glace á la vanille

I went to Paris, Texas

With a suitcase in my hand

I had to leave

Knew they wouldn't understand

When everyone star's bright

Brighter than you are

It's time to go

And you're the only one left

Dancin' while they're on the floor

Time to go

***

      Я режу резцами рыхлую мякоть солнца, прокусываю его насквозь, расщепляя на миллион осколков, забивающихся за щёки. Оно липнет к зубам медово-паточной сладостью, неся в себе лишь отголоски солёных крупиц — не из-за высокой доли содержания железа; просто солнце тоже хранит в себе случайные слёзы и цветочный перегной былых надежд и мечт. Дёсна краснеют, пульсируют, обеспокоенные слишком высокой температурой, вспенившейся во рту ложной оболочкой дневного светила.       На самом деле это — просто кусок сладкого карамельного торта, приготовленного тобой, Леа.       На тебе красивое платье — нежно-нежно-розовое, припорошенное тихо шелестящими рюшами, пролегшими вдоль рукавов, воротника и подола. Ты режешь ещё один кусок от торта и кладёшь его на новую тарелку, чтобы отнести в комнату Риндо.       — Он любит сладкое, — говорю я, а ты поднимаешь на меня свой взгляд и растягиваешь губы в нежной улыбке — она гораздо нежнее любых кружев и рюш из шелка. — Твой торт ему тоже должен понравится.       — Но я ведь ему не нравлюсь, — говоришь ты, сверкая глазами. Я кладу в рот ещё одну ложку и улыбаюсь тебе глазами. Ты возвращаешь мне мою душу через ответное сияние глаз и завариваешь в кружке чай с мелиссой, который Риндо может хлестать без остановки.       Ты быстро запомнила, что любят люди в этом доме, Тёоко. Оставайся здесь навсегда, идёт?       — У него рецепторы всегда были слабее моих, — отвечаю я на твою последнюю реплику. — Но ты ему нравишься. Просто его смущает девушка в кружевах.       — А в них что-то не так? — тут же удивляешься ты и осматриваешь себя со всех сторон, пытаясь найти вызывающую деталь.       — С ними все хорошо, — успокаиваю я тебя. — Просто он думает, что я одеваю тебя в них специально, чтобы…       Я запинаюсь, представив на секунду то, о чем думал Риндо.       Это выглядело очень даже неплохо.       — Чтобы — что? — ты тут же подаешься ко мне и прикусываешь губу. Я смотрю на то, как твои зубы оставляют на тонкой кожице губ легкий белый след, и пытаюсь взять себя с руки.       — Я не могу тебе этого сказать, Тёоко. Ты обидишься.       — Не обижусь! — канючишь ты капризно и тут же скрещиваешь руки на своей прелестной груди. — Но я обижусь, если ты мне не скажешь или солжешь.       Я вздыхаю — сдаюсь. Разве тебя переиграть?       — Заняться сексом втроем.       Блюдца твоих глаз становятся шире, расколотое на тысячи оттенков небо в них начинает переливаться самыми разными эмоциями. От удивления до негодования — я вижу в них