Рискуя (о любви)

Он не рассчитывал, что его собьют. Он не был настолько эгоистичен, чтобы подвергать своих товарищей самоубийственной вылазке. Он сделал все, что мог, и, по крайней мере, большинство из них успели выпрыгнуть с парашютами. Если он смог добраться до земли, то и его люди тоже. Значит, и Бак тоже. Бак должен был это сделать. Баки должен поверить, что Бак тоже выжил. Спрятать парашют оказалось проще, чем он думал. Он даже успел украсть капусту, прежде чем найти укромное местечко. Ночь он провел среди скрюченных и вялых корней ясеня, вздрагивая и прислушиваясь к каждому порыву ветра и шелесту листьев. Прошло два дня с момента крушения, и теперь он не знал, что делать, потому что в ВВС его никогда не учили, как прятаться на вражеской территории. Черт возьми, они даже не научили его пользоваться парашютом, но он надеялся, что и с этим разберется. Оглядываясь назад, он понял, что поступил совершенно неправильно, пойдя по дороге. Тогда это казалось логичным: если бы он мог понять, где находится, то смог бы сообразить, в каком направлении идти и как вернуться на свою территорию. Но его быстро заметили дети, и тогда все пошло наперекосяк. Он направил пистолет на детей, которые его заметили, но не смог заставить себя выстрелить. Бросать бомбы и смотреть кому-то в глаза, нажимая на курок, — слишком разные вещи, и он просто не мог. Даже если бы он мог, он никогда бы не выстрелил в ребенка. Его схватили, но он не сопротивлялся. Он просто ждал, мокрый и замерзший, пока немецкий фермер не передал его нацистам. Удивительно много нацистских солдат говорили по-английски, но даже они мало что ему рассказали. Поезд, в который его посадили, напомнил ему некоторые поезда в Лондоне. Если бы не оружие, не нацисты и не сковывающий страх в животе, он мог бы даже наслаждаться поездкой. В вагоне с ним ехали еще четыре солдата из 381-го полка, один из которых был ранен, поэтому он не рассчитывал на удачный побег, но все равно следил за любой возможностью. Когда поезд наконец остановился, охранники вывели их в разрушенный город. Здания горели, и от густого дыма он едва не задохнулся. Люди копались в грудах обломков, которые когда-то были зданиями. Это напомнило ему Лондон, где всего несколько дней назад женщина плакала над телом своей дочери. Его поразило, что война в конечном итоге приводит к одинаковому поведению гражданских лиц. Разрушает их жизни без сожаления. После того как Бак был сбит, он убедил себя, что немцы заслужили бомбы, но теперь эта уверенность дрогнула. Видя разрушения, причиненные ночными бомбардировками, Баки радовался дневным налетам: по крайней мере, они пытались поразить цели, стараясь избежать подобных вещей. Этот город не имел стратегического значения. Он просто находился здесь, и эти люди погибли ни за что. Это было кошмарное место, воплощение ада, о котором он слышал в воскресных школах. Огонь, плач и серные испарения. Исхудавшие, шокированные лица смотрели на них, пока они шли через город. Он чувствовал себя Данте, проходящим пятый круг ада и ожидающим, когда гнев этих людей обрушится на него. Ждать пришлось недолго. Лица людей сменились с шока на ярость, с ярости на бешенство; жители начали кричать и визжать, бросать обломки и кирпичи. Толпа собиралась вокруг них, подходила все ближе и ближе, толкала и рвала их одежду и лица. Они становились все более жестокими, все более яростными; все попытки успокоить их только усугубляли ситуацию. Эти люди хотели их убить, и он не был уверен, что осуждает их за это. Один мужчина бросился на него с ножом, и он едва успел увернуться, получив удар в спину, и упал на колени, и бутылка разбилась о его голову. Он не мог подняться, он не мог видеть, его конечности не слушались. Он услышал выстрелы, один за другим, а затем еще два, каждый из которых сопровождался тяжелым грохотом. Толпа ликовала. Возможно, он заслужил это за то, что считал, будто не