Рискуя (о любви)

В шталаге наступила весна, и все полетело к чертям. Англичане организовали побег, который был успешным, пока их не поймали и не расстреляли. Смерть стольких людей, пятидесяти человек, взволновала всех, повысив уровень тревоги в лагере. Даже майор Симолейт был на взводе; он дал понять, что если что-то случится, то охранники будут жестко пресекать это. И никто, даже майор Симолейт, не хотел видеть здесь эсэсовцев и гестаповцев. Баки тоже начал терять контроль над собой — сочетание заточения в этом проклятом лагере и осознания того, что он слишком далеко зашел в своих чувствах к Баку, вывело его из равновесия. Когда они выберутся отсюда, Бак женится на Мардж. А он останется один, скованный этими чувствами, которые, как он знал, ему не следовало испытывать. Это было глупо, он всегда это знал, но услышав эти слова из уст Бака, все стало реальностью. Ему предстояло быть шафером на свадьбе человека, которого он любит больше всего на свете. Они никогда не смогут быть вместе; мир устроен иначе. Но за первые несколько месяцев в шталаге, когда он спал рядом с Баком и проводил с ним почти каждую минуту, он забыл об этом, и письмо от Мардж вернуло его к реальности. Это была не вина Бака, не вина Мардж. Черт возьми, он мог винить только себя. Поэтому он поступил так, как считал нужным, — отдалился от Бака, от всех. Он ходил один, спал один и проводил большую часть времени в одиночестве. Впрочем, он и сам был не очень-то расположен к общению. У Баки всегда была особенно хорошая память. Он всегда помнил бейсбольные матчи по радио, воспроизводя по памяти приемы спустя годы после прослушивания игры. В школе он преуспевал не потому, что был умным, а потому, что в любой момент мог вспомнить лекцию или картинку из книги. Именно благодаря этой особенно острой памяти он никогда не забывал черты лица Бака, никогда не забывал ощущения его тела, прижатого к нему во сне. До сих пор он никогда не считал свою память проклятием. Спать одному было трудно. Он цеплялся за свою койку даже в те ночи, когда было достаточно холодно, чтобы разделить ее с кем-то. Ему нужно было держаться подальше от Бака. Он спал мало, а когда спал, то не отдыхал. Не проходило и ночи, чтобы он не просыпался в поту, пытаясь убедить себя, что он не в повозке, не в горящем городе, не в мгновениях от смерти. А хуже всего то, что он одинок. Вот уже несколько месяцев к нему никто не прикасался. Никто не святой, и когда у него появляется возможность доставить себе удовольствие, он пытается думать о Веронике Лейк, Паулине или любой другой женщине, с которой он был. Он пытался думать о мягких формах и размазанной помаде, но ни одна фантазия не была полной без образа раскрасневшихся щек Бака и его тихих стонов, когда он кончал в руку. Погода наконец-то наладилась, ночи стали теплее, а замерзшая земля шталага превратилась в грязь. Баки играл в бейсбол, который он помнил по радио. Это было то, что занимало его мысли, позволяло разрядить накопившуюся нервную энергию. Он был единственным во дворе; остальные оставались в бараках, избегая грязи. Наверное, он выглядел как сумасшедший. Может, так оно и было, но он больше не мог сидеть взаперти под пристальными взглядами парней и обеспокоенными глазами Бака. Бак вышел, как обычно, невозмутимый, и Баки попытался отделаться от него. Теперь он не мог этого вынести. — Идет важная игра, Бак. Бак пошутил, но не в своем обычном стиле, а так, чтобы Баки понравилось, пытаясь рассмешить его. Это должно было вызвать улыбку, но Баки это только разозлило еще больше, поэтому он проигнорировал шутку и продолжил играть. Сдавшись, Бак тяжело вздохнул: — Все в порядке, майор? Майор, не Баки, и даже не Джон. Не он один пытался создать дистанцию. Он хотел ударить по чему-нибудь. Вместо этого он взмахнул своей «битой». — Да. Почему бы мне не быть в порядке? Судя по тому, как он искривил губы в притворной улыбке, Баки заметил, что у Бака нет зубочистки. — Просто спрашиваю. — Просто спрашиваешь? — Внутри Баки закипал гнев: Бак не дурак и знал, что Баки терпеть не может сидеть взаперти и ничего не делать. Но Бак, похоже, упрямо делал вид, что ничего не происходит, и Баки решил ему подыграть. — Ну, вообще-то, у меня все отлично. Я здесь уже восемь месяцев. Все еще взаперти, все еще холодно, все