glace á la vanille

You say you got my name on your tattoo

Opening up doors, pulling out chairs, look at you

You talk to God like I do, think you know

The same secrets that I do, I'm talkin' 'bout

Not all those who wander are lost

Not all those who wander are ost

Not all those who wander all those who wander

All those who wander are lost

It's just wanderlust

♡♡♡

      Я не знаю, почему, но моя кожа пылает огнем. Сердце в груди колотится как сумасшедшее, руки дрожат, солнечное сплетение тяжелеет. Я падаю в твою кровать, ставшую нашей, и зарываюсь носом в простыню.        Она не пахнет тобой, Ран.        Она пахнет нами.        Как же быстро наши запахи соединились, правда? Твоя горечь и моя сладость. Твоя пряность и моя нежность. Твоя сила и моя слабость.        Твоя любовь и моя любовь тоже.        Идеальный баланс, верно?       Смутившись своим мыслям, я тону под нашим одеялом и глупо сучу ногами, не зная, как еще выплеснуть наружу свой восторг. Мои волосы все еще мокрые, они рассыпаются вьющимися прядями по простыне, холодят мою пылающую кожу, но это мало помогает. Я стараюсь выровнять дыхание, но на изнанке век до сих пор твой образ. То, как ты надрачиваешь себе…        Это было слишком для меня, ты ведь понимаешь? Слишком откровенно, поэтому и страшно, ведь я никогда не видела, как ты кончаешь. Дело не в тебе, а во мне. Мне нужна смелость, чтобы суметь посмотреть тебе в лицо во время твоего оргазма. Но во мне достаточно храбрости, чтобы сказать тебе о этом.        Меньше всего на свете мне хочется видеть тебя расстроенным из-за меня.        Я жду тебя, свернувшись клубком на нашей кровати. Мне не нужно уходить домой, потому что я сегодня ночую у Хикари, — так я сказала дяде, — поэтому мы могли бы всю ночь заниматься любовью. Знаешь, это странно: думать, что трахаться можно несколько часов подряд. Сначала один раз, самый жаркий… второй, не менее жаркий… третий, когда пыла совсем чуть поменьше. Первый можно было бы в миссионерской, второй — когда ты сзади, в третий я была бы верхом на тебе, а четвертый…       Ты бы мог сделать со мной все, что хочется. У тебя ведь много всего, верно? Я бы хотела это все попробовать. Знаешь, это даже удивительно — то, что ты так сильно думал обо мне. А я ведь на первых порах и не знала. Я замечала твои взгляды еще в школе, но не придавала им значения. Точнее, они заставляли меня рыдать от счастья в туалете, но я не думала, что за ними кроется что-то большее.        Я не думала, что моя любовь будет взаимной, Ран.        Эй, ты слышишь мой голос, Ран?        Ты сделал меня счастливой.        Ты точно слышишь, идешь в сторону своей, — нашей, — комнаты, я узнаю твои шаги. Во мне кипит нетерпение: я, не сдержавшись, сажусь в кровати, упираясь в матрац коленками, складываю на них свои дрожащие ладони. На мне твоя футболка, — большая, пропитанная нашим запахом. Сладкий инжир, мускус, лимонная вербена, розовый перец, — идеальное сочетание, правда же? Тебе так не кажется?        Ты заходишь и сразу же ищешь меня взглядом. Натыкаешься на мой силуэт и тут же расплываешься в улыбке.        За эту улыбку я готова сделать для тебя все, что угодно.       Веришь?        Ты в одних штанах, на тебе нет футболки. Знаешь, я всегда замечала одну странность в фильмах: мужчины в постели всегда были в штанах, а женщины — в футболках. Всегда. Пятнадцать фильмов — и в каждом мужчина, одетый в штаны, и девушка в натянутой на голое тело футболке.        Странно, да? Мы с тобой как будто тоже в фильме.        — Ты уже закончил, — говорю я игриво, стреляя взглядом на твой пах. Ты пока еще спокоен, и это хорошо. — Быстро.        — К тебе торопился, — отвечаешь ты белозубой улыбкой и протягиваешь мне баночку с Колой.        Я восторженно хватаюсь за нее обеими руками.        — Спасибо. Люблю Колу.       — Я еще в школе заметил, что ты постоянно пьешь ее, — ты пшикаешь своей баночкой и стукаешь ее холодное дно о мой лоб. Я глупо улыбаюсь, — кажется, мое лицо вот-вот треснет из-за чрезмерной улыбчивости, — и открываю свою. Она пахнет так восхитительно, что я на секунду замираю и даже закрываю глаза от блаженства. — Я понял, что неприступная красавица Леа любит Кока-Колу.        — Неприступная красавица? — я засмеялась. —  Это вообще не так. Я плавилась от любого доброго слова, сказанного в мой адрес.        — Но когда я называл тебя милой и предложил встречаться, ты просто сказала «Спасибо».        — Я растерялась, — мои щеки полыхают жаром самой Преисподней. — Я не знала, как реагировать на это признание, и вспомнила, как говорила сэмпай, когда ей признались. Только потом я поняла, что «спасибо» значит «прости, но я вынуждена отказать».        — Я тогда сильно разозлился, — ты садишься рядом со мной, — кровать чуть прогибается от твоего веса, — и смотришь на меня с восторгом. — Поэтому пришлось заманить тебя к себе домой. Хотел достучаться до тебя по-другому.        — И у тебя это получилось.        — Я веду себя как больной извращенец. Или маньяк.        — Фетиши не делают нас извращенцами, — возражаю я. — Ты ведь хотел делать все это с моего согласия. Я его дала, поэтому ты не маньяк.        — Это странно, — говоришь ты. — То, что между нами происходит…       — Почему? — я чувствую, как в животе киснет тревога. — Что не так?        — Мы ведь с тобой встречаемся? — спрашиваешь ты.        Такой… тупой вопрос, черт возьми.        — Мы с тобой встречаемся, — отвечаю я твердо. — Ты ведь сам в наш первый раз сказал, что хотел предложить мне встречаться.        — Но я не предлагал. Прямо.        — Ну так предложи.        — Ты очень милая девушка, Леа. Ты хочешь со мной встречаться?        — Спасибо.        Ты смеешься.        — Хочу. Я хочу с тобой встречаться.        — В двадцать мы поженимся, хорошо?        — Хорошо.        Я целую тебя. Твои губы холодные, на вкус как Кока-Кола. Жар любви на них шипит и трескается, но я не даю тебе увлечься, прикусив твой назойливый язык.        — Посмотрим что-нибудь в гостиной? — спрашиваю я, взбегая пальцами по твоим рукам. — Я суну в микроволновку попкорн. Его будет целая гора.        — Ладно, — нехотя соглашаешься ты. Я прекрасно понимаю, что ты был бы рад, если бы мы с тобой просто остались здесь, но я не хочу, чтобы ты видел во мне только ту, которую можно легко трахнуть.        Я хочу, чтобы мы с тобой стали друзьями, а не только любовниками. Хочу, чтобы мы с тобой были парой, а не партнерами.        — Что посмотрим? Только, пожалуйста, не «Наруто». Меня уже тошнит от этих плакатов.        — Можем посмотреть «Шаман Кинг», — говоришь ты. Я довольна твоим выбором.        — Давай тогда.  Я пойду делать попкорн. А ты включай дивиди.        Я, мазнув губами по твоей скуле, спрыгиваю с кровати и ищу глазами одолженные у Риндо шорты — белье, к сожалению, в стирке, — и нахожу их висящими на спинке стула. Я бы хотела носить твои вещи, но у тебя слишком большой размер. Одна штанина твоих шорт годится мне для мини-платья. Натянув их и завязав шнурки вокруг живота, я выхожу из нашей комнаты и быстро шагаю в сторону гостиной, соединенной с кухней.        Ты идешь следом — и так тепло от этого, что даже дурно.        — А Риндо будем звать? — спрашиваю я у тебя и достаю из холодильника три пачки упакованного в блестящие пакетики попкорна, — он должен быть сливочным, если верить надписи на упаковке.        — Нет, — отзываешься ты и одариваешь меня улыбкой. — Он не захочет к нам приходить. Ты сама знаешь, почему.        — Хватит, — я включаю микроволновку, набираю минуту, мое лицо стыдливо краснеет. — Ты меня смущаешь. Мы ведь ничего такого не делаем, чтобы так скрываться от нас.        — Он, похоже, однажды нас услышал, — говоришь ты, прислонившись поясницей к столешнице, смотришь на меня безотрывно, хотя я просила тебя включить телевизор.        