имеет значения, попадают ли они в мирных жителей. Этого он заслуживал за все смерти, которые он нес с неба. Их было пятеро, и он остался один. В маузере десять патронов, в люгере — восемь. Неважно, какое оружие, патронов все равно хватало. «Вот и все», — подумал он, — «вот так я и умру». Он уставился на землю, не желая встречать смерть. Другие мужчины, возможно, и хотели бы умереть, стоя на ногах и глядя в глаза убийце, но только не он. Смерть так или иначе придет за ним, и он не хотел, чтобы последним лицом, которое он увидит, было лицо незнакомца. Вместо этого он попытался думать о Баке: как его губы касались его губ много месяцев назад, как выделялась ямочка над губой, когда он ухмылялся, как свет от зенитного огня мерцал на его лице той ночью на базе. Он старался запомнить каждую деталь, каждый момент. Он хотел, чтобы его последние мысли были о Гейле, и его не волновало, что это неправильно — он разберется с Богом, когда придет время. Раздался глухой щелчок и еще один. Каким-то чудом пистолет оказался пуст. Баки наконец отвел взгляд и последнее, что он почувствовал, — удар по лицу, и мир погрузился во тьму. *** Кто-то бормотал рядом с ним. Слова сливались друг с другом. Некоторые ребята разговаривали во сне, некоторые кричали, но это было как-то по-другому. Он попытался проснуться, посмотреть, кто это, понять, нужно ли будить этого человека, но это было похоже на борьбу. Он замерз, у него болела голова, и он даже не помнил, сколько выпил прошлой ночью. Затем он услышал, как кто-то говорит по-немецки, и понял, где находится. С немалым ужасом он вспомнил, что произошло. Все начало проясняться. Человек, лежавший на нем, молился. Бредил. Он чувствовал вокруг себя холодные застывшие тела. — Заткнись, — прошептал он. Может быть, им удастся выбраться, но другой человек должен был заткнуться: — Эй, заткнись. Тележка остановилась, и Баки притворился мертвым. Это было нетрудно, он и так чувствовал себя на грани. Бедняга рядом с ним продолжал бормотать молитву, как будто это могло ему помочь. Он услышал, как кто-то вскочил, а затем раздался громкий удар. Он изо всех сил старался не вздрогнуть, когда кровь брызнула ему на лицо. Второй мужчина вылез из тележки, и голоса начали стихать. Это был его шанс. Он скатился с тележки и побежал в противоположном от голосов направлении. Это было больше похоже на отчаянный бросок вперед, но он не слышал, чтобы за ним кто-то гнался. Он бежал так быстро, как только мог, так глубоко в лес, как только мог. Он падал и снова поднимался. Голова кружилась, бег вызывал пульсирующую боль. Но он продолжал бежать. Он не мог остановиться. Если они его поймают, то убьют. Он падал и снова поднимался. Он цеплялся за деревья, используя их как опору, чтобы продвигаться вперед. Он падал и… *** Что-то толкало его в спину. Он хотел спать, он так устал, но это не прекращалось. Наконец он повернул голову — опять немцы. Отлично. Он даже не помнил, как потерял сознание, но к его лицу прилипли листья и грязь. Солдаты пытались поднять его, и его вырвало остатками капусты на их сапоги. Он удивился, что они не бросили его обратно на землю и не застрелили, а просто подтащили к машине, которая, похоже, предназначалась для перевозки заключенных, и затолкали внутрь. Когда дверь закрылась, он привалился к ней, и его снова окутала темнота. Он очнулся, когда они уже ехали. Рядом с ним сидел офицер, который смотрел на него так, словно поездка с американцем была обычным делом. Возможно, так оно и было. — Майор, вы в безопасности, мы везем вас в Дулаг Люфт. Баки не ответил, только рассмеялся хриплым звуком, вырвавшимся из его груди, и снова потерял сознание, привалившись к двери. Когда они прибыли в Дулаг Люфт, его обыскали, обработали раны и бросили в мрачную камеру. Там было холодно, и было лишь тонкое одеяло, но он все равно завернулся в него и заснул. Его разбудил звук скрежета металла о