Рискуя (о любви)

В итоге они даже не успели придумать план побега или хотя бы попытаться воплотить его в жизнь. Через несколько дней, сразу после отбоя, один из мужчин открыл дверь и сказал, что у них есть тридцать минут, чтобы собрать все необходимое для подготовки к маршу. После практически бесшумного разговора они разделились: Баки собрал своих людей снаружи, заканчивая последние приготовления к погрузке провизии на упряжку, а Бак направил людей внутрь, чтобы они узнали, что им нужно собрать из еды. Брэди бегал между ними, раздавая лишнюю одежду тем, кто в ней больше нуждался. Путешествие предстояло тяжелое, погода уже испортилась. Стоял лютый холод, и снег, словно крошечные осколки льда, колол его лицо тысячами маленьких иголочек. Рядом с ним появился Бак. — Как ты? Он стряхнул с себя холод, как собака стряхивает воду, не отрывая взгляда от заборов, отделявших его от свободы. Сейчас было не время: слишком холодно, слишком много солдат наблюдают за ними. — Русским лучше добраться сюда раньше. — Ммм… — Бак был не в себе; последние несколько дней ему было неспокойно, Джон понимал это чувство, но Бак всегда чувствовал себя лучше в спокойной обстановке, а Джон — в хаосе. Бак вздохнул: — Ты не будешь сбегать? Вопрос удивил Джона, но за спокойным выражением лица он заметил беспокойство в глазах Бака: в последнее время Бак начал его беспокоить. Он пристально посмотрел на него: — Ты ведь не собираешься сбегать, правда? На мгновение Бак принял виноватый вид, тяжело вздохнул, словно хотел не согласиться с Баки, хотя знал, что тот прав. Чтобы убедиться, что Бак не совершит опрометчивого поступка, он сказал: — Только не в этом ледяном аду. Он хотел сказать что-то еще, но Хэмбоун набил полный рот мясных консервов, и его могло вырвать. Когда он смог снова поговорить с Баком, они уже брели сквозь холодную ночь. *** Однажды зимним днем в Манитовоке, когда ему было четырнадцать лет, отец взял его с собой на подледную рыбалку на озеро Мичиган. Он никогда не любил рыбалку, там не было достаточно развлечений для его беспокойных пальцев и ума, работающего на полную катушку, но в холодные зимние месяцы в Висконсине ему не терпелось выбраться из дома, и он согласился. Он помнил, как сидел на складном стуле, пытаясь сдержать дрожь, когда снежные порывы ветра хлестали его и отца. Никто из них не признавал, что они близки к переохлаждению, сидя у маленькой лунки на льду. Они поймали всего одну жалкую рыбешку, которую в конце концов отпустили. На этом все и закончилось, но Баки запомнил пронизывающий до костей холод, от которого он не мог избавиться несколько часов; это был самый сильный холод в его жизни, по крайней мере до этого момента. С тех пор как они покинули лагерь, снегопад становился все гуще и гуще; вместо мелких ледяных осколков снег теперь падал большими пушистыми хлопьями, которые таяли и снова замерзали, едва касаясь земли. Шапка защищала его волосы от замерзания, но на ресницах образовались кристаллы льда, которые отвлекали его каждый раз, когда он моргал. Волосы Бака замерзли, уши пылали и покраснели. Ему хотелось протянуть руки и закрыть уши Бака, но это было бы глупо — они не могли так открыто демонстрировать свою заботу. Наконец они остановились на обочине, чтобы немного передохнуть, и Баки знал, что не должен этого делать, но у Бака был огромный шарф, который он никак не мог правильно обернуть вокруг себя. Поэтому Баки потянулся и поднял слой шарфа, накрыв им волосы и уши Бака и обернув еще одним слоем нижнюю часть его лица. — Черт, Бак, я думал, в Вайоминге холодно. Оставишь уши в таком виде и потеряешь их. Он понял, что Бак улыбается, по тому, как прищурились его глаза, а затем Бак сказал, слегка приглушенно: — Ты сделал меня похожим на мою бабушку. Баки выдохнул, заправляя концы шарфа в пальто Бака. — Теперь я понимаю, откуда у тебя такая внешность. Должно быть, она была потрясающей женщиной. Бак рассмеялся и поднял