Под твоим взглядом я всегда чувствую себя чертовски желанной, ты ведь это понимаешь? У меня дорожит сердце, крепнет возбуждение. Не прошло и десяти минут после душа, а я снова мокрая.        — Но ведь мы делали это всего лишь один раз, — говорю я, пытаясь сохранить самообладание. — Мне кажется, причина в чем-то другом.       Ты продолжаешь поедать меня взглядом. Ран, а может, наплюем на все? На мои глупые мысли о легкодоступности, которые не принесут нам ничего, кроме ссор. На то, что нас могут осудить. На то, что мы с тобой не слишком нормальные. Может, ты наконец схватишь меня, повернешь к себе задом, нагнешь над этой чертовой столешницей и возьмешь, игнорируя весь остальной мир? Или разложишь меня на столе, доведешь до исступления и кинешь на кровать, чтобы не отпускать всю ночь?        Может, наконец признаемся, что между нами есть нешуточная химия?        — Может, он просто видит, что мы друг на друге помешаны, — предполагаешь ты. Твои руки скрещены на груди, волосы липнут к плечам, член стоит.        Сегодня мы точно не будем смотреть аниме. Мы трахнемся на этом чертовом диване, а потом на полу, мы доберемся до стола, до кровати, до ванной, до комнаты Риндо, если это потребуется.        Если ты будешь мне препятствовать, я клянусь, что трахну тебя сама, а потом уйду из этой квартиры и не буду прощать тебя до тех пор, пока ты сам не всунешь мне.        — И это его пугает? — ты наверняка думаешь, что мои мысли невинны, как ромашковое поле. Значит, ты плохо меня знаешь, Ран. — У него когда-нибудь была девушка?       Ты качаешь головой. Твои губы все еще растянуты в улыбке.        — Нет. Может, дело в этом? Ну, либо ты ему самому очень нравишься, — твой взгляд темнеет. — Нужно как-нибудь у него об этом спросить. Хотя, мне кажется, он не за что не скажет мне правду.        Микроволновка пищит. Я открываю дверцу, но ты меня опережаешь: шлепаешь по руке, толкаешь бедром в сторону, чтобы самому вытащить горячий пакет, полный ароматных кукурузных зерен. Кладешь его на тарелку и суешь в печь новый пакетик.        Это ты так заботишься обо мне, правда?        — Я могу сама спросить. Он сегодня был ко мне очень добр, — я улыбаюсь, вспоминая теплоту чужого взгляда. — Может, и правда нравлюсь.        Я поддразниваю тебя. Тебе это не нравится — губы, вытянувшиеся в тонкую нить, выдают тебя с потрохами.        — Лучше бы ты его бесила. Или он относился к тебе нормально, — ты в один шаг преодолеваешь расстояние между нами. Я вжимаюсь ягодицами в столешницу, а ты, явно польщенный нашей позой, нависаешь сверху, положив руки по обе стороны моего тела. — Его непонятное поведение заставляет меня ревновать.        — Ты мне не доверяешь?        — Доверяю, просто… иногда может заклинить, — твои губы трогает лукавая ухмылка.         — Ничего себе, — возмущаюсь я. — Я должна бояться?       — Бояться должен тот, к кому я буду тебя ревновать, — пафосно заявляешь ты.        Я машу рукой перед твоим лицом и смеюсь:       — Фу-фу-фу. Тогда я спокойна.       — Но ты тоже не расслабляйся, — ты перехватываешь мою ладонь и нежно целуешь запястье. — Спрошу потом и с тебя.       — Кто бы сомневался, — я закатываю глаза и, вырвав руку, утыкаюсь в твою шею губами. Твоя кожа теплая, пахнет оглушающим цитрусом, — гель для душа, — и, конечно же, льдом. Я широко слизываю остро-сладкий запах языком, оставляя мокрый след, и тут же дую на него.        Ты ощутимо напрягаешься. Я тоже могу тебя возбудить, ты ведь в курсе? Не только тебе дано это право.        — В твоем списке есть секс на столе? — интересуюсь я, оглаживая выпуклость мышц пресса. Твой член уже прилично натянул ткань штанов.        Нужно либо остановиться, либо продолжить. И я не дура, чтобы выбирать из двух зол меньшее.        — Нет, — говоришь ты, и дрожь в твоем голосе дает мне понять, что ты с трудом держишь себя в руках. — Но я могу добавить, если хочешь.        — В нашем списке, теперь, верно? — поправляю я себя же. Зачем делить желания на твои или мои, если мы хотим этого одинаково сильно?         — Если ты хочешь, — ты целуешь мое обнаженное из-за сползшей ткани футболки плечо.        Твои губы на моем теле смотрятся и чувствуются бесконечно правильно, милый. Оно скучает по тебе, когда ты уходишь даже на пару минут.        — Хочу. Не представляешь, насколько.        — Мы найдем, чем заняться сегодня ночью, не сомневайся, — обещаешь ты. Угроза — беспристрастно, дар — предвзято.        Для меня это обещание, равное клятве на крови.        Микроволновка снова пищит. Ты повторяешь то, что делал минуту назад, а я замечаю:        — Нужно надеть на Риндо большие наушники.        — Лучше совсем выгнать из дома, — ты кладешь пакетик с попкорном на новую тарелку, но я знаю, что мы с тобой сегодня его не съедим.        — Еще немного, и я подумаю, что ты плохой брат, — я взмахиваю рукой. — Не клади третий.        — Не кладу, — вместо этого ты открываешь холодильник, выискивая что-то глазами. — Тебя будет это смущать?       — Немного. Мне нравится Риндо, — я хмурюсь, вспоминая лицо твоего брата. — Он похож на абрикос.        — На абрикос? — ты достаешь большую пачку йогурта. На дне пластиковой баночки я вижу красное варенье.        Земляничный, мой любимый. Вторая пачка — шоколадный.        — Да, — я вытаскиваю из верхней полки глубокую миску и прицениваюсь к одному пакету с попкорном. — Ну такой же золотистый и мягкий. И у него большие щеки.        — Я передам ему это, — обещаешь ты, смеясь.        Мое сердце пропускает удар — вот уж чего, а этого мне совсем не хочется! Он ведь может обидеться на мои слова.        — Эй! — я пихаю тебя ступней по икре. — Не нужно.        — За молчание придется платить, — ты кладешь баночки с йогуртом на стол и прошиваешь меня многозначительным взглядом.        — Я готова, — бойко отвечаю, отшвыривая миску.        Воздух между нами — чистый газ. Нужна только одна искра, чтобы создать взрыв.        Я готова ее разжечь.        — А то, что я плохой парень, тебя не смущает? — говоришь ты.        Я хватаю твою ладонь и тяну к себе. Другой развязываю шнурки шорт и, придержав их край, веду твою ладонь прямо под резинку. Ты, скользнув по лобку, касаешься моих влажных складок пальцами и содрогаешься от обуявшей тебя страсти.        И я разжигаю:       — Еще как. Чувствуешь?        Ты без прелюдий хватаешь меня за талию, жестко сажаешь на столешницу, вжимаешься пахом в пах. Тебя ведет — взгляд очернен безумным желанием, руки беспорядочно шарят по моему телу, словно боятся не успеть, губы терзают мою шею, но тут же добираются по лица.        Поцелуй получается жарким, жадным, ненасытным — наше воздержание дает о себе знать. Скопившиеся в солнечном сплетении чувства растекаются во венам жидкими молниями, кончики пальцев, наэлектризованные энергией, жалят кожу болезненно-сладостными ожогами, оставляют невидимые, но ощутимые опечатки со смазанными границами — торопливость и жадность дают о себе знать.        Люди называют это цветами молнии.        Расцветут ли на нашей коже цветочные узоры любви, Ран? Наша страсть, наши разговоры, наши поцелуи, объятия, ночи, проведенные в одной постели, наши улыбки, переплетенные пальцы, смешавшиеся в одно ароматы, слюна, пот — это же все по-настоящему?        Это же все правда, Ран?        На моей коже расцветут цветы от удара твоей любви или же предательства?        Эй, Ран.        Я люблю тебя.        Даже если ты сделаешь мне больно, я даже если ты упадешь, надломишься, треснешь — я люблю тебя. Это глупо, ведь я буду любить даже тогда, когда ты скажешь, что это не взаимно.        Это глупо, но я уж лучше буду глупой и счастливой, чем умной и несчастной.        Правда, Ран?        