металл, затем стук. Когда он поднял голову, то увидел, что у двери стоит поднос с едой. Что-то вроде коричневой кашицы с кусочками картофеля и маленьким кусочком черного хлеба. Желудок скрутило, но ему нужно было поесть, даже если организм считал иначе. Он взял поднос с чуть теплой едой, помешивая рагу ложкой, и от запаха его снова затошнило. Он ел медленно, с трудом проглатывая каждый кусочек и делая паузы, чтобы убедиться, что пища осталась в желудке. Еда не была вкусной, но и плохой ее назвать было нельзя. Когда часть пищи улеглась в желудке, он смог есть с большим аппетитом, как будто его организм наконец вспомнил, что не получал пищи уже два дня и нуждается в еде. Так прошло еще несколько дней. Он спал, дрожал и ел тушеное мясо, которое подавали к каждому приему пищи. С каждым днем голова кружилась все меньше, но головные боли не проходили — видимо, у него была разбита бровь и сломано несколько ребер. Однажды дверь открылась, и его под конвоем провели в кабинет, где за столом сидел молодой человек. Парень улыбался ему, как старому другу, и выглядел так, словно сидел за столом своего отца. Это показалось Баки забавным. Он почти захотел пошутить, но просто безропотно сел в кресло. Парень, вернее, мальчишка, был дружелюбен — настолько дружелюбен, что с ним хотелось отвечать на вопросы и вести беседу. И на мгновение Баки чуть было не почувствовал себя виноватым за то, что взял у него виски, не дав ничего взамен. Но потом он начал рассказывать ему о его жизни. — Женат? Судя по тому, что я слышал, определенно нет. Он едва не сжал челюсти. Но только встретил взгляд мальчишки. Его глаза были холодны, как у акулы, и искали слабость, малейший ее признак. Он не мог сломаться. Он закурил сигарету. — Бак Клевен был фанатом «Янкиз»? Кровь Джона похолодела. Он молчал, но следователь продолжал. — Нет? Да? — Он замолчал и вздохнул, меняя тактику. Следователь понял, что задел за живое, и продолжил: — Я слышал, он был отличным пилотом. Читал о его подвигах во время нападения на Регенсбург. Он был твоим… — следователь посмотрел на него, — другом, не так ли? Баки расслышал намек, но не отреагировал. Он не мог ничего выдать. Этот парень задавал вопросы так, будто уже знал на них ответы. Он действительно знал ответы. Черт возьми, откуда? — Я хотел бы поговорить с тобой о Баке Клевене, Джон. Но и ты должен разговаривать со мной. Бак. Раздался шум — высокий, звенящий звук, пронзивший его уши. Он почти сказал ему то, что он хотел знать. Оставалось только выяснить, что случилось с Баком. Это был просто список запасных, он, вероятно, уже знал это. Он знал все остальное. Это почти заставило его сломаться. Почти. — Джон Иган. Майор. О-399510. *** После нескольких дней, проведенных в камере, их вывели в главный зал и под конвоем отвели на железнодорожный вокзал. Времени на разговоры не было, но он заметил, что большинство из них были пилотами. Их погрузили в поезд, как скот. Он знал, что эти парни напуганы, поэтому прикинулся храбрецом и поддержал своих людей. Бак поступил бы именно так. Затем он услышал грохот другого поезда. Он подумал, что это другой поезд с солдатами, но это был не поезд. Он был полон женщин. Их бледные руки тянулись к нему, звали на помощь. Они кричали и плакали. Отчаяние, которое он увидел на их лицах, вселило в него страх, которого он никогда раньше не испытывал. Он слышал о том, как немцы собирают людей, но видеть это было совсем по-другому. Раздался выстрел, и он замер. На мгновение он задался вопросом, в кого стреляли; был ли это он, но потом увидел мертвого солдата, лежащего на земле и пытающегося убежать. Страх и паника снова начали подниматься в нем. Он хотел бежать, но подавил эти эмоции всеми оставшимися силами. Он не мог реагировать на это, не мог чувствовать — еще не время. Он затащил остальных мужчин в повозку. Вместе с ними в вагон погрузили тело мертвого солдата. Люди в вагоне молчали, пока