воротник Баки, защищая его шею от ветра. — Спасибо, Баки. Они шли всю ночь и раннее утро, пока не добрались до кирпичного завода. Мужчины забежали внутрь, толкаясь и протискиваясь к печам, расположенным вдоль стен, чтобы согреть руки и лица. Места было так мало, что, едва согревшись у костра, большинство мужчин нашли себе угол и прижались друг к другу. Если бы не холод, голод и болезни, смотреть на этих закаленных в боях солдат, спящих группами, как подросшие щенки, было бы забавно. Они находились здесь уже несколько часов, и ему казалось, что его щеки порозовели, но пальцы ног все еще болели от холода. Он облокотился на край стола, когда из толпы вновь появился Бак и сел рядом с ним, прижавшись к его боку. — Говорят, мы отправимся на железнодорожную станцию на рассвете. — Нос у Бака был красный и заложенный, глаза воспалены. Он выглядел ужасно, и Баки хотел только одного — чтобы Баку стало легче. Но это невозможно было сделать, пока они не уберутся отсюда. — Знают ли они, куда мы направляемся? — Если бы он мог выяснить, куда их везут, то смог бы выяснить, где они находятся, и определить лучшее время для побега. — Нет. Просто нужно быть готовыми к рассвету. Бак дрожал. Баки знал, что он пытается это скрыть, но чувствовал это сквозь их прикосновения. Он протянул руку и обнял Бака за плечи: — Иди сюда, Бак. Бак замер рядом с ним и встретил его взгляд. Он ничего не сказал, но его взгляд говорил: — Мы не должны этого делать. Баки тихо засмеялся, тихим и приглушенным смехом. — Оглянись, Бак, будет еще более странно, если мы этого не сделаем. Бак вздохнул и прижался ближе, позволяя Баки притянуть его к себе. Так действительно было теплее, и он предпочел бы провести эти несколько часов отдыха с Баком в своих объятиях. Бак заснул на его плече, а Баки прислонился головой к его голове, чувствуя, как мягкие пряди щекочут ему нос. На следующее утро их погрузили в поезд. Баки вспомнил, как он в последний раз ехал в поезде: выстрел, мертвый солдат на земле. Охранников было меньше, но Баки не хотел рисковать, не хотел провести эту поездку рядом с трупом. Он заметил, как некоторые из мужчин оглядываются по сторонам, ища возможность сбежать. — Бак, — прошептал он, — мы должны проследить, чтобы все сели в поезд, чтобы никто не наделал глупостей. Бак бросил на него вопросительный взгляд, затем на его лице появилось понимание. Баки не был уверен, что именно он понял, но Бак кивнул: — Конечно, Джон. Мы посадим всех на этот поезд. Будучи фактическими лидерами своей группы, они приказали всем сесть в поезд, и все подчинились. Баки был невероятно благодарен за это, но он не мог расслабиться; его мышцы были словно сделаны из камня. Он едва не вздрогнул, когда Бак положил руку ему на плечо: — Мы всех посадили, Баки, все здесь, все в безопасности. Баки усмехнулся: — Насколько это возможно. Бак убрал руку с его плеча, сжав губы в тонкую линию. Поезд был переполнен, места для сидения не хватало, а колени Баки уже начали болеть от постоянной ходьбы, стояния и холода. Солли начал сдаваться, и Баки его не винил — он был евреем в Германии. Дэниелсу и Баку удалось немного успокоить его. Баки был рад, что они вмешались, поскольку сам он не был уверен, что сможет сейчас кого-то поддержать. Его собственные страхи грозили всплыть на поверхность и поглотить его. Он поймал взгляд Бака: — Не совсем то, о чем мы думали, да? Бак резко выдохнул через нос. Это было похоже на смех, настолько, насколько он мог позволить себе смеяться сейчас: — Не совсем. — Он замолчал. — Ты сожалеешь о том, как все обернулось? Речь шла не только о войне, но и обо всем остальном. О них, об этой новой, какой бы она ни была, связи между ними. — Не могу сказать, что жалею об этом. — Это была правда — он сказал бы это снова и снова, если бы это означало, что он будет с Баком. Но сейчас он хотел знать, так ли это для Бака: — А ты? — Я не планировал, что нас собьют. Ответ выбил ветер