Твои пальцы двигаются во мне торопливо, но умудряются оставаться мягкими. От них мне не больно, а жарко, мокро, приятно до звезд на изнанке век. Мои бедра дрожат, пота становится липкой от испарины, дыхание сбивается. Ты не щадишь меня, зарываясь другой ладонью в волосы, натягиваешь их, лишая меня контроля — над своим телом, чувствами, разумом. Мне остается только цепляться за твои плечи и сходить с ума от накатывающих волн блаженства.        Ты трешься своим возбуждением о мое бедро, трясешься от  нетерпения, хочешь большего, но я понимаю, что ты сдержишься: не хочешь, чтобы наш с тобой первый раз был таким. Тебе хочется тискаться и играться со мной, как с несмышленым котенком, лишить меня девственности осторожно, мягко, незаметно.        Спасибо, Ран.        Ты отрываешься от меня с громким, судорожным вздохом, словно тонешь. Может, и правда тонешь во мне или в своем возбуждении. В своих чувствах и мыслях. Тонешь, но я все еще держу тебя за руку — но не для того, чтобы выплыть.        Я хочу утонуть вместе с тобой.        — Если мы не остановимся, это плохо закончится, — хриплость твоего голоса сводит мой живот в спазме. — Давай оставим это на потом.        Ты вынимаешь руку из-под резинки шорт и медленно вздыхаешь.        Я не хочу играться с тобой и твоим терпением, поэтому соглашаюсь:       — Фу-фу-фу! Теперь иди мой руки, — чтобы не чувствовать обиду от неудовлетворения, я тут же перевожу тему: — Я высыплю попкорн в кастрюли? Тут его столько, что в миску не влезет.        — Здесь все — твое, — ты действительно отходишь, даруя мне возможность спрыгнуть со стойки. Но я пока сижу на ней, весело свесив ноги. — Делай, что хочешь, и не спрашивай меня ни о чем.        — Спасибо!        — В карман... — говоришь ты, но я опережаю тебя касанием ступни к твоему паху. Давлю — и ты тут же оскакиваешь от меня с почти обиженным выражением лица.        — Теперь доволен? И принеси из комнаты плед. Я пока разложу диван.        Ты не рискуешь со мной спорить.        — Хорошо.        И быстро скрываешься за дверью, чтобы додрочить в ванной свое возбуждение. 

♡♡♡

      Я не думала, что так произойдет, но это произошло: мы с тобой съели весь попкорн и посмотрели пять серий аниме.        Странно, правда?        Мне кажется, все дело в попкорне — он оказался невероятно вкусным. Либо же ты ждал, пока Риндо не уйдет из квартиры и пока сумерки не сменятся темнотой. Сейчас гостиную озаряет только свет от телевизора, даже торшер не горит. Хотя с ним было бы гораздо романтичнее.        Но и без него мое тело все равно волнуется. Уже с середины пятой серии, когда лохматая голова Риндо сунулась к ним с заявлением, что он уходит «тусить» и хлопнула входная дверь. Тогда я начала обратный отчет, нервно открыв пачку йогурта. Однако кусок не лез в горло, поэтому я отложила его на подлокотник и прижалась к тебе сильнее. Ты обнял меня так, будто бы я — самое ценное, что есть у тебя.        Мне понравилось это ощущение.        Пятая серия заканчивается, как и мое терпение. А ты, как назло, не двигаешься. Меня это напрягает, поэтому я тоже напрягаю тебя: веду ладонью по голому животу сначала медленно, плавно, будто бы глажу. Ты практически не реагируешь, потому что я делала так несколько раз на пробу — думаешь, что я не зайду дальше этого.        Как же приятно знать, что ты ошибаешься.        Пальцы осторожно проходятся по резинке твоих штанов, скользят вверх, снова медленно вниз, очерчивая пупок. Ты в ответ гладишь мое бедро через ткань шорт. Я снова ласкаю касаниями твою грудь и решаю, что сейчас самый лучший момент залезть в твои штаны, но ты неожиданно отстраняешься.        Я послушно двигаюсь в сторону, внимательно наблюдая за тобой. Ты выглядишь недовольным. Это странно, но я не подаю вида.        — Что-то случилось? — спрашиваю, поправляя волосы. Ты сбиваешь плед к подлокотнику и говоришь коротко:       — Жарко с пледом. И я хочу йогурт.        — Не думала, что ты у нас фитнес-леди, — смеюсь, когда ты берешь баночку и открываешь ее одним резким движением.        