закрывалась дверь, потом один из них упал на колени и закричал, когда поезд тронулся. Баки не мог ему помочь: если он пошевелится, то сломается. Мужчина был жив, его товарищ — мертв, и это было лучшее, что можно было ожидать в данной ситуации. Не сейчас. Это была единственная мантра, которая помогала ему. Он не мог чувствовать, не мог позволить себе этого — пока не мог. Он не знал, сколько времени они ехали в поезде, но достаточно долго, чтобы ноги затекли от долгого стояния, а голова закружилась. Наконец поезд резко остановился, сбив мужчин в вагоне с ног, и все они столкнулись друг с другом. Свет был слишком ярким, когда дверь вагона открылась, и немцы начали кричать, с уродливыми ухмыляющимися лицами вышвыривая их из поезда. Их собаки лаяли и рычали: один неверный шаг в любом направлении мог стать концом. Баки помог людям покинуть поезд и поддержал мужчину, который кричал раньше, чтобы он мог пройти мимо охранников. Он почувствовал, что уплывает, а яма вокруг его ног становится все больше и больше. Это была уже не яма, а бездна, пропасть; если он почувствует хоть что-то, то почувствует абсолютно все и будет поглощен. «Не сейчас», — он цеплялся за эти слова, как за единственный порт во время шторма. Пять смертей с тех пор, как он приземлился, и он едва держался, ускользая. «Не сейчас». В начале войны он ничего не чувствовал, и теперь ему требовалось все его мужество, чтобы сдерживать свои чувства. Но он уже не был тем человеком, каким был в начале войны, и никогда больше им не станет. Перед глазами начали появляться пятна. Он больше не мог помочь, поэтому похлопал человека, которому помогал, по спине: — Ты в порядке? Мужчина зашагал вперед, поднимая руку в знак благодарности. Они дошли до прохода за колючей проволокой. Люди кричали, спрашивали о своих друзьях, но для него это был просто шум. Но тут он услышал свое имя, и адреналин хлынул по его венам; он почувствовал себя лучше, чем за последние несколько дней. — Баки! Его люди выкрикивали его имя. — Крэнк! Мерф! Глен! — Он почувствовал, как к нему возвращаются силы. Если они выжили, то и Бак тоже смог бы. — Эй! Кто-нибудь из вас знает, что с Баком? — Что? — Я сказал, что если Бак… — Джон Иган! Два часа. Джон обернулся и увидел самое прекрасное зрелище, которое когда-либо встречал. Бак. Живой и улыбающийся ему. Он глубоко вздохнул, словно впервые с тех пор, как Бак упал. — Почему ты так долго? — Бак даже не пытался скрыть свою улыбку, и Баки тоже. Он почти остановился. Он почти подошел к ограде, чтобы убедиться, что это правда. Бак встретил его многозначительным взглядом: — Увидимся внутри. Это было обещание, призывающее его продержаться еще немного. Облегчение захлестнуло его, и он почувствовал, как глаза наполняются слезами. Черт. Он позволил себе что-то почувствовать. Он сжал челюсти и подавил это. Но Бак все еще улыбался ему своей мягкой улыбкой, а Бак всегда был его слабостью. *** Когда его освободили после процедуры проверки, Бак и его люди ждали его, как и было обещано. Как только Джон спустился по ступенькам, Баки обхватил его руками и крепко обнял; остальные тоже прижались к ним. В этот момент Джон почувствовал, что больше не может держаться, что он ускользает. Но вместо того чтобы впасть в отчаяние, он упал в объятия Бака, и Бак поддержал его. Он уткнулся лицом в шею Бака и глубоко вздохнул, не чувствуя знакомого запаха одеколона Бака, но это нравилось ему даже больше — только мыло, пот и сам Бак. Охранники прокричали что-то по-немецки, вероятно, что-то вроде «расходитесь», и они начали расходиться. Бак немного отступил, чтобы они могли идти, но держался достаточно близко, чтобы следить за тем, чтобы Баки не упал. Тело Баки словно отключилось, голова раскалывалась, а грудь болела при каждом вдохе. Он уже слышал об этом раньше: люди выживали, но их тело подводило их, когда на горизонте маячила безопасность. Это было драматично, но