еще ем объедки. А мы все ждем, что что-то случится, хотя ничего не происходит. Бак вздохнул: — Могло быть и хуже. Мы могли умереть. Как ни странно, смерть ничуть не пугала Баки. — Ну, может быть, для тебя. С этим я, по крайней мере, справлюсь. — Лицо Бака скривилось, но Баки продолжал: — Я не могу этого вынести. Чего мы ждем? А? Мы все думаем, что что-то должно произойти. Может, нам самим нужно что-то сделать? Бак вспыхнул: — Как эти англичане? Пойти и быть расстрелянными? Мы должны быть терпеливыми. Баки наконец остановился и посмотрел ему в глаза, тяжело дыша. Он был так взвинчен, что хотел ударить его, хотел схватить лицо Бака и поцеловать его, чтобы выжать из него жизнь, бросить его в грязь и сделать таким же грязным, как Джон. Все его тело напряглось, разрываясь между действиями. Бак, то ли не заметив, то ли не обратив внимания на состояние Джона, положил руку ему на плечо. В этом движении явно чувствовалось братское товарищество и тепло. — Мне нужно, чтобы ты был терпелив, Баки. Я не переживу, если ты умрешь. Бак внимательно посмотрел на Баки, и, черт возьми, он был серьезен. Это заявление окончательно вывело Джона из равновесия. Если раньше он был на грани срыва, то теперь стремительно падал в пропасть. *** Шли месяцы, а новостей было мало. По радио сообщали, что войска союзников продвигаются вперед, но успехи были редкими и медленными. Шталаг Люфт III находился в самом сердце оккупированной территории. Баки терял надежду, да что там, он уже потерял ее. Они никогда не выберутся, а он падал так долго, что уже почти с нетерпением ждал того момента, когда столкнется с землей. Было уже позднее утро, когда его разбудил ободряющий голос Бака и звуки людей, выкорчевывающих пень. Он спал в нестандартное время, поскольку не мог заснуть ночью, и позволил себе немного утешительного забвения. Даже проснувшись, он почувствовал, что его тело горит от желания двигаться, поэтому провел рукой по волосам и вышел на улицу. Было лето, но даже в жару лагерь все еще оставался грязным месивом. Было так тепло, что Бак был только в майке, и Баки захотелось провести руками по загорелой коже и впиться зубами в сильные мышцы, напрягшиеся на спине. — Ну вот и все, парни. Он выходит, — подбадривал Бак. Мужчины работали, работали и работали, как будто собирались здесь жить, готовясь к еще одной зиме в этой дыре. Джон не мог этого вынести: — Эй, вы как будто в трудовом лагере, раз так пашете, придурки. Остальные застонали: он раздражал их в последнее время, и он сам это заметил. Но Бак даже не обратил внимания на его грубые замечания. Бак указал на пень, который они вытаскивали, и объяснил, что они делают, как будто Баки это действительно волновало: — Теперь, когда земля размягчилась, у нас есть шанс набрать дров для растопки. Баки никак не мог понять, зачем они делают всю эту дополнительную работу; почему они так решительно настроены устроить свою жизнь здесь. Ему нужно было отвлечь их, заставить остановиться, потому что, если они продолжат, это станет реальностью, а значит, они никогда не смогут сбежать. А они должны сбежать. Они должны. Бейсбол… Они могли бы поиграть в бейсбол. Он заговорил быстро и бессвязно, отчаянно пытаясь заставить их остановиться. Они просто должны были остановиться. Кто-то сказал ему: «Или помоги, или отойди», и он толкнул человека; он хотел подраться. И тогда Бак окончательно потерял терпение, оттащил его от парня и бросил в грязь: — Что с тобой? Он не мог ответить на этот вопрос, по крайней мере, ничего вразумительного. Бак никогда не толкал его раньше, даже в шутку, но Баки всегда скрывал от него эту сторону себя. Теперь он хотел проверить, как далеко он может зайти, как далеко он может достать Бака. Он сложил руки за головой: — Ты новый король лагеря, а я просто мешаю? Лицо Бака потемнело, и Баки увидел на нем сожаление. НЕТ. Он не этого хотел. Он хотел, чтобы Бак снова сорвался: — О, король Клевен говорит: «Никакого бейсбола. Только работа, работа, работа». Это все, чего он хочет. — Извини. Давай. — Бак попытался помочь ему подняться, но Баки просто отмахнулся от него. Бак все пытался помочь ему подняться, говорил успокаивающим голосом, но Баки все отталкивал его. Он даже не слушал, что тот говорит; он просто хотел драться, хотел, чтобы Бак прикоснулся