обращены мягкие глаза Бака, он почувствовал это — потерю своих людей. Может быть, только с Баком он может позволить себе быть уязвимым, и его горло сжалось. — Я думаю, будет лучше, если это будет сделано… — Его горло снова сжалось: — Мной, а не кем-то, кого они никогда не знали. Бак посмотрел ему в глаза. — Я помогу тебе. Баки прочистил горло. — Буду признателен. Он не собирался привлекать Бака к помощи в написании писем домой, но это еще один случай, когда Бак помогает без просьб. Проклятые голубые глаза продолжали удерживать его взгляд, и на мгновение он забыл о себе. Он забыл, что должен держать дистанцию, и наклонился вперед; он просто захотел быть ближе. Но в последнее время он многое забывал рядом с Баком, но Бак не забыл. Он откинулся назад с изумительной легкостью, сохраняя между ними нужное расстояние. Баки уже привык к этому, поэтому, не теряя ни секунды, он сказал: — Знаешь, если бы все закончилось и в воздухе остались только два пилота, это были бы я и ты, Бак. — Не рассчитывай на это, — на лице Бака мелькнула улыбка. Это дурацкая шутка, но Баки все равно ее любит. Он не говорит, что если бы остался только один пилот, он бы позаботился о том, чтобы это был Бак. Бак сдвинулся с места, сунул руку в карман и зажал между пальцами двухдолларовую купюру Баки. — Поскольку ты снова будешь летать, возьми это обратно. Баки взмахнул рукой. — Нет, Бак, подожди. — Он улыбнулся самой широкой и наглой ухмылкой. — Пусть это будет твоим талисманом удачи. И раз уж ты обогнал меня, ты будешь моим. В ответ Бак недовольно закатил глаза. И хотя он хотел бы казаться раздраженным, Баки заметил, как улыбка дернулась в уголках его губ. *** Ребята старались занять себя, ходили в паб при любой возможности, чтобы поддержать боевой дух. Даже Бак присоединился к ним. Они становились все ближе друг к другу, толкали друг друга в плечо и обнимались, как бы удостоверяясь, что они живы или что они вместе. И Бак постепенно перестал держаться на расстоянии от Баки. Он позволял Баки обхватывать его руками, сидел бок о бок с ним в пабе и стоял плечом к плечу с ним в офицерском клубе. Ему было приятно снова оказаться рядом с другом. Эти дружеские прикосновения были маленьким утешением в мире, где в одну минуту можно пошутить с человеком, а в следующую — потерять его. После той ночи, проведенной вместе, между ними образовалась непреодолимая дистанция, которая ограждала их обоих. Они отдалились друг от друга, обдумывая то, что произошло той ночью. Для Бака это была просто глупая ошибка, для Джона — неважно, что именно. Он знал, что ничего подобного больше не случится. Баки уже собирался выиграть у Бака гонку на велосипедах, но вдруг взвыли сирены воздушной тревоги, прервав гонку. Так он оказался наполовину сидящим на Баке, вцепившись в его рукав, среди кучи велосипедов и людей. — Ладно, пойдемте в убежища, — начал отгонять их Джек. Вместо того чтобы сделать то, что им сказали, они все вышли наружу и наблюдали, как бомбы падают на Норвич. Бак вдруг стал задумчивым. Обычно он старался держаться в тени, но сейчас они находились на безопасном расстоянии друг от друга и достаточно сблизились, чтобы Бак мог высказать свое беспокойство. — Некоторым несчастным досталось по полной программе. Мы можем быть следующими. Когда Гейл унывал, Баки всегда был готов поднять его настроение. — О, мы это переживем, — заверил его Баки. Бак иронично усмехнулся. — Это говорит игрок. — Если я на что-то и ставлю, так это на нас, Бак, — серьезно ответил Баки. Он имел в виду то, что говорил, когда заявил, что из всех самолетов в небе они будут последними, и верил в это достаточно для них обоих, если понадобится. — Ты говоришь как мой отец, Джон. Бак никогда не говорил о своем отце, ни разу. Он всегда менял тему, когда речь заходила о нем, поэтому Баки просто подпер кулаком щеку и уставился на него, ожидая, продолжит он или нет. — Мой отец любил выпить, — прошептал Бак, и если бы они были дальше друг от друга, его слова заглушил бы треск выстрелов. — Когда он пил, он играл. Не могу сказать, сколько ночей я провел на скамейках в потемках Каспера и на лошадиных тропах. — Бак невесело усмехнулся: — Неважно, что это было — бейсбольный матч, скачки, собачьи бега или карточная игра, — он ставил. И обычно проигрывал. Это не слишком лестное сравнение, но Баки воспринял