его утешала мысль, что если он и погибнет, то только с Баком рядом. Бак держал руку на спине Баки, притягивая его ближе. Баки зашипел от боли, когда его рука надавила на ребра, и глаза Бака обеспокоенно устремились на него. Он изменил хватку, поддерживая его за талию, практически таща его вперед. Бак не позволил бы ему упасть, Бак был его спасательным кругом в этом океане дерьма. Зубочистка во рту переместилась на другую сторону губ — привычка перед тем, как заговорить, и Боже, как же Баки этого не хватало. — Нам придется подождать пару дней, пока койки не освободятся для всех нас. Ты можешь лечь со мной, ночи холодные. Большинство мужчин так и делают. Это все еще казалось нереальным, и он с полуулыбкой ответил: — Да, Бак, спасибо. Спотыкаясь, они поднялись по нескольким ступенькам в казарму и прошли по коридору. Бак уложил его на нижнюю койку, обернув одеяло вокруг его плеч. Баки не понимал, как сильно он дрожит; Бак держал концы одеяла, пока Баки не ухватился за них: — Согревайся. Я принесу тебе что-нибудь попить. — У тебя есть фляжка, Бак? Никогда не думал, что доживу до этого дня. — Хотелось бы, — уголок рта Бака изогнулся в улыбке, когда он вернулся и сел рядом с ним, протягивая ему кружку с горячей водой, — ничего особенного, но зато согреет. Бак не задавал ему никаких вопросов, а остальные ребята старались не мешать. Но Бак оставался рядом, они сидели близко друг к другу, их руки соприкасались, и через это прикосновение передавалось тепло. Звук медленного, ровного дыхания Бака успокаивал его, заставляя веки наливаться тяжестью. Он положил голову на плечо Бака, прижимая к себе металлическую кружку, которая согревала его ладони. Он так устал, что лишь на секунду закрыл глаза. *** Он проснулся от голоса Гейла, произнесшего его имя, и не хотел открывать глаза, боясь, что все это просто сон. Рука Бака легла ему на плечо, слегка встряхнув его: — Баки, доктор пришел тебя осмотреть. Баки с трудом открыл глаза и улыбнулся, увидев, что Бак склонился над его кроватью, а доктор стоит рядом с ним. — Я в порядке, Бак. Но даже когда он говорил это, его слова расплывались, а мир вокруг него колебался, когда он пытался сесть. — Нет, ты не в порядке, — серьезно посмотрел на него Бак. — Пусть доктор осмотрит тебя. Доктор подтвердил, что у него сломана глазница и ребра, пощупал раны на голове и лице и даже сказал, что у него сотрясение мозга. — Видишь, Бак? Я в отличной форме. — Он попытался улыбнуться своей шутке, но ему было больно, и он скорчил гримасу. Бак не поверил. — Как же мне сохранить ему жизнь, доктор? — Бак проигнорировал его, и это было нормально, пока он мог его видеть. — Чудо, что его раны еще не заражены. Промывай их как можно чаще водой с мылом. Лучше всего подойдет йод, если сможешь его достать. Пусть он как можно больше отдыхает. Если есть лишние ткани, постарайся стабилизировать его ребра. Следи за его головой, больше мы ничего не можем сделать. — Доктор вздохнул. — Он проделал весь путь сюда. Если мы сможем предотвратить инфекцию, он будет в порядке. Бак кивнул, не сводя глаз с Джона. Доктор сжал плечо Бака, а затем перешел к осмотру других мужчин в помещении. Бак поджал губы, оценивая его раны и размышляя о дальнейших действиях. Джон знал, что выглядит ужасно, он действительно так считал. — Оставайся здесь, Баки. Я вернусь через минуту. Джон не мог пошевелиться, даже если бы захотел, но все равно кивнул. Все это казалось нереальным. После тех дней, когда он не знал, что случилось с Баком, жив он или мертв, теперь он был здесь, поддерживал его, как всегда, когда его силы были на исходе. Он смотрел, как Бак роется в скудных запасах и кладет ему в руки все необходимое. На обеих сторонах его лица были шрамы, которых раньше не было; лицо было бледным, волосы грязными, но он все равно был самым красивым из всех, кого Баки когда-либо видел. Он не мог поверить, что Бак здесь, действительно