из парусов Джона. Это было слишком простое объяснение для Бака. Баки знал лучше, но все равно надеялся. Ему было трудно поверить в то, что Бак сказал в библиотеке, — он хотел верить, правда, но каждая сомнительная мысль, каждое невысказанное слово раздражали Джона, заставляя сомневаться в их шансах после стольких лет. — Знаешь, — сказал Бак почти шепотом, — я действительно верил, что если бы осталось только два B-17, мы бы управляли ими вдвоем. Единственное, что он мог сделать, это грустно усмехнуться и взглянуть Баку в глаза. Он надеялся, что этот взгляд передаст все, что он чувствовал. Гейл выглядел таким юным, что это напомнило ему о той ночи, когда они наблюдали за зенитным огнем и Гейл рассказал ему о своем отце. Он сжал руки в карманах. Улыбка Бака стала хрупкой: — Последние несколько лет были бы гораздо труднее без тебя, Джон. Баки пришлось сжать губы, чтобы не поцеловать Бака прямо здесь. Возможно, это было самое приближенное к признанию в любви, которое он когда-либо получал. — Ммм. Аналогично. Этого было недостаточно, но все-таки достаточно. *** Они прошли через Нюрнберг к другому лагерю, и Баки понял, насколько хорошими были условия в Шталаге Люфт III. Шталаг Люфт VII оказался лишь грязью и палатками с минимальной защитой от непогоды. По наименее вероятному стечению обстоятельств Бак встретил друга из Каспера, Джорджа Найтхаммера. Он был славным парнем, любил бейсбол и заботился о Баке — все, что можно было ожидать от нового друга. Джордж помог им устроиться. Он не соврал, сказав, что в большинстве палаток нет печей, но нашел для них сухой угол в одной из палаток и оставил их там разбираться, пообещав вернуться с одеялами. Палатка напомнила ему о крепостях из одеял, которые он строил в детстве: ящики, сложенные в импровизированные стены, одеяла, развешанные для создания видимости уединения. Мужчины в палатке помогли им расставить ящики, чтобы создать защиту от ветра с внешнего угла, и повесили неиспользованный брезент, чтобы сохранить тепло в их маленьком пространстве. В палатке было удивительно тепло; он не хотел говорить слово «уютно», но оно все равно приходило на ум. В небольшом замкнутом пространстве были только он и Бак. В ширину оно было не больше нескольких футов — едва хватало, чтобы улечься, но он был благодарен за это. Здесь было достаточно места, чтобы наконец-то прижаться губами к губам Бака, и это было единственное, чего он хотел с тех пор, как они начали марш. Джордж вернулся с потертым одеялом и двумя оловянными кружками: — Удалось найти только одно одеяло, но я уверен, что вы уже привыкли делиться. Я приду за вами к ужину; если вы быстро не встанете в очередь, то можете остаться без еды, а вам бы не помешало подкрепиться. — Джордж бросил одеяло Баку: — Похоже, вы устроились, я оставлю вас отдыхать. Это был чертовски тяжелый марш. У них было несколько минут, чтобы отдохнуть и согреться. Баки не чувствовал пальцев ног с тех пор, как они покинули Шталаг Люфт III, и они с Баком наслаждались относительным теплом их маленькой крепости из одеял. Бак подтолкнул его плечом: — Я чувствую себя маленьким ребенком. Баки тихонько рассмеялся: — Я бы рассказал тебе страшную историю, Бак, но я не могу придумать ничего страшнее того, что мы пережили. Бак закрыл глаза, прислонившись затылком к ящикам, которые составляли стену позади них. — Это правда. Они сидели еще некоторое время, палатка была наполнена шумом — мужчины разговаривали и двигались. Но для Баки это не имело особого значения: он был так измотан, что начал засыпать. — Баки, — прошептал Бак, оказавшись рядом. Он с трудом открыл глаза и увидел лицо Бака совсем близко к себе. Повернув к нему голову, он тихо ответил: — Да? Теперь они действительно напоминали двух детей на ночевке, которые шепчутся в темноте, стараясь не разбудить остальных. Бак поднял руку к его шее. Холодные пальцы скользнули под вязаную шапочку и коснулись волос Джона. Он замер на