к нему, даже если это приведет к крови. Теперь Бак тоже оказался на земле, и Баки ударил его ногой по ребрам. Бак резко вздохнул и ударил Баки по лицу. Баки почувствовал, как из рассеченной брови потекла струйка крови. Теперь, когда все началось, он не хотел останавливаться, цепляясь за Бака; от его рук оставались синяки везде, к чему бы они ни прикасались. Если это все, что мог дать ему Бак, то он хотел получить все. Остальные мужчины либо подбадривали Бака, либо пытались остановить драку, но Баки не обращал на них внимания, сжимая в кулаках майку Бака и прислушиваясь к его тяжелому дыханию; он был в экстазе от этого. Вдруг громкоговорители лагеря взвыли на немецком языке, которого никто не понимал, и оба остановились. — Что происходит? — спросил Баки, как будто они только что не пытались избить друг друга. Бак перекатился от него. Произошло что-то важное; он не потрудился выучить немецкий, но Бак выучил несколько слов. — Похоже, у фрицев плохие новости. — Бак присел, прислушиваясь к словам. Мужчины что-то бормотали, но Баки их не расслышал, охранники пытались загнать их обратно в казарму, но внимание Бака было сосредоточено на лице Бака. — Мы в Западной Европе. Наконец-то это случилось. Баки смотрел на Бака, и сердце его колотилось. Они оба были покрыты грязью и кровью, но это не имело значения. Внезапно появилась надежда, что что-то меняется. *** После драки стало неловко; мужчины избегали его, и он их не винил. Если бы он мог убежать от себя, он бы тоже так поступил. Сейчас он сидел на задних ступеньках казармы в тени, когда услышал, что кто-то сел рядом с ним. Ему даже не пришлось поворачивать голову, чтобы понять, что это Бак. Это почти напомнило ему те времена, когда они вместе сидели в джипе и ждали, пока Бак что-нибудь скажет, но на этот раз он знал, что должен сделать первый шаг. — Извини за сегодняшний день, Бак, — он не мог смотреть на Бака, хотя чувствовал, как его взгляд прожигает его лицо. — Твои ребра в порядке? — Лучше, чем твой глаз, Джон. Баки грустно и приглушенно рассмеялся: — Я заслуживаю худшего. Бак зашипел рядом с ним, придвинувшись ближе, так что их руки соприкоснулись: — Не говори так, Джон. Ты этого не заслуживаешь. Баки поднял на него взгляд, встретившись с небесно-голубыми глазами, которые напомнили ему о временах, когда все было проще и легче, когда он не терял друзей и не пережил почти пятьдесят смертей. Бак выглядел так, будто действительно верил в то, что говорил, но это не могло быть правдой: — Как ты можешь так говорить? На лице Бака мелькнул гнев, и Баки подумал, что тот собирается ударить его еще раз. Хотя теперь он не был уверен, что хочет этого, даже если и заслуживает. — Потому что ты один из лучших людей, которых я когда-либо встречал, и ты не заслуживаешь ни одной плохой вещи, которая с тобой случилась. — Глаза Бака загорелись; он говорил с такой убежденностью, что Баки почти поверил ему. Взгляд Бака был настолько серьезным и искренним, что Баки впервые за долгое время искренне рассмеялся: — Мы оба знаем, что это неправда. Я, конечно, заслужил кое-что из этого. Бак попытался скрыть улыбку: — Я сказал то, что хотел сказать, Баки. — Он снова толкнул его плечом: — Я знаю, что тебе пришлось труднее, чем многим другим, и я могу продержаться ради нас обоих, но мне нужно, чтобы ты попытался. Эти ребята, — вздохнул он, — то, что происходит...... Мне понадобится твоя помощь. Один я не справлюсь. Ты и я, помнишь? И, конечно же. Потому что это Бак просит. — Хорошо, Бак. Хорошо. *** Вторжение вернуло Баки некое подобие здравого смысла, дало ему точку опоры, чтобы выбраться из тьмы. Это произошло не сразу и даже не быстро, но все же произошло. У всех наконец-то появилась цель: выжить, пока не удастся сбежать или спастись. Существовало три сценария, и ни один из них не сулил ничего хорошего. Если союзники или русские подберутся слишком близко, стражники, скорее всего, расстреляют их или отправят в марш. Если же стражники решат закрепиться и сражаться, то им придется вести войну изнутри. Люди недоедали и были слабы. Слишком много времени уходило на безделье, поэтому Баки начал организовывать рабочие смены. Несколько смен на выкорчевывании пней, таскании земли для сада Победы, уборке пепла от костров. Все эти занятия не привлекали