здесь. Его глаза наполнились слезами, и он едва сдерживал их. Бак шагнул к койке, но внезапно остановился, в его глазах мелькнула тревога: — Баки? — Он поставил на пол миску с теплой водой и тряпку и опустился на колени рядом с кроватью, положив руку ему на колено: — Ты будешь в порядке. Мы приведем тебя в порядок, и все будет хорошо. Баки сглотнул и кивнул. Глаза Бака расширились, когда он посмотрел на него. Он не мог больше смотреть в них, иначе совсем расклеится. Бак осторожно начал вытирать его лицо влажной тряпкой. Вода в миске стала отвратительно коричневой, когда он прополоскал ее. Нежные пальцы осторожно приподняли край его рубашки: — Давай я перевяжу тебе ребра и дам новую рубашку. Бак зашипел, увидев, что грудь Джона покрыта зелеными и фиолетовыми синяками. Но Бак был осторожен, проводя теплой влажной тканью по его коже, вздрагивая каждый раз, когда Джон вздрагивал, и оставляя успокаивающие прикосновения всякий раз, когда Баки шипел от боли. Последний раз, когда с ним так обращались, он был ребенком, и теперь не было причин относиться к нему как к чему-то дорогому, но Бак обращался с ним так, словно он был самым важным существом на свете, и это было почти так же больно, как сломанные ребра и разбитое лицо. Это заставляло Баки хотеть спрятаться внутри Бака, добраться до центра его существа и жить там. Баки не выдержал. Он почти утратил контроль над собой и выдохнул с содроганием: — Я думал, что потерял тебя, Бак. Бак осторожно провел тряпкой по его волосам; вода почти почернела: — Ты же знаешь, я слишком упрям, чтобы умереть. Он знал, что Бак пытается подбодрить его, но не мог перестать думать о том, что он здесь, что он рядом. Схватив руку Бака и отведя ее от своих волос, он поднял другую руку, чтобы взять обе руки Бака в свои: — Я был таким дураком, Бак. Таким дураком. Его голос был едва слышным шепотом. Слезы текли по его щекам, и он не мог их остановить. — Шшш, Джон, нет… — Я сказал, что мы с тобой останемся в воздухе. Бак, я сказал… — Джон поперхнулся словами. — Это все еще ты и я, Баки. — Бак поднес руку к лицу Баки и заставил его посмотреть ему в глаза: — Так будет всегда. У Бака по-прежнему были светлые волосы, а его глаза были цвета летнего неба. Его губы по-прежнему были полными и мягкими, и Джон все еще был потрясен силой веры Бака в него. — Все в порядке, Бак? — Кто-то, кажется, Брэди, окликнул их. Оглянувшись через плечо Бака, Джон увидел, что мужчины все еще держатся на расстоянии, сгрудившись вокруг печки. Бак легонько похлопал его по щеке, не разрывая зрительного контакта. — Все в порядке, Брэди. Просто ищу человека под всей этой грязью. Ребята посмеялись над шуткой и снова занялись своими делами, не обращая на них внимания. — Не знаю, есть ли еще человек под всем этим, Бак. — Лицо Бака исказилось при этих словах Джона, и он почти пожалел, что сказал это, причинив Баку боль. Рука, лежавшая на его лице, скользнула к шее и нежно сжала ее. — Ты здесь, Джон. Я нашел тебя. *** В ту ночь на койке оказалось тесновато, так как они лежали на ней вдвоем. Баки беспокоился, что остальным это покажется странным, что они с Баком спят вместе, но когда немцы приказали выключить свет, большинство ребят перебрались на другие койки. Бак не шутил насчет холода — его дыхание было заметно в воздухе. Ребра все еще болели, Бак обернул его рваным одеялом, успокаивая, словно спеленав, но из-за этого дыхание было поверхностным, и заснуть было трудно. — Ты должен попытаться заснуть, Джон. — Дыхание Бака едва касалось его щеки; он бы не услышал его, если бы не находился рядом с ним. — Я не могу. — Это было все, о чем он мог думать — он просто не мог. Он был без сознания почти всю последнюю неделю и не хотел снова терять время. Его рука осторожно отвела со лба спутанные волосы и продолжала нежно поглаживать. — Ну же, Баки. Тебе нужно поспать. Я буду здесь. От успокаивающих поглаживаний руки