мгновение, затем наклонился и прижался губами к его губам в коротком, глубоком поцелуе, отстранившись почти так же быстро, как и прикоснулся. — Отдохни, Баки. Бак обдал его губы теплым дыханием, и Баки улыбнулся: — Я уже отдыхал, но кое-кто меня разбудил. Бак поцеловал его снова, чуть глубже, но все так же быстро. — Как ты думаешь, ты сможешь когда-нибудь простить меня? — Думаю, смогу. — Он устроился на плече Бака и закрыл глаза. Вкус Бака все еще ощущался на его губах. *** Ужин оказался еще хуже, чем Баки мог предположить: маленькие, неузнаваемые кусочки, плавающие в едва коричневой воде. Они проверили остальных членов своей группы, убедились, что все устроились и имеют все необходимое. Ходили слухи, что скоро они снова отправятся в путь, но никто не знал, когда именно. Возможно, это зависело от того, насколько близко подойдут русские. Отбой был дан вскоре после наступления темноты, и Баки не мог не почувствовать облегчения. Он был измотан, и все, чего ему хотелось, — это прижаться к Баку и слушать биение его сердца, пока он не заснет. Но земля была холодной, замерзшей, и холод проникал сквозь тонкие доски пола палатки. Они сняли куртку Бака и положили ее под себя, а сверху — куртку Баки, и это немного помогло. Их импровизированный форт из одеял помогал сохранять тепло, но все равно он прижимался к Баку грудью. Мужчина рядом с ними громко храпел. Многие храпели. В палатке было шумно даже тогда, когда большинство ее обитателей спали. Из-за храпа, разговоров и патрулирования стражников он не был уверен, что сможет заснуть этой ночью. Но он мог планировать, мог считать промежутки между обходами и патрулями, мог что-то сделать, даже если не мог заснуть. Бак протянул руку, чтобы обхватить его за шею: — Нам нужно поспать, Баки. Прислонившись лбом ко лбу Бака, он тяжело вздохнул: — Не знаю, как кто-то может спать, когда вокруг столько шума. — Дело ведь не только в шуме, правда? — прошептал Бак. — Ты все еще строишь планы. Я слышу, как вращаются твои шестеренки. — Мы не можем просто выполнять приказы. Если мы увидим возможность, мы должны ею воспользоваться. Мы уже слишком глубоко в Германии. — Но мы должны быть осторожными. Мы не можем рисковать. Мы оба выберемся или никто. — Бак, — вздохнул Баки, — если у тебя будет возможность, ты уйдешь, со мной или без меня. Я сделаю все, чтобы ты выбрался живым. Баки почти ничего не видел под брезентом, под которым они находились, но почувствовал, как нос Бака коснулся его носа, и замер. Теплое дыхание коснулось его губ, и Бак прошептал: — Ни за что. Прежде чем Баки успел спросить, что Бак имеет в виду, его губы прижались к его губам, и он провел рукой по джемперу, в который был одет Баки. Баки почти забыл, где находится, и полностью погрузился в поцелуй. Язык Бака проник в его рот, обводя нёбо, а руки скользили по груди через толстый джемпер. Он хотел только одного: раздеться и прижаться к Баку всем телом, целовать каждый его дюйм. Но внезапно Бак замер. Мужчина по другую сторону брезента, который до этого громко храпел, внезапно затих. Они оба затаили дыхание, стараясь вести себя как можно тише. Баки уже подумал, что они всех разбудили, но мужчина снова начал храпеть, еще громче, чем прежде. Они оба негромко рассмеялись, и Бак снова притянул его к себе, жадно и небрежно целуя. Бак потянулся рукой под кофту Баки, медленно расстегнул пуговицы на брюках и скользнул внутрь. Баки был ошеломлен, почувствовав Бака, и все еще тяжело дыша ему в рот, прошептал: — Бак… — Шшш, просто напоминаю тебе, почему ты должен остаться в живых, — Бак нащупал рукой его эрекцию и начал поглаживать. Джон медленно выдохнул, Бак продолжал касаться его, вызывая электрические разряды. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то прикасался к нему, с тех пор как он получал желанные прикосновения. На мгновение он растерялся, и с его губ сорвался тихий стон, но Бак прижался к нему, поймав этот звук в поцелуе. Он почувствовал, что близок к разрядке, к напряжению, предшествующему разрядке. Он старался не шуметь, старался быть спокойным, но руки Бака сводили его с ума. Это была такая глупая идея, когда рядом с ними спят сотни мужчин, но Баки не мог об этом думать, когда язык Бака был у него во рту, а рука — в брюках. Бак отстранился, чтобы дать ему возможность отдышаться, и в темноте Баки увидел, что Бак смотрит на него с явным возбуждением на лице, которое окончательно сбило его с толку. Баки обхватил затылок Бака и прижался к его плечу, что было очень удобно, поскольку заглушало его стоны и не позволяло их услышать. Он почувствовал, как кончает в руку Бака, и тот горячим дыханием прошептал ему на ухо: — Ну все, расслабься, милый. Он долгое время оставался прижатым к плечу Бака, тяжело дыша. Наконец Бак вытащил руку из брюк Баки и вытер ее об их потрепанное одеяло. Баки потянулся, чтобы помочь Гейлу, чувствуя, как его возбуждение прижимается к его бедру, и желая услышать, как Бак стонет ему в рот, но Бак схватил его руку, остановив ее движение вниз. Откинувшись немного назад, он поцеловал суставы пальцев Джона: — Не делай глупостей, Баки. Обещай мне. — Я не собирался делать ничего такого, чего бы ты не сделал сам, — пошутил Баки. Но Бак по-прежнему выглядел серьезным: — Мы оба, Джон. Ты не должен жертвовать собой. Обещай мне. Баки не мог солгать: — Не могу. Бак схватил его за лицо и поцеловал так сильно, что Баки увидел, как он зажмурил глаза: — Я не могу потерять тебя, Баки, не могу. Не делай ничего, что заставит меня потерять тебя. Я этого не вынесу. Бак подался вперед и нежно поцеловал его, прижимая их тела друг к другу. Баки никогда не слышал, чтобы Бак говорил с такой страстью и искренностью, но он не мог обещать того, о чем просил Бак. Он всегда выбирал Гейла. Поэтому он решил сменить тему и надеялся, что Бак этого не заметит: — Тогда нам обоим лучше пообещать остаться в живых, потому что без тебя я не справлюсь. — Если кто-то и останется, то это будем ты и я. Баки поцеловал Бака в губы: — Ты и я, Бак. Ты и я. *** Через пятнадцать дней они отправились в ночной марш. Полковник-лейтенант Картер и другие офицеры настаивали на том, чтобы избежать ночных маршей, но у них было мало возможностей для переговоров. Они согласились на компромисс: каждую ночь совершать марш только на двадцать километров. Это была маленькая победа, но она принесла им не так много пользы, как они надеялись. Баки пытался уговорить Гейла сбежать, когда над ними пролетел P-51 и открыл огонь по команде. Пули пронзали людей и стражников. Люди отчаянно пытались потушить факелы и сигареты. Самолет скрылся, и он увидел, что с Гейлом все в порядке, но вместо облегчения почувствовал лишь злость. Единственное, за что он держался в этом холодном и ужасном марше смерти, — это Гейл. Если с ним что-то случится, он сдастся, завалит столько фрицев, сколько сможет, и умрет, но умрет, держась на ногах. Если не будет Бака, не будет и его. Он выплеснул все свои страхи и гнев в лицо Глимнецу. Эти тупые ублюдки убьют их всех. Где-то вдалеке он услышал: — Баки, успокойся! Баки не мог успокоиться, да и не собирался. Он хотел бы разорвать этих ублюдков на части за то, что они поставили под угрозу единственное, что он любит. Сильные руки схватили его за плечи, разворачивая к себе: — Джон! Посмотри на меня! Он сопротивляется, отталкивая Баки. Он хотел бы насилия, хотел бы почувствовать, как его кулаки врезаются в скулы Глимнеца, но он не хотел причинять боль Баки. — Посмотри на меня! — Бак схватил его за щеки, заставляя встретиться взглядами: — Посмотри на меня. Я готов. Мы сбежим сегодня ночью. Успокойся, пока они не прострелили тебе голову. В глазах Бака какой-то блеск, руки на его лице нежные, но словно сдержанные, как будто он сдерживает себя, чтобы не вогнать пальцы как можно глубже. Баки хотел бы поцеловать его с той дикостью, которая сквозит в глазах Бака. Но он