его так, как оно есть. Бак доверился ему настолько, что рассказал о своем отце в общих чертах, и в этом был смысл. Он не проронил ни слова, только пробормотал в знак понимания. Этот момент казался ему хрупким, как будто они — единственные два человека в мире, и он не сделает ничего, чтобы это разрушить. — Он всегда говорил мне, когда ему не везло: «Гейл, на этот раз я чувствую, что мне повезет». — Он снова отвернулся: — Всегда искал короткий путь. — Бак. — Баки не знал, что сказать, поэтому просто произнес имя Бака, чтобы снова встретиться с ним взглядом: — Бак. — Когда они наконец снова встретились глазами, он потерял решимость и пошутил: — Вот почему ты не любишь спорт. Шутка прошла мимо него, но в глазах Бака все же мелькнула улыбка, когда он снова посмотрел на небо: — Этот ублюдок из Королевских ВВС был прав. Эти дневные миссии — самоубийство. Баки все еще жалел, что не видел, как Бак поставил того парня на место: — Тогда почему ты не согласился с ним? — Мне не понравилась его манера подачи. Баки опустил голову, чтобы скрыть легкую улыбку — даже у Бака иногда бывают слабости, и он это ценит: — Хм. Ну, если ты не любитель ставок, каков следующий шаг? — Мы проведем наших ребят через это. Бак сказал это так, будто это самая очевидная вещь в мире, и для него, наверное, так оно и есть. Баки ничего не мог сделать, кроме как согласиться: — Мы сделаем это. Они замолчали, и зенитный огонь продолжал грохотать, а Баки просто смотрел, как мерцает свет на лице Бака. И они действительно провели своих ребят через это. Не было ни одного задания, после которого они не собрали бы ребят вместе, не было ни одного человека, который бы сломался и которого бы они не утешили. Как командиры, они несут за это ответственность, но еще большую ответственность они несут перед всеми этими людьми, которые беспрекословно следуют за ними, которые выполняют их приказы так, словно они переданы им самим Богом. Через несколько месяцев налеты стали сливаться воедино, знакомых лиц становилось все меньше, а от количества писем, которые он писал их родителям и женам, у него судорожно сжимались руки. Слишком многие из них погибли. Он заботился о новобранцах. Он им ничего не должен, но ему больно видеть, что их начальный состав почти полностью поредел. Отношения между ним и Баком снова стали нормальными — не просто нормальными, а такими, какими они были до того, как Баки испортил их, переспав со своим лучшим другом. За это время он научился нескольким новым вещам, чтобы хоть немного сохранить рассудок. Во-первых, он научился хотя бы не замечать этого проклятого влюбленного взгляда, который появлялся на лице Бака, когда он получал письмо от Мардж, и становиться невидимым, когда Бак его читал. Во-вторых, если он сможет собрать достаточно девушек в пабе, в офицерском клубе, они смогут танцевать, заниматься сексом, и это заполнит пустоту, которую оставил Бак. Возвращение к нормальной жизни. Нормальность. Нормальность. Нормальность. Но потом настала миссия в Северной Африке, и это был ад. Это худшая миссия из всех, в которых они когда-либо участвовали, и это о многом говорит. Керт попал под обстрел, и ему осталось только надеяться, что этот безумец выбрался невредимым. А когда они потеряли заднего стрелка на его самолете, он сел за пулемет и сбил столько фрицев, сколько смог. Каждый сбитый самолет — это на один меньше тех, кто мог убить его ребят. На один меньше тех, кто мог убить Бака. Самолет Бака получил повреждение, затормозил, и Баки каждую минуту требовал новых обновлений. Он не может потерять Бака. Он почувствовал себя Орфеем, вызывающим Эвридику. Они вместе прошли через ад, и Африка — это выход из преисподней, им нужно только добраться туда. Когда он приземлится, Баки не будет отводить взгляд от горизонта; он не будет похож на греческого идиота, чья ошибка заключалась в том, что он отводил взгляд от того, что любил. Баки будет смотреть на Бака столько, сколько потребуется для того, чтобы он добрался сюда, сколько бы времени это ни заняло. К счастью для него, самолет Бака попал в поле его зрения через несколько мгновений после приземления. — Самолет просто в ужасном состоянии, как он вообще им управляет? — Он слишком низко, не знаю, долетит ли он до конца. Ребята переговариваются вокруг него, но он знает, что Бак будет летать до тех