особого внимания. Он следил за запасами еды, балансируя между тем, что нужно есть, чтобы нарастить мышцы, и тем, что нужно держать в запасе. Он даже начал рисовать карты, хотя и не очень хорошо, но все же лучше, чем другие. Он рисовал пути отхода и карты местности, складывая их в книги, которые хранились в их бараке для надежности. Он пытался научить других своей системе организации, но никто не мог овладеть ею, поэтому, когда им нужна была карта, они обращались к Баки, и он находил ее для них. Крэнк занимался изготовлением оружия; он был отличным мастером резьбы и хорошим учителем. Подполковник Кларк отвечал за боевую подготовку, обучая бойцов, как вырывать глотки и побеждать в схватках. Каждый выполнял свою работу, и Баки начинало казаться, что у них действительно есть шанс выбраться отсюда живыми. По крайней мере, теперь они хоть что-то делали. В лагере появлялось все больше и больше солдат СС, и Глемниц и Симолейт делали все возможное, чтобы стать барьером между ними, но скоро могло наступить время, когда им придется действовать. Симолейт по-прежнему отказывался выдавать еврейских солдат, придерживаясь своего первоначального заявления: «Только американцы в шталаге Люфт III». Дни становились все холоднее и холоднее. Баки думал, что в Висконсине суровые зимы, но Польша превзошла все его ожидания. Был только конец августа, а ночи уже были настолько холодными, что по утрам на земле появлялся иней. Кровать Бака находилась над его кроватью, поэтому они стояли бок о бок и случайно сталкивались друг с другом, готовясь ко сну. Никто из них не говорил о том, чтобы снова спать в одной постели, хотя некоторые другие мужчины спали вместе, чтобы согреться. Однако сегодня вечером Бак выглядел беспокойным: он медленно ложился в свою постель, сомневаясь настолько, что Баки редко доводилось наблюдать. Бак прочистил горло: — Эй, Баки. Сегодня довольно холодно. Баки уловил в его словах вопрос, но хотел, чтобы тот озвучил это сам. Поэтому он притворился непонимающим: — Да, действительно. — Надо позаботиться о том, чтобы все хорошо выспались и не дрожали всю ночь. Бак никогда не рассуждал такими обходными путями, но Баки нужно было, чтобы он спросил напрямую. — Конечно. Тяжело вздохнув, Бак сказал: — Я знаю, что прошло уже много времени. Но… — Их глаза встретились, и Бак занервничал. — Мы можем снова спать вместе? Улыбка расплылась по его лицу: — Все, что тебе нужно было сделать, — это спросить. Прошло столько времени, что он забыл, как близко им нужно лежать друг к другу. Между ними все еще оставалось небольшое расстояние; Бак лежал на боку, отвернувшись от него. Они не касались друг друга, и Баки не был уверен, стоит ли это делать. Но Бак повернул голову и встретил его взгляд: — Иди сюда, Баки, мне холодно. Баки придвинулся ближе, но Бак протянул руки, обернул его вокруг себя и прижался спиной к его груди. Бак удовлетворенно вздохнул: — Так-то лучше. Баки зарылся носом в мягкие волосы Бака, обняв его еще крепче: — Да, Бак. Да, так лучше. Он засмеялся, и Бак с любопытством обернулся: — Что? — Я же говорил тебе, что я большая ложка. — Он снова рассмеялся, и Бак присоединился к нему. Впервые за несколько месяцев он хорошо выспался. *** В лагере для военнопленных не было парикмахера. Точнее, один был, но он находился в северном лагере и был недоступен. Поэтому всем приходилось стричь друг друга. Некоторые мужчины просто отращивали волосы, подстригая их только тогда, когда они начинали касаться воротника. Другие рисковали и позволяли стричь себя одному из своих товарищей. Никто из них не был особенно опытен в парикмахерском деле. Это привело к тому, что первые попытки были забавными, а многие мужчины проявили новый интерес к вязаным шапочкам, которые раздавали в лагере. Однако, к удивлению всех, особенно Баки, Бак сам постригся и сделал это довольно удачно. Более того, он оказался отличным парикмахером и для других. Слух об этом разнесся по лагерю, и вскоре в коридоре выстроились очереди из мужчин, жаждущих получить «специальную стрижку от Клевена». Бак всегда казался раздражающе идеальным человеком. Он был одним из самых талантливых пилотов в их учебной группе, прекрасно разбирался в картах, радиосвязи и воздушном бою. Он осваивал новые навыки так же легко, как некоторые люди подбирают