Ты пожимаешь плечами:       — Я люблю йогурты.         И откидываешься на спинку дивана, внимательно всматриваешься в экран. Там уже шестая серия, — и я понимаю, что тело горит только у меня.        Обидно, но… это не так важно.        Не подавая вида, я сажусь рядом с тобой, но не прижимаюсь, чтобы не мешать тебе есть. Может, нужно подождать до спальни? Или подождать твоей инициативы? Знаешь, мне хочется раздеться и посмотреть, что ты тогда сделаешь. У меня все болит от возбуждения, а ты смотришь этот треклятый телевизор и ешь чертов йогурт.        Несправедливо, тебе так не кажется?        Холодный шлепок об кожу возвращает меня в реальность. Я дергаюсь и смотрю на свое колено, которое опалило холодом…        — Прости, — говоришь ты и хватаешь рукой мою икру, приподнимая ногу. — Я случайно.        И медленно слизываешь с моего колена йогурт, который пролил с ложки.        Случайно, конечно же. Абсолютно случайно, да, Ран?       Мое настроение возвращается обратно, даже грудь теснит от такого резкого перепада.        — Все, — ты облизываешь губы и отстраняешься. Смотришь на меня из-под ресниц — томно, жарко, напряженно.        Я одариваю тебя улыбкой и без лишних слов макаю пальцы в шоколадное пюре. Облизываю их медленно, но съедаю не все — остатки тяну тебе. Ты послушно втягиваешь мои фаланги в свой рот и кружишь вокруг них языком. Смотришь вниз, на мою руку.        Ох, черт…       — Подожди, — говорю я, когда ты начинаешь водить языком по моей ладони, и осторожно высвобождаюсь. — Сейчас…       Я с опьяняющим чувством триумфа выключаю телевизор и зажигаю торшер, стоящий возле полок с дисками — комнату тут же озаряет темно-желтое свечение, красиво сплетающееся с полумраком. Твое тело, лежащее на диване, облизывает теплыми языками света, смешанного с темнотой.        Это так тебе идет, правда же?       — Лежи, — я давлю ладонью на твой пресс, когда ты приподнимаешься. Выглядишь недовольным, но слушаешься, наблюдая за мной ястребиным взглядом — хочешь знать, о чем я думаю.        О тебе, глупый. О тебе.        Я торопливо снимаю с себя всю одежду, игнорируя твое недовольство, — прости, но сейчас балом правлю я одна, — и осторожно нависаю над твоим телом.        Твое лицо в солнечно-сумрачном полумраке такое красивое, Ран.        — «Прости» в карман не положишь, — шепчу я тебе в щеку, наслаждаясь рельефностью твоих мышц ладонью левой руки. Мне нравится щупать твое тело и заново в него влюбляться. И в тебя, конечно, тоже. — И что ты будешь делать?        — Ничего, — просто говоришь ты. — Можешь делать все, что хочешь сама.        Это ведь твое «прости», верно?        Вместо ответа я коротко целую тебя, отвлекая от всего остального. Баночка с йогуртом находится чуть левее твоего тела. Я зачерпываю его пальцами и быстрее, чем ты успеваешь понять, в чем дело, мажу вязкую сладость по твоему соску. От неожиданности твои зубы смыкаются на моей губе, руки стискивают талию до сладостной боли. Я отрываюсь от твоих губ и легким цоком прикасаюсь к ранке на нижней губе, торопливо провожу по ней языком, сцеживая сгустившуюся капельку крови — сладко-кисло, все разом, — и наклоняюсь к твоей груди, испачканной в йогурте. Широко слизываю шоколадную сладость, задерживаясь на соске, обвожу кончиком языка, вырывая из тебя судорожный вздох.        Горячо.        Свою очередь ты перенимаешь с огромной охотой — тоже пачкаешь пальцы и проводишь ими по ложбинке между моих грудей, нетерпеливо скользишь по мне языком, опаляешь кожу, будоражишь нервы, сгущаешь кровь. Тебе нравится, но я понимаю, что этого недостаточно. В твоих прикосновениях чувствуется страсть, которую ты старательно сдерживаешь, в твоих поцелуях сквозит исступление, в твоем взгляде — откровенное безумство.        Я вспоминаю твои слова о моем сердце и, черт возьми, начинаю понимать, что ты имел в виду.        