пор, пока он его видит. И Бак действительно летит, с трудом, промахиваясь мимо взлетной полосы, но летит. Когда Баки получает возможность взглянуть на самолет, он понимает, какой это был великий подвиг. Мужчины зааплодировали, когда Бак приземлился: — Без двигателей, Клевен! Баки крепко сжал плечо Джека; он знал, что Бак выживет. Он не мог думать иначе. Джек едва успел забраться в машину, как Джон бросился навстречу самолету Бака: — Господи, Иган! Джон не обращал внимания на Джека, ему нужно увидеть Бака. Он сделал свою часть работы, выполнил свою часть обязательств, и Бак, черт возьми, должен быть здесь. Бак выбрался из самолета, и Баки почувствовал, что впервые вдыхает воздух с тех пор, как узнал, что самолет Бака сбит. Едва джип остановился, как Баки уже выпрыгивает из него. Подойдя ближе, он понял по стеклянным глазам Гейла, что тот находится в состоянии шока. Баку нужна минута, и Баки отвлекает остальных членов команды. Кидд отдает приказы, а Баки медленно приближается к Гейлу, стараясь не напугать его. Он всегда прибегал к шуткам, но они редко достигали желаемого эффекта. Однако Баки не сдавался: — Не знаю, как тебе удалось долететь на этой штуке до Африки, но ты не смог приземлиться на полосу. — Он попытался привлечь внимание Бака, указывая на взлетно-посадочную полосу: — Вот она, вон там. Видишь? Бак просто смотрел вперед, пока не увидел тело, покинувшее самолет Баки. — О Боже, кто это? Вопрос, казалось, вернул Бака к реальности: — Норман Смит. Радиооператор, — он задержал дыхание, глубоко вдыхая. — Я потерял четыре форта. — Я знаю. — Сколько нас осталось? — Бак задал вопрос так, словно не хотел знать ответ. Бак не выносит лжи, поэтому он рассказал о потерях, видя, как надежда исчезает из его глаз. Он попытался убедить Бака, что с Кертом все в порядке, попытался убедить себя. — Мы пройдем через это. Давай. Не переставай верить в это. — Если у Бака нет надежды, то у Баки ее хватит на них обоих. — Конечно, Баки. Бак в оцепенении уходит, и Баки следует за ним. Они смотрят на закат, пока он не исчезает за горами, оставляя их в темноте. Баки знает, что Баку нужно время, ему нужно пространство, но Баки не отпускает его, не взглянув на раны на его лице. Он обнимает Бака за плечи, чувствуя, как напряжение покидает их: — Пойдем, Баки, я помогу тебе. Ребята собирали все, что могли, и разводили небольшой костер. Многие просто искали себе занятие, чтобы отвлечься от только что пережитой резни и потерь, а без солнца ночь становилась холодной. Машины из группы 12 забрали раненых, но им потребуется несколько дней, чтобы собрать снаряжение и доставить их и форты обратно на базу для дозаправки и ремонта. Несколько дней в пустыне — не проблема, может быть, они даже смогут добраться до океана. Бак последовал за Баки, который осторожно вел его, пока не усадил на ящик у края костра: — Оставайся здесь, Бак. Хорошо? Я сейчас вернусь. Бак кивнул, не совсем воспринимая и не совсем слыша. Джон порылся в припасах, пока не нашел порошковый напиток, кружку, одеяло и аптечку. Он приготовил напиток и протянул его Баку, сунув ему в руки: — Выпей это. Бак автоматически поднес кружку к губам, морщась от вкуса. Кровь потекла по лицу Бака, и Баки пришлось осматривать раны и проверять, нет ли сотрясения мозга. Джон взял кружку из его рук и поставил ее на землю, пытаясь поддержать разговор: — Прости, не разглядел вкус. Что я выбрал? Он снял с Бака защитную одежду и куртку, пока его мозг обрабатывал вопрос. — Лимон, — наконец ответил Бак. Осколки, казалось, засели у него на лице, поэтому он накинул на плечи Бака одеяло и снова протянул ему кружку: — А, Бак, это самый лучший вкус. Бак сделал еще один глоток, пристально глядя в кружку: — Да, пожалуй. Достав из кармана зажигалку, Баки щелкнул ею: — Эй, Бак, посмотри на меня, ладно? — Он поднес огонек к краям глаз Бака и увидел, как они уменьшились, как и должно быть. По крайней мере, сотрясения мозга нет. Баки начал очищать раны на лице Бака, аккуратно сдвигая его волосы и протирая лицо йодом, смывая остатки масла. Раны поверхностные и, вероятно, даже не оставят шрамов. Пока Баки промывает раны, он использует возможность просто посмотреть на Бака. Он запоминал расположение ресниц на глазах Бака, изгиб его губ. Он всегда был больше похож на киноактера, чем на пилота, и этот случай