Бака по его волосам у него потяжелели веки. Он повернул голову к Баку и попытался разглядеть его в темноте. Он почти ничего не видел, только блеск его глаз в свете, падающем через маленькие окна казармы. Последнее, что он почувствовал, прежде чем заснуть, — мягкий поцелуй в лоб. — Вот и все, Джон, я с тобой. Возможно, это был всего лишь сон. *** Руки обвивали его, хватали, удерживали. Они пытались удержать его, а ему нужно было бежать. Все остальные, кто был с ним, были уже мертвы. Ему нужно было бежать. Он упирался и боролся, но руки и ноги не слушались. — Отойдите от меня! Отвалите от меня! — Баки. Голос был твердым и успокаивающим. Это был голос Бака. Бак не должен был быть здесь. Если Бак был здесь, значит, он тоже в опасности. Джон должен что-то сделать. Он снова начинает бороться. — Баки, очнись. Джон, пожалуйста. Его глаза медленно открылись, и перед ним предстало лицо Бака. Он перестает бороться. Свет раннего рассвета достаточно ярок, чтобы заметить, что с Баком все в порядке. Они не в разрушенном городе. Они теснятся на этой крошечной койке в холодной, продуваемой комнате. — Ты со мной, Джон. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Эмоции нахлынули на Джона, огромное облегчение от того, что Бак в безопасности, что он сам в безопасности. Слезы снова навернулись ему на глаза. Он пытался скрыть это, но даже для него самого его шутка прозвучала убого: — Это моя фраза, Бак. Бак поджал губы, приняв обеспокоенное выражение. — Что случилось, Баки? Он вспомнил последние несколько дней и тяжело вздохнул: — Я не могу, Бак, я просто не могу. Рука, лежащая на его лице, нежно погладила его волосы. — Шшш, все в порядке, Баки. Мы не обязаны это обсуждать. Он потянул голову Баки к своей груди. Это неудобно, учитывая, что Баки больше него, но приятно. Он постарался сделаться как можно меньше и обхватил Бака за талию. Они так давно не были так близки. Он слушал ровный стук сердца Бака и позволил убаюкать себя, чтобы снова заснуть. *** Они кружились по орбите. Они были ближе, чем на базе, ближе, чем в ту ночь, которую провели вместе. Они продолжали делить койку, иначе было слишком холодно. И каждое утро они просыпались с запутавшимися ногами или тесно прижатыми друг к другу. Температура продолжала падать, и все больше мужчин стали спать парами, чтобы сохранить тепло. Джон был рад, что это становится нормой, но боялся, что слишком привыкнет к тому, что Бак спит рядом с ним. Он беспокоился о весне: когда станет теплее, им придется разделиться. Он не ждал этого с радостью, ему хотелось бы прижиматься к Баку даже в летнюю жару, но он понимал, что это эгоистично. То, что они делали сейчас, было необходимостью, а не выбором. Кошмары будили Джона по ночам. Он надеялся, что Бак сможет отогнать их, но даже рядом с Баком он все еще слышал крики разъяренных горожан, чувствовал запах крови и дыма, ощущал брызги крови на своем лице. Но каждый раз, когда он просыпался, Бак держал его за руку, нежно поглаживая большим пальцем по запястью: — Я здесь, Джон. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Даже когда он еще не до конца проснулся и ужас все еще накатывал на него, достаточно было знать, что Бак рядом. Доставить припасы в лагерь было нелегко. Красный Крест едва успевал доставлять им провизию, поэтому единственными способами получить необходимое были обмен и добыча. В лагерь постоянно прибывали новые люди, которые сообщали новости, но этого было недостаточно, чтобы следить за ходом войны. Бак был умным, а Джон — находчивым. Бак решил сделать радио, когда одному из новоприбывших удалось спрятать от немцев наушники в шляпе-авиаторе. Гейл дал Джону список, и тот нашел все необходимые детали. Особенно он гордился тем, что ему удалось незаметно вытащить несколько деталей из одного из громкоговорителей. Громкоговоритель перестал работать, и немцы просто заменили его через несколько дней. Сбор