Я сажусь на твой пресс, совсем не стесняясь своей наготы и своего возбуждения, не думая о том, чем все это закончится. У меня нет сил думать ни о чем, кроме тебя, да и желания — тоже. Кажется, банка с йогуртом свалилась, кажется, нам нужно будет постирать диван, но кажется, нам плевать. Нет, не кажется — мне все равно на все и всех. Я таю на тебе, я плавлюсь, растекаюсь, бурлю, как вода в горячем источнике. Нам нужно однажды обязательно к ним съездить. Все же ездят туда, чтобы заняться сексом, поэтому и мы должны. Там, наверное, чертовски хорошо… но сейчас мне лучше раз в сто.        Мы с тобой липкие, наши языки болят, пальцы спутываются, дыхания переплетаются, губы мажутся, возбуждение крепнет, хотя, казалось, куда дальше? Йогурт ложится на наши языки и тела мякотью райских фруктов, ласкает рецепторы, вгрызается за мякоть щек самым вкусным воспоминанием этого вечера. Я знаю, что буду любить его теперь в сто раз больше, чем это было вчера, ведь мой язык будет помнить и вкус твоего тела.        Оказывается, даже вкус может ассоциироваться с человеком. Как странно, правда же?..       Я упускаю момент твоей внезапной идеи отлизать мне и прихожу в себя уже тогда, когда твой язык жадно проводит по моему клитору. Я не знаю, что делать и как реагировать, даже за что хвататься; впереди меня маячит пустота, коленки неприятно трутся об подлокотник дивана, бедра дрожат, инстинктивно сводятся вместе. Лишь после того, как первая волна горячего удовольствия скатывается с разума, я хватаюсь трясущейся рукой за спинку дивана и разжимаю ноги, чтобы ненароком тебя не задушить. Мне с трудом даются эти движения, я действительно задыхаюсь — ощущения, которые терзают мое нутро, незнакомые, странные, слишком сильные. Твой язык, твой рот, черт, он безумно горячий сейчас, и от этого жарче и мне. Моя кожа становится липкой не только из-за шалости с йогуртом, но и из-за испарины, которая покрывает тонкой пленкой мое тело. Я подмахиваю тебе бедрами, не держу голос внутри, — это нам обоим сейчас совершенно не нужно, правда же? Ты лижешь жадно, давишь на клитор кончиком языка, проводишь вдоль складок, не пропуская ни миллиметра.        Мне кажется, я сейчас умру.        И чтобы ты умер вместе со мной, я перехватываю твои руки и отлепляю их от своих бедер. Ты в отместку прикусываешь мою кожу, — я вскрикиваю, но не поддаюсь, и наконец перекидываю левую ногу через подлокотник и касаюсь ею пола. Мне нужна лишь секунда, чтобы снова оказаться на твоем языке, но на этот раз — лицом к твоим согнутым в коленях ногам.        Мой план практически закончен, остался один последний пункт.               Ты уже знаешь какой, верно?        Я сильнее выгибаюсь в спине, скользя коленями назад, — обивка неприятно царапает кожу, но я стоически выношу адское трение, — и цепляю пальцами ткань твоих спортивных штанов. Тяну вверх резкими движениями и додумываюсь прошипеть сквозь зубы:       — Только попробуй меня остановить.        Ты лишь говоришь в ответ хрипло:       — Если возьмешь сразу глубоко, тебя вырвет. Будь осторожнее.        И снова целуешь меня, на этот раз стиснув ладонями талию.        Даешь свое согласие. Я облегченно вздыхаю и облизываю губы, все еще содрогаясь от твоего языка во мне — хочется стонать, дергаться и кричать, но я хочу, чтобы и ты чувствовал себя так же.        Я осторожно обхвачиваю ладонью ствол твоего члена, веду вверх-вниз, обнажая головку из-под крайней плоти. Мои руки слегка дрожат от волнения и нетерпения, но я стараюсь не расклеиваться: касаюсь губами головки, осторожно провожу языком, пытаясь понять вкус. Солоноватый, кожа нежная-нежная, наверняка чувствительная и тонкая — лучше не задевать зубами даже случайно. Чередой мягких полизываний я добираюсь до мошонки и все так же осторожно провожу по ней языком, чувствуя шершавость кожи. Ты на секунду замираешь, я ловлю слухом твой судорожный вздох — значит, делаю все правильно.        