не стал исключением. Когда раны очищены, они не кажутся такими страшными. Баки обхватил рукой затылок Бака, большим пальцем уперся ему в ухо, заставляя встретиться с ним взглядом. — Бак, мне не хотелось бы говорить тебе это, но даже после заживления ты будешь таким же страшным. Полные губы Бака изогнулись в подобии улыбки. Вот оно, наконец-то, его Бак вернулся. Он хрипло хихикнул. — Спасибо, Баки. — Хорошо, что Мардж неравнодушна к твоему страшному лицу. — Он надеялся, что это не прозвучало принужденно, но упоминание о Мардж обычно надежно поднимает настроение Бака. Он готов терпеть эту чертовски глупую ухмылку, лишь бы она вернула Бака к жизни. Но план провалился, ухмылка исчезла с лица Бака. Он пристально посмотрел в глаза Баки, словно ища там что-то. — А что насчет тебя? — сказал он наконец. Но взгляд не отводит. Баки стиснул челюсти. Он не в том состоянии, чтобы лгать, особенно после сегодняшнего. — Ты же знаешь ответ, Бак. Ты знаешь все. Он не уверен, что Бак нашел в его глазах, но он слишком напуган, чтобы остаться и узнать это. *** Глен Дай завершает свои 25 миссий, и ребята празднуют. Новички осматриваются вокруг с широко открытыми глазами, разглядывая старших членов экипажа, дам и группу. Это должно было выглядеть как настоящее веселье. Но старшие пилоты знают, что это всего лишь кровавые похороны. Хорошо, что кто-то из них может вернуться домой, но шансы против них всех, и Дай напоминает им об этом. Шансы становятся все меньше и меньше, с каждой миссией их возвращается все меньше и меньше. 25 миссий кажутся невыполнимыми; даже после 20 Баки не уверен, что сможет выжить. Каждый раз, когда Бак поднимается в воздух, черная дыра под ногами Баки становится все глубже, но Баки борется с ней, ведь если он упадет, то все будет кончено. Неважно, поднимется ли Бак один или с ним, каждая миссия — это еще один шанс потерять его. Они уже побеждали, но он не уверен, как долго еще им будет сопутствовать удача. Полковник Хардинг появляется в помещении, уже подвыпивший, и предлагает самое глупое задание, которое он когда-либо слышал. Закончить войну, отправив самолеты на Берлин сегодня ночью. Он знает, что это пустые разговоры, но они все равно выводят его из себя. Возможно, он тоже слегка навеселе, но он не поддается. Все молчат. Он чувствует, как Бак напрягается рядом с ним, сверлит его взглядом, готовый вмешаться и разрядить обстановку, готовый в очередной раз спасти задницу Баки. Но Баки готов к схватке. Как смеет Хардинг шутить по поводу такого глупого задания, как смеет он говорить о том, что посылает людей на самоубийственную миссию, что посылает Бака на самоубийственную миссию. Может быть, Хардинг видит серьезность в его глазах, может быть, он думает, что Баки шутит, но он меняет тему и смеется, уходя и говоря обо всех «одиноких лошадках». Группа расходится, и в баре остаются только он и Бак. Бак вздыхает, то ли с облегчением, то ли с одобрением — Баки не может сказать: — Тебе нужен перерыв. Думаю, полковник должен дать тебе выходной. Он прав, но Баки не хочет уходить. Но у него есть предчувствие, что Бак заставит полковника отправить его в увольнительную, хочет он того или нет. Так что, если выпадет выходной, он хотя бы попытается уговорить Бака поехать с ним. Они могли бы сделать все, что захочет Бак, — посетить музеи, осмотреть достопримечательности, сделать все то, что полагается делать. А по вечерам они могли бы выпивать в пабе с хорошей музыкой и хорошим виски. Глупая фантазия, но это не мешает ему хотеть этого. — Ммм, — Баки рассматривает свой бокал, — ты должен поехать. Лондон. Давай повеселимся, Бак. Окрасим город в красный. Он просит об опасном, и он это понимает. Но это не мешает ему желать, чтобы Бак согласился. — Да, может быть, в следующий раз. Он знал, что это произойдет, но ответ Бака все равно пронзил сердце. И все же Баки не может не улыбнуться, когда Бак берет на руки Тефтеля и начинает танцевать. В такие моменты Джон почти забывает о том, что идет война. Когда Бак улыбается и подмигивает ему, его грудь сжимается, заставляя его задыхаться от чувств, которые, как он знает, никогда не будут взаимными. Как будто это возможно, он влюбляется еще больше, наблюдая за тем, как Бак покачивается на танцполе. Он не уверен, что когда-либо знал, что такое любовь, но сейчас, наблюдая за танцем