деталей дал ему цель. Он не понимал, что именно собирает Бак, но он точно мог получить все, что ему нужно. Они организовали систему наблюдения за радиостанцией: Демарко у окна, Хэмбоун и Крэнк у каждого из входов, а Брэди у двери. Остальные мужчины были распределены по лагерю: одни составляли группу, чтобы не выглядеть подозрительно, а другие просто бродили по территории, поскольку слишком большое скопление людей привлекало слишком много внимания. Баки остался под предлогом помочь Баку собрать радио, хотя понятия не имел, как это делается. В итоге он просто держал что-то неподвижно, пока Бак собирал детали. Баки наблюдал за работой длинных пальцев, сплетающих хрупкие детали воедино, и именно пальцы Бака особенно отвлекали его. Бак вздохнул и приложил наушник к уху, поворачивая регуляторы настройки и прислушиваясь. Судя по нахмуренному лбу Бака, ничего не слышно. — Ты что-нибудь слышишь, Джон? Я ничего не слышу. — Бак протянул ему наушник. Джон прижал наушник к уху — ничего, только тишина. Бак возился с радио, а Джон продолжал слушать. Громкий музыкальный сигнал заставил его подпрыгнуть, и он выронил наушник. Бак засмеялся, легко и радостно, и Джон не смог сдержать улыбки: — Ах ты, маленький засранец, ты сделал это нарочно. Бак все еще улыбался; глаза светились весельем: — Надо держать тебя в тонусе, Баки. *** Через несколько месяцев, когда радио было изъято при обыске, Баки достал для него детали, чтобы собрать новое. Его маленький Креги Маркони. Они вошли в привычный режим: заботились о людях, строили разведывательную сеть между койками. И каждую ночь он прижимался к Баку, засыпая. Он уже почти забыл, что это ненормально, что нигде больше это не примут, но думать о будущем не хотелось. Потом наконец пришла почта, и прошло столько времени, что он забыл отрешиться. Забыл о существовании Мардж, и Бак с глупой влюбленной улыбкой наклонился, чтобы вдохнуть запах ее духов на письме. Реальность снова разбила ему сердце. Как бы он ни ненавидел свое пребывание в Шталаге, в этом была одна чертовски хорошая сторона. Он не стал спрашивать о письме, да и не хотел знать. В ту ночь он лежал на их койке и ждал, когда Бак сдаст пост и придет в постель. Опустив голову на руки, он смотрел на Бака, который смотрел в окно. Бак должен был скоро прийти, но он всегда засыпал последним, чтобы все чувствовали себя в безопасности. Бак встретил его взгляд, ища что-то, а когда заговорил, то так тихо, что Баки пришлось напрячься, чтобы расслышать: — В последнем письме, которое я отправил до Бремена, я сделал предложение. Баки старался держать лицо ровным, чтобы разочарование и грусть не выдали его: — Правда? Это прозвучало более жалобно, чем ему хотелось, но он мог списать это на усталость. Он тяжело вздохнул: — Она сказала «да». Он знал, что этот день придет. День, когда он больше не сможет игнорировать тот факт, что Бак собирается жениться, купить дом и завести с Мардж кучу детей. Возможно, он забудет всю эту чертову войну, а вместе с ней забудет и о Баки. — Правда? — Он ответил резко, потом попробовал снова: — Это замечательно. — Его слова прозвучали не так тепло, как хотелось бы Баку. Он снова не выдержал: — Поздравляю. — Я даже подумал, может, ты будешь моим шафером, — в голосе Бака звучал страх, нерешительность, как будто Баки мог сказать «нет». И все в нем хотело этого, хотело сказать ему, что он не должен жениться на Мардж. Хотелось быть грубым и сказать «нет». Хотелось крикнуть ему в лицо, что Бак говорил: «Всегда будем только ты и я», а Мардж к ним не прилагается. Но он никогда не смог бы так поступить с Баком. Поэтому он просто сказал: — Я буду твоим шафером. Бак улыбнулся ему, и Баки так сильно прикусил внутреннюю сторону щеки, что почувствовал вкус крови. Он отвернулся к стене, прижавшись к ней так близко, как только мог. От нее исходил холод, отчего слезы, вытекающие из уголков его глаз, казались еще горячее.