не мог, они не могли, поэтому он изо всех сил сжал губы и кивнул. Они шли дальше, оставляя мертвых на дороге и оказывая помощь раненым, насколько позволяли ограниченные запасы. Бак и Джордж усердно работали над планом, но они еще многого не знали. Баки отстал от группы Алекса, чтобы свериться с картой в своей памяти. У Баки всегда было отличное понимание карт, но способность Алекса ориентироваться не знала себе равных. Алекс открыл альбом на случайной странице. Кому-то могло показаться, что это красивый закатный пейзаж с молниями и деревьями. Но стоило ему указать на определенную строчку, как Баки тут же увидел карту Германии с пометками, где они находятся и куда направляются. Гениально. Он махнул рукой: — Думаю, мы остановимся здесь. Лес на северо-западе должен дать вам необходимое укрытие. Надеюсь, вы справитесь. Баки улыбнулся и хотел бы, чтобы Алекс пошел с ними, но им нужно было оставить группу небольшой. — Спасибо, но как насчет тебя? Наша суета может помочь и тебе выбраться. Алекс взглянул на Мейкона и Дэниелса. — Нельзя. Мейкон еще слишком слаб, чтобы бежать. Придется подождать, — сказал Алекс, наклонился к Баки и дружески похлопал его по плечу. — Он мой лучший друг, я не могу его бросить. — Я понимаю, — вздохнул Баки. — - Наконец-то я дождался, пока Бак согласился сбежать. Алекс вернул альбом в пальто. — Я буду болеть за вас; не забывай, откуда ты выбрался. Сжав на спине Алекса руку, Баки сказал: — Спасибо, Алекс. Мы обязательно вернемся за тобой. *** Баки пробрался обратно к Баку и группе. Они только начали входить в город, где царил хаос. Заключенные пытались ворваться в дома, а стражники изо всех сил старались их сдержать. Это был лучший шанс, который у них появился. — Согласно карте Джефферсона, в нескольких милях к северо-западу есть лес, — сообщил Баки, указывая в сторону леса. — Если мы доберемся туда, у нас будет хорошее укрытие, — сказал Джордж, всегда склонный к беспокойству. У Баки не было времени на его мрачное настроение. — О, мы доберемся туда. — Я предлагаю двигаться туда, пока у нас есть шанс воспользоваться суматохой, — сказал Бак. Наконец-то он был полон решимости, как собака, вцепившаяся в кость. Когда он к чему-то стремится, ничто не может его остановить, а именно этого и недоставало Баки в лагере. — За ту стену. — Хорошо. Кто первый? — Баки надеялся, что Бак вызовется добровольцем, но знал, что тот будет тянуть до последнего момента. Суматоха усиливалась, и стражники теряли из виду остальных, пытаясь успокоить жителей и пленников. — Я пойду, — сказал Джордж и начал беспечно пятиться к стене. — Хорошо, Билл. Иди, — сказал Бак, направляя Билла к стене, а затем посмотрел на Баки, который понял, что Бак собирается заставить его идти следующим. — Ладно… Баки прервал его, воспользовавшись тем, что у них не было времени на споры. — Ты иди вперед. Я пойду прямо за тобой. — Хорошо. — Бак был явно недоволен, но понял, что спорить бесполезно, и начал двигаться к стене. Баки не сводил глаз с охранников и с Бака. Это было легче сказать, чем сделать: толпа начала успокаиваться. Баки нужно было действовать немедленно. Он повернулся, чтобы начать бежать, и тут услышал: — Стой! Стой! Баки резко обернулся и увидел, что немецкий охранник целится не в него, а в Бака. — Эй, эй, не стреляй! Не стреляй! Он попытался вырвать пистолет из рук охранника, и оружие, как он надеялся, выстрелило в воздух. — Бак, беги! Убирайся отсюда! Он надеялся только на то, что Бак его послушает. Он знал, что Бак наверняка обернется, но надеялся, что не обернется. Баки уже не был таким выносливым, как раньше: плохая еда, марш-бросок, время, проведенное в лагере, ослабили его. И прежде чем он понял, что происходит, он уже стоял на коленях с пистолетом, направленным ему в голову. Ему не нравилось, что этот инцидент может стать примером для подражания. Он слышал, как другие охранники подбежали к стене и открыли огонь, и надеялся только