Бака, он думает, что наконец-то понял это. И если это чувство — не любовь, то ему не стоит даже пытаться. *** Он отправляется в Лондон и знакомится с девушкой по имени Паулина — с белокурыми локонами, пронзительными голубыми глазами и полными пухлыми губами. Она могла бы быть сестрой Бака. Это не имеет почти никакого отношения к тому, почему он ведет ее на танцы, а потом в свой отель. Она нравится Баки, а ему уже давно никто не нравился. Паулина прямолинейна, и он знает, в каком состоянии находится перед ней. Она любит танцевать, любит выпить, и ей хорошо под его руками. Ему нравится чувствовать ее длинные ногти на своей спине и в волосах. Им хорошо друг с другом, и это все, чего они оба хотят. Простота. Ему нравится эта простота. На следующее утро он просит ее остаться. Он просит Паулину остаться. Может быть, она «девушка, которой стоит писать», как сказал бы Бак. Может быть, они оба смогут найти утешение друг в друге, ведь любовь кажется недосягаемой для них обоих. Но она не остается. Они оба понимают, что были временной заменой тому, кого не могли иметь. Нет никаких оснований для того, чтобы продолжать в том же духе. Перед тем как уйти, она прижимается к его лбу нежным поцелуем и называет его Сладким мужчиной. Этот поцелуй немного разбил его сердце, что все чаще и чаще случается с человеком, который раньше ничего не чувствовал. Когда она задерживается у двери, он глупо надеется, что она вернется, может быть, проведет с ним весь день. Но она уходит, и от этого глупого проблеска надежды ему становится еще хуже, когда дверь захлопывается за ней. Этим утром он позволяет себе немного погоревать. Обычно он не позволяет себе этого. В юности он усвоил, что если нырнет слишком глубоко, то рискует никогда не выбраться. Но сегодня, в полуденном свете, он погружает ногу в бурлящий под ним водоворот и позволяет себе задуматься: может быть, в его натуре есть что-то такое, из-за чего его так легко бросить? *** Он быстро пообедал в кафе на первом этаже. Какой-то мясной пирог, который хорошо сочетался с кофе и помог выветрить алкоголь. Он чувствовал себя немного лучше: сытым, выпившим кофе и готовым снова сорваться. Солнечный день, отличная погода, не слишком ветрено, не холодно и не жарко. И Баки улыбается своей удаче. Он спрашивает у женщины, где можно купить газету. Он знает, что вчера была миссия, и в газете должно быть что-то об этом, и она показывает ему вниз по улице. Но тут раздается душераздирающий крик. В разрушенном здании человек держит на руках безжизненное тело маленькой девочки. Ее мать кричит, сопротивляясь удерживающим ее мужчинам. Он вспоминает вчерашний разговор с Паулиной. Она спросила его, не тяжело ли ему. Тяжело. Все тяжело. Даже если немцы заслуживают каждой сброшенной бомбы, он уже не уверен, что матери должны терять своих детей. Не в силах больше смотреть на это, он направляется к газетному киоску, где видит заголовок. Восьмая воздушная армия разгромила Бремен. На его лице появляется улыбка от того, что миссия прошла успешно. Но она быстро проходит, когда он берет в руки газету и читает: 30 бомбардировщиков потеряно. Бак. Следующие мгновения проходят как в тумане. Он бросается к ближайшей телефонной будке и дозванивается до Рэда — он не позволит себе переживать, пока не узнает. Рэд говорит ему, что Бака больше нет. Он сражался до конца. Большинство из первого состава тоже. У него звенит в ушах, когда он с силой бросает трубку. Бака больше нет. Бака больше нет. Он снова думает о коте в коробке, о том, что Бак находится где-то посередине между жизнью и смертью, потому что Баки не может его видеть. Все это чертовски глупо. Бака больше нет. Бак был жив. Если Баки позволит себе думать иначе, он больше никогда не сможет ничего сделать. Бак был его последней связью с чем-то, за что стоило бороться. В этом мире Бак был единственным, что заставляло его верить в то, что стоит выжить в этой войне. Бак исчез. Он теряет время между телефонной будкой и поездом. В один момент он в телефонной будке, в другой — в поезде, направляющемся в Торп-Эбботс. Это не имеет значения, главное — вернуться. Бак ушел. Когда он возвращается, он пьет. Он не может позволить себе чувствовать. Если он позволит себе почувствовать потерю Бака, он никогда не оправится. Тьма, которая грозила поглотить его, охватит его целиком.