Повторяюсь, после снова возвращаюсь к головке и мягко всасываю ее в рот, втягивая щеки. Тебя ведет — движения языка смазываются, пальцы судорожно мнут мою кожу, бедра дрожат.        Ран, тебе хорошо? Я верю, что со мной тебе классно, милый. Иначе быть не может.        Я беру глубже, но понимаю, что в глотку затолкать твою плоть пока не смогу. Это меня раздражает; хочется из чистого упрямства продолжить проталкивать твой член глубже в глотку, но ты мне этого не позволишь. Поэтому я мягко вожу рукой по стволу и упираю головку в изнанку щеки, не переставая ласкать языком. В таком положении дыхание заметно тяжелеет, дозировка воздуха уменьшается вдвое, но твой стон гасит любое недовольство, которое зарождается во мне.        Ты стонешь. Боже, ты стонешь подо мной, Ран.        Это чертовски заводит, ты знаешь?       Но я не могу найти в себе сил, чтобы продолжить начатое — ты ударяешь по моим нервам в самый последний раз.        И я, конечно же, тотчас умираю маленькой смертью. Оргазм похож на вспышку. Боли и сладости одинаково. Созидания и разрушения. Любви и беззащитности. Оргазм — это действительно смерть, смерть чего-то очень важного во мне. За любое счастье и мгновение удовольствия приходится платить, все это знают. Вот и я плачу, чувствую, как во мне что-то умирает.        Но на месте погибшего мгновенно рождается что-то новое, что-то, что гораздо сильнее и важнее умершего.        Потому что умирает во мне то, что было только моим.        А рождается на том месте наше.       Я безвольно утыкаюсь лбом в твое бедро, пытаясь перевести дух. Меня колотит, бедра все еще мелко трясутся, легкие отказываются втянуть в себя воздух. Кровь продолжает кипеть и шуметь в ушах, прости, Ран, но я не слышу то, что ты мне сейчас говоришь.        Ничего, кроме стука собственного сердца.        Ты валишь меня на диван резким движением, переворачиваешь на спину, взглядом молишь простить твое нетерпение.        Вот же глупый.        Я понимаю, чего ты хочешь, поэтому не препятствую, гибкой, послушной изгибаясь в твоих руках. Ложусь, обхватываю тебя ногами за торс и сжимаю свою грудь пальцами.        Прости, что я снова жмурюсь, когда ты кончаешь. Прости, Ран, но пока я не могу.        Не могу.        Твоя сперма попадает мне на живот, пачкает грудь, подбородок и губы. Ты стонешь, глядя на меня, наслаждаешься тем, что видишь. Я жмурюсь, но без труда чувствую пламенность твоего взгляда — чувствую, чувствую это кожей.        Видишь, как мы с тобой сблизились, Ран? Мне не нужно тебя видеть, чтобы понимать горящие в тебе эмоции.        Я, проведя рукой по своему животу, собираю пальцами твое семя и робко пробую его на вкус. Солоновато, сладко, горячо, все разом.        И из этого потом появляются дети?        Мой язык, как обычно, всегда работает на опережение:       — Ран, а у нас будут дети?        Ты еще не успел отойти от оргазма, а я снова застаю тебя врасплох.        Твое тело едва касается поверхности дивана, а ты уже хрипишь мне в ухо:       — Будут, если ты этого захочешь.        И пытаешься отдышаться. Я, вся перепачканная, начинаю ныть:       — Ну вот, теперь опять мыться. Все тело липкое.        — Да-а-а-х-агх-х, — соглашаешься ты, кладя ладонь мне на лицо. — Хватит капризничать, Леа. Тебе ведь понравилось, правда?       Леа.        — Ты редко называешь меня по имени, Ран. Это так… странно?        — Почему? — ты поворачиваешься ко мне и вытираешь с моих губ свое семя.        — Не знаю. Просто… когда ты называешь меня по имени, у меня все внутри сжимается.        — Хочешь, я буду называть тебя по имени чаще?       — Нет, — я чуть поворачиваю голову к тебе и обнимаю твою щеку ладонью.        Тепло.        — Называй меня по имени только тогда, когда захочешь этого сам.        — Хорошо, Леа.        — Спасибо.        Я закрываю глаза и тихо вздыхаю, чувствуя твое тепло на своем теле.        Сердце.        Душе.        Губах.