на то, что пули не заденут Бака, что он уже далеко и скрыт темнотой. Рядом с его головой щелкнул затвор. «Что ж», — подумал он, — «по крайней мере, Бак в безопасности». — Отпусти этого человека. Сейчас же. — Голос подполковника Кларка прорезал пульсирующую боль в голове, и Баки вздохнул с облегчением. Несмотря на свою радость за Бака, он не был готов умереть сам, больше не готов. — Отпусти его, — повторил Кларк, когда охранник не убрал пистолет от его головы. — Черт побери. Только тронь хоть один волос на его голове, и начнется бунт. Пауза. — Глемниц. Это один из моих старших офицеров, и он нужен для… — Кларк начал терять самообладание; Баки не был уверен, что когда-либо слышал его в таком состоянии. — Сержант, прикажи своему человеку освободить майора Игана. — Его тон понизился еще на одну октаву. — Сейчас же. Охранник отпустил его, и, похоже, по крайней мере на данный момент, никаких последствий его попытки побега не будет. «Маленькие победы», — подумал он. Подполковник Кларк скрестил руки и посмотрел на Баки. — Что произошло? Баки стряхнул пыль со своих брюк. — Бак только что перемахнул через стену. Кларк кивнул. — Молодец. *** После попытки побега он присоединился к остальным членам Сотой эскадрильи и, соответственно, к Красным хвостам. За время, проведенное в бараках лагеря Шталаг Люфт III, они сблизились, и он был рад этому. Хотя он любил Крэнка, ДеМарко и Брэди, Александр Джефферсон был одним из немногих, кто действительно понимал его. Баки не был уверен, в чем именно выражалась эта близость, но их общение было таким же непринужденным, как и его общение с Баком. Он старался не думать о Баке, но это было почти невозможно. Что могло с ним случиться? Баки пришлось поверить, что Бак выкарабкался, что он нашел группу американцев, которые накормят его сэндвичем и отправят домой. Они шли несколько дней, все глубже и глубже проникая в Германию, пересекли Дунай, и Баки понял, что единственный выход — это ждать, пока их найдут советские или американские войска. Когда они добрались до следующего шталага, нацисты даже не стали их оформлять. Несколько других групп сбежали ночью или были расстреляны при попытке к бегству. Нацисты, похоже, не хотели знать, сколько их осталось, и это его вполне устраивало. В лагере находились тысячи солдат — не только американцы, но и индийские войска, советские солдаты, южноафриканцы и солдаты со всего мира. Должно быть, это был последний оставшийся лагерь, и он надеялся, что ненадолго. Продовольствия часто не хватало, так как посылки с помощью от Красного Креста не поступали, и все голодали. Из-за тесноты в лагере бушевали болезни, и единственным утешением было то, что погода в Германии была достаточно теплой, чтобы они не замерзли до смерти. Баки не был уверен, сколько еще они смогут так продержаться. В лагере были радиоприемники, но охранники либо не знали о них, либо им было все равно, но в новостях постоянно говорили, что советские и американские войска наступают, тесня немцев с двух сторон. Он просто надеялся, что кто-нибудь скоро доберется до них. Ночь была тихой, и стражники больше не пытались следить за соблюдением комендантского часа. Баки и Алекс сидели возле своей палатки. Многим удалось поспать, но с сотней человек в каждой палатке становилось душно и потно, поэтому, несмотря на ночную прохладу, Баки предпочел бы остаться здесь. — Луна-бомбардировщик, — сказал Алекс, указывая на небо. Луна была полной и яркой на безоблачном небе. Баки сухо рассмеялся. — Будем надеяться. Может, мы еще выберемся отсюда до того, как состаримся и поседеем. Алекс усмехнулся, что-то набрасывая в своем маленьком альбоме. Они сидели в тишине. Баки не смотрел, что рисует Алекс; чаще всего это был чей-то портрет или увиденный им самолет. А если это было не так, то Баки это не касалось. Вдруг он услышал звук рвущейся бумаги, и Алекс протянул ему сложенный лист. Баки недоверчиво посмотрел на бумагу. — Я