ракушки на пляже. Но дело было не только в том, что он был хорош во всем — он был просто хорошим человеком. Он мог придать силы своим людям, утешить тех, кто в этом нуждался, и обладал удивительной способностью убеждать людей делать все, что он попросит. Раздражающе идеальный. Но все же не совсем. Баки знал о его самолюбии относительно волос и внешности. Бак знал, что он привлекательный парень, и тратил время на то, чтобы хорошо выглядеть. Прежде чем попасть в лагерь, он старательно укладывал каждую прядь волос на свое место, брился так аккуратно, что казалось, будто у него вообще не растут волосы на лице. Баки дразнил его за это, но результат ему также нравился. Так что способность Бака стричь волосы никого не удивляла. Однажды вечером мужчины отправились в соседнюю хижину, чтобы устроить представление. Некоторым удалось раздобыть несколько инструментов: трубу, кларнет, самодельный барабан, а Джеймсон обладал прекрасным тенором и любил петь. Было приятно собраться группой и хоть раз повеселиться. Некоторые присоединились к ним, исполняя знакомые песни и потягивая слабый кофе в холодную ночь. Шел дождь, капли были такими тяжелыми и плотными, что пробирали до костей. В такие дни лучше было оставаться внутри. Им и так было холодно, и гораздо приятнее собраться вместе и послушать любимый квартет Креги. В помещении было тепло и много солдат, желающих забыть о своих проблемах. Они с Баком стояли, прислонившись к стене, держась на расстоянии от остальных, как пара пастушьих собак, следящих за стадом. Их плечи были прижаты друг к другу, руки скрещены на груди. Баки закрыл глаза, позволяя музыке омывать его. У них было несколько пластинок, но ничто не могло сравниться с энергией живой музыки. Он скучал по тому, как барабан заставлял содрогаться его грудь, как выгибался позвоночник, когда труба брала определенную ноту. Он думал, что открыл для себя новое чувство, которое дарила ему музыка, когда понял, что это всего лишь пальцы Бака, перебирающие завитки на его шее. Он открыл глаза и посмотрел на Бака, но тот лишь продолжал вытягивать локоны из-под шапки. Улыбаясь, он спросил: — Что ты делаешь, Бак? Джон едва сдержал смех в голосе, но Бак проигнорировал его: — У тебя отросли волосы, Баки, тебе нужно подстричься. Джон рассмеялся: — Правда? Я не соответствую уставу, майор? Бак только закатил глаза: — Просто спросил, почему ты не постригся, когда я стриг других на днях. Баки снял шапку и провел рукой по волосам, распутывая спутавшиеся пряди. Бак проследил за тем, как его рука скользит по волосам. — Наверное, ты прав. Просто подумал, что тебе надоело стричь волосы, и это может подождать. — Как насчет того, чтобы сделать это сейчас? — Голос Бака звучал странно, но Баки не мог понять, в чем дело. — Сейчас? — удивился Баки. Бак прочистил горло: — Почему бы и нет? Баки не мог не улыбнуться, но прищурился: что-то было не так. А потом он заметил напряженные пальцы Бака и все понял: Баку нужно было уединиться, ему нужно было пространство. В его глазах появился дикий блеск, и Баки дал ему повод уйти, спасая свою репутацию. — Ты прав, было бы неплохо избавиться от части этих волос. — Он вышел за дверь, и Бак последовал за ним по коридору к их комнате. Он заметил, что Бак расслабил плечи, как только они вошли, и больше никого не было. Баки взял стул и выдвинул его из-под стола, предоставив Баку пространство, необходимое для того, чтобы стричь с разных сторон. Бак порылся в своих вещах, нашел единственные ножницы, которые попались им под руку, и принес кувшин с водой, оставшийся с утра. Баки знал, что сейчас ему не стоит говорить, поэтому он сидел, пока Бак смачивал руки и проводил ими по его волосам, увлажняя пряди. Ему нравилось чувствовать пальцы Бака в своих волосах, короткие тупые ногти, царапающие кожу головы. Бак, казалось, тоже наслаждался этим процессом, осторожно распутывая узлы в его волосах. — Всегда завидовал этим кудрям, — тихо сказал Бак, наматывая непокорную прядь на палец и отпуская ее, чтобы она вернулась на место. Баки тихонько рассмеялся: — Это комплимент от тебя, особенно когда все в лагере пытаются подражать твоей прическе. Ножницы щелкнули возле его уха, и Бак снова провел рукой по волосам: — Думаю, ты всегда хочешь того, чего у тебя нет. Баки не знал, что на это ответить, не произнес ни слова. Он просто смотрел, как его кудри падают на пол вокруг него. Бак подошел спереди и зарылся пальцами в длинные локоны у лба Баки, потянув за них сильнее, чем, вероятно, требовалось, чтобы заставить их подчиняться. Из горла Баки вырвался стон, который он в панике перекрыл кашлем. Если Бак и заметил это, то ничего не сказал, а лишь легонько похлопал Баки по щеке. — Ну вот, теперь ты можешь соперничать с Грегори Пеком. И Баки пошутил, иначе он бы просто прижал Бака к стене и целовал его до тех пор, пока тот снова не стал бы дергать его за волосы. — Пек, да? — Он смахнул пряди волос со своих плеч. — Всегда думал, что я больше похож на Кэри Гранта. — Он принял позу самого обаятельного персонажа, что рассмешило Бака и заставило его почувствовать, что он парит над облаками в звездном небе. Джон чувствовал себя бесполезным большую часть времени, но, по крайней мере, он мог заставить Бака Клевена смеяться, и на данный момент этого было достаточно. *** Холодало быстрее, чем они надеялись; сад зачах, а земля слишком промерзла, чтобы работать с корчевателем пней. Все их усилия прекратились, цель исчезла, и он снова оказался в ожидании, просто сидел и считал время. Он сидел на ступеньках барака; снаружи было холодно, но он не мог войти внутрь. Там было слишком людно, слишком много народу, и ему казалось, что вот-вот начнется драка, поэтому он сделал единственное, что мог: отгородился от всех. Дверь за его спиной открылась и закрылась. Это был Бак. Всегда Бак. Даже когда он этого не заслуживал, Бак находил его и составлял ему компанию. Они сидели в тишине, наблюдая, как их дыхание превращается в пар. — Нам нужно поскорее вернуться в помещение; нельзя, чтобы ты простудился здесь, — проворчал Бак. Баки еще раз выдохнул, наблюдая, как облако пара возникает и исчезает у него на глазах: — Ты иди, Бак. Бак вздохнул: — Баки, ты мне нужен… — Для чего я тебе нужен, Бак? — рявкнул он, резко повернув голову, чтобы встретить ошеломленный взгляд Бака. Мягкость в голосе Бака поразила его. Все, что он слышал все это время, было: «Мне нужно, чтобы ты был терпелив», «Мне нужно, чтобы ты старался», «Мне нужно, чтобы ты помог», «Ты мне нужен», «Ты мне нужен», «Ты мне нужен», «Ты мне нужен», «Ты мне нужен». О чем еще мог просить Бак, чего он еще не дал? У него больше ничего не осталось. Глаза Бака были огромными и остекленевшими, и он покачал головой. Баки никогда не видел его таким, и Бак резко вдохнул: — Ты мне нужен. Ты мне просто нужен. Вот и все. Джон стиснул челюсти и захотел поцеловать Бака, но застыл на месте: — У тебя уже есть я, — мягко сказал он. Бак, прочистив горло, провел рукой по лицу: — Правда? Он и сам не знал, о чем именно спрашивает Бак, и боялся уточнить. Но в глазах Бака было столько страха, что он был готов на все, чтобы стереть его: — Да. Всегда был. И всегда буду. Это было далеко не все, что он хотел сказать, но, похоже, этого было достаточно. Бак кивнул, поджав губы: — Только не… — Он выдохнул, дрожа: — Только не исчезай снова, Джон. Не закрывайся от меня. Я этого не выдержу. Баки не знал, что ответить; это казалось важным. Это казалось важным, но он не понимал, что именно. Он сглотнул, заметив, что Бак начинает трещать по швам, пусть и совсем немного. Бак не позволял другим видеть это, но Баки был исключением из правил. Баки почувствовал себя мерзавцем из-за своей вспышки. Он понял, что не только он испытывает трудности. — Я не буду, Бак. Больше не буду. Бак опустил руку между ними и схватил Баки за руку, обхватив своими длинными пальцами его пальцы и сжав их. Он не придал этому значения, просто наслаждался контактом. Они были достаточно близки, а небо было достаточно темным, чтобы никто не заметил их рук в тени между ними. Они просидели так до самого сна, и только когда пришло время укладываться, отпустили друг друга, чтобы забраться на койку. Рука Бака потянулась и притянула руку Баки к своей груди, и так они заснули. *** Никто из них не говорил и не держался за руки, и Баки списал это на совпадение. До шталага Баки всегда поддерживал Бака, помогая ему прийти в себя после сложных миссий, но здесь Бак делал это для Баки. Это было необычно для Бака, и Баки чувствовал себя виноватым за то, что был настолько эгоистичен, что совершенно не замечал проблем Бака. Они вернулись к своим обычным делам. По ночам Бак забирался к нему в постель, и они просыпались в обнимку. Баки понимал, что не должен привыкать к этому, что это временная ситуация и когда они наконец выберутся отсюда, Бак женится на Мардж, а у Баки останутся только воспоминания о близости. Несмотря на то что ему хотелось наслаждаться каждым мгновением, проведенным с Баком, он не забывал о побеге. У них не было года на рытье туннелей; стражники уже раскусили этот трюк, и вряд ли удастся убедить достаточно заключенных, чтобы организовать успешное восстание. Исчерпав все идеи, он подумал о том, чтобы попытаться выдать себя за стражника, но даже если это удастся и он вытащит несколько человек, как они доберутся до союзных войск? Что они будут есть? Как им спрятаться? Это был настоящий кошмар с точки зрения логистики, и Баки чувствовал, что ему не хватает ума, чтобы решить эту проблему. К счастью для него, несколько месяцев назад в лагерь прибыло несколько парней из Красных хвостов, и каждый из них был невероятно умен. Джефферсон мог нарисовать по памяти такие карты, что картограф заплакал бы от зависти. Мейкон мог рассчитывать пайки, расстояния, время в пути и многое другое с такой скоростью и точностью, какой Баки еще не видел. Дэниелс запоминал лица, передвижения стражников и расписания; не было ни одного события в этом лагере, о котором бы Дэниелс не знал или не отслеживал. Это была вся информация, которую они могли использовать для планирования своего побега. Они с Алексом быстро нашли общий язык; Баки нравилось слушать, как Алекс рассказывает о джазовых клубах Детройта, о своей невесте, о самолетах и о том, как сильно он хочет съесть кони-дог. В кои-то веки Баки было приятно слушать; между ними возникло приятное дружеское общение. Алекс рисовал девушек почти для каждого мужчины в лагере. Однажды он спросил Баки, не хочет ли тот получить рисунок, но Баки просто отмахнулся от него. Ему не нужен был рисунок; мужчина, которого он хотел, был рядом с ним. Бак и Алекс тоже нашли общий язык: оба были чертовски умны. Логично, что именно они вдвоем начали обсуждать планы побега, а библиотека стала местом их импровизированных встреч. Оказалось, что если достаточно настойчиво просить новые книги, немцы переставали обращать внимание на то, что в библиотеку постоянно приходят одни и те же люди. Он выгребал сажу из костров, когда Алекс положил руку ему на плечо: — Бак хочет поговорить с тобой, он в библиотеке. Алекс забрал у него лопату и занял его место. Баки кивнул в знак благодарности и направился в библиотеку. С некоторым чувством гордости он отметил, что все в лагере называли Бака именно «Баком». Не Гейл, не Клев. Только Бак. Имя, которое дал ему Баки. Библиотека была небольшой: несколько стульев, стол и Бак, сидящий в углу и читающий книгу, название которой давно стерлось. Он закрыл за собой дверь и подобрал книгу, полистав ее для приличия: — Что происходит, Бак? — Мне нужно узнать твое мнение, — Бак пролистал книгу и вытащил лист бумаги. Карта. — Ходят слухи, что советские войска продвигаются к реке Одер, они уже близко. Бак встал и подошел к столу рядом с Баки, расстелил карту и указал на реку, которая находилась недалеко от их расположения. Судя по карте, река Одер находилась всего в пятидесяти или шестидесяти милях от них. — Насколько близко? Бак нахмурился: — Точно не знаю, но если они доберутся до Одера, нас либо выведут отсюда, либо убьют. — Бак подошел чуть ближе к Баки. — Может, нам попытаться сбежать до этого? Он провел пальцем от реки Одер до их шталага. На бумаге это казалось не таким уж большим расстоянием — всего лишь дюйм, может быть, два. В глазах Бака светилась надежда, и Баки не хотелось разрушать ее. — Даже если нам удастся выбраться отсюда, а это большое «если», нам придется пройти пятьдесят или около того миль по немецкой территории, не попавшись, а затем добраться до Советов. С такой холодной погодой я сомневаюсь, что мы сможем это сделать. Баки вздохнул: — Я тоже так думал. В голосе Бака звучало разочарование, и Джон ненавидел это. Бак начинал нервничать все больше и больше, и он не знал, как ему помочь. Он видел это по напряжению его челюсти и грубости в голосе. Баки был готов сделать для него все, что угодно, включая непродуманные побеги. — Шансы невелики, но если ты хочешь попробовать, — он наклонился ближе к Баки, — я сделаю все, чтобы ты вернулся домой целым и невредимым. Бак окинул его взглядом: — Мы. — Он ткнул пальцем в стол, подчеркивая каждое слово. — Мы вернемся домой целыми и невредимыми. И черт возьми, Баки старался изо всех сил, но если бы ему пришлось делать выбор, он всегда выбрал бы Бака. Он сжимает челюсть. Как объяснить человеку, что он стоит больше, чем ты? Баки попытался: — Мне не к кому возвращаться. Я никому не нужен. Бак прищурился, но проговорил спокойно: — Ты сказал, что будешь моим свидетелем. Баки закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь расслабить челюсть: — Я уверен, что ты найдешь кого-то другого, — он встретил взгляд Бака, — кого-то лучше меня. На лице Бака промелькнул гнев, он схватил Баки за рубашку и толкнул его назад в угол у двери: — Нет никого лучше тебя! Все это время ему хотелось, чтобы Бак ударил его, а теперь он чувствует только усталость. Смирение. Он осторожно положил руки на руки Бака: — Мы оба знаем, что это неправда. — Ну же! — Бак встряхнул его, словно пытаясь вбить в него это понимание. Бак собирался сказать что-то еще, но Баки провел большим пальцем по костяшкам его рук, и все, что он хотел сказать, застыло у него на губах. Если это заставит Бака возненавидеть его, то так тому и быть. Он выложит последнюю карту, он должен заставить Бака понять. — Мне некуда возвращаться. То, что я чувствую… — Баки резко вздохнул: — К тебе. Это не то же самое, что ты чувствуешь ко мне. У нас нет шансов на будущее, которого я хочу. Так что если мне придется выбирать между нами, то это будешь ты, Бак. Всегда будешь ты. Бак опустил голову на руки и застонал от боли. Вот когда Бак наконец поймет. Он продолжил нежно поглаживать костяшки пальцев Бака: — Все в порядке, Бак. У тебя есть Мардж. У тебя есть целая жизнь после того, как ты выберешься отсюда. Так что если у тебя будет шанс, воспользуйся им и уходи отсюда. В шталаге не было ни малейшей возможности уединиться, но здесь, в тихом закутке библиотеки, Баки был благодарен, что им удалось создать хоть какое-то подобие уединения. Бак все еще сжимал в руках рубашку Баки, его голова была опущена. Ему нужно время, он придет в себя, он слишком добр, чтобы оттолкнуть Джона из-за его неуместных чувств. Из-за будущего, о котором Джон мечтает, но никогда не сможет получить; из-за того, что Бак не хочет. Вот почему Джон любит Бака — за его большое мягкое сердце и искреннюю чертову нежность. Когда Баки задумался о том, чтобы убрать руки Бака, он услышал, как Бак тихо сказал: — А что, если дело не только в тебе? — Баки стиснул свои руки, и Бак поднял голову, чтобы встретиться с ним взглядом: — А что, если я тоже хочу этого? Воздух вырывался из горла. — Ты не понимаешь, что говоришь, Бак. Бак не отводит от него глаз, непоколебимый. — Я понимаю. Я абсолютно точно понимаю, что говорю. В Баки поднялась волна гнева, и он оттолкнул Бака: — Значит, ты говоришь неправду! — Он глубоко вдохнул, когда заговорил, его голос дрожал: — Не играй со мной в игры, Бак. — Баки не хотел верить в это. Бак просто решил быть хорошим парнем, дающим Джону то, ради чего стоит жить, но его слова пронзили его сердце, как нож. — Не смей говорить то, что не имеешь в виду. Бак зарычал и притянул Баки к себе, целуя его — жадно, голодно и отчаянно. И Баки, охваченный жаром, растаял в этом поцелуе, застонав, когда Бак прикусил его язык, а рукой обхватил спину Бака и притянул его еще ближе. Это лучше, чем он представлял. Несмотря на то что губы Бака пересохли, а щетина оцарапала его щеку, он не хотел останавливаться. Когда Бак отстранился, они оба тяжело дышали, и он прижался лбом ко лбу Баки: — Я серьезно. Я не знаю, что из этого получится, но я хочу попробовать. Если я на что-то и ставлю, Джон, то на нас. Джон готов был поверить. Он не был уверен, что это — глупость, слабость или слепое доверие Бака, но он поверил. Он не мог не поверить. Любая другая мысль уничтожила бы его. Он подался вперед и прижался губами к губам Баки, сжимая их. Этот поцелуй был менее страстным, чем их последний, но не менее волнующим. — Ты не станешь ставить, Бак. Бак улыбнулся ему в ответ: — Я сделаю это. — И быстро поцеловал его в губы: — Только на этот раз.