не просил тебя ничего для меня рисовать. — Я знаю, — ответил Алекс, тряся бумагой перед ним. — Рискнул. Он не знал почему, но ему казалось, что Алекс видит его насквозь, видит все, что он пытается скрыть, и он не знал, как к этому относиться. Вопреки здравому смыслу он взял бумагу и развернул ее. На рисунке были изображены он и Бак. Баки смотрел в сторону, смеясь над чем-то (вероятно, над тем, что сказал Бак), а Бак смотрел на него с мягкой улыбкой. Он протянул руку к плечу Баки, и его пальцы едва коснулись рукава его куртки. Баки и раньше видел это выражение на лице Бака, но никогда оно не было направлено на него. Обычно оно относилось к Мардж. У Баки сжалось горло. Он старался не думать о Баке, а в результате думал только о нем. Баки прочистил горло, пытаясь разогнать застрявшие там эмоции. — С чего ты взял, что я хочу этого? Они оба знали, что это всего лишь маска, причем плохая. Алекс легонько ткнул его в плечо. — Я нарисовал возлюбленных всех остальных, подумал, что ты тоже захочешь. В голосе Алекса не было ни капли осуждения, ни ненависти, ни отвращения, только спокойное подбадривание. Он видел, кем был Баки, и ему было все равно. Баки знал Алекса всего несколько месяцев, но этот маленький жест обеспечил их дружбу на всю жизнь. Из его горла вырвался тихий грустный смех. — Возлюбленный подразумевает, что чувства взаимны. Не уверен, что в нашем случае это так. Мужчины спали, они были одни и разговаривали шепотом, но он все равно должен был быть осторожен; этот разговор был опасен. Алекс снова наклонился и легонько щелкнул по бумаге. — Я бы не был так уверен. Я просто рисую то, что вижу. Он снова посмотрел на лицо Бака с нежностью и легкой улыбкой. Влюбленный. Когда Баки заговорил, его голос дрожал. — Спасибо, Алекс. *** Ранней весной их лагерь освободила 14-я бронетанковая дивизия. Баки никогда не был так счастлив слышать звуки танков и истребителей, хотя немцы начали стрелять, понимая, что больше не смогут нанести урон приближающимся войскам. Некоторые бойцы запаниковали, но большинство быстро вернулись к тому, чему их учили, — быть солдатами. Баки направил часть бойцов на захват башни, многие из них перебили охранников. Заключенные настолько превосходили охранников числом, что единственным фактором, удерживающим мир, было желание заключенных спасти как можно больше жизней. Теперь, когда эта цель исчезла, заключенные были полны решимости уничтожить как можно больше охранников. Они возвращали себе лагерь, и оставалось только сообщить об этом спасателям. В противном случае они могли быть убиты своими же людьми так же легко, как и немцами. Баки похлопал Алекса по плечу, пригнулся и побежал сквозь хаос в поисках флага. Он уже начал терять надежду, каждый раз слыша «нет» в ответ на свои вопросы, но тут услышал крик Джефферсона: — Майор, у меня есть! Передача флага прошла быстро. Баки взял флаг, потрепанный и изношенный до неприличия, и побежал на командный пункт. Он не думал ни о подъеме, ни о пулях, проносящихся мимо него; он просто карабкался так быстро, как только мог. Руки горели, ладони резали осколки, но в конце концов он добрался до вершины. Люди ликовали, когда он сбросил нацистский флаг и поднял американский. Бой утих, большинство охранников были захвачены или убиты, а внизу собралась толпа. Ему вдруг захотелось заплакать. Чувство облегчения захлестнуло его, но он изо всех сил ухватился за флагшток и прижался лбом к шершавому дереву. Боль помогала контролировать эмоции, и он не мог позволить себе чувствовать ее сейчас. Пока не мог. Он наблюдал за капитуляцией вместе с Алексом, который схватил его за плечо и потряс. — Ставлю доллар, майор, что нас отправят через Марсель. Баки рассмеялся. — О, я приму это пари. Это точно будет Гавр. Но это не имело значения; он возвращался в Торп-Эбботс. Ему нужно было выяснить, что случилось с Баком. Ему нужно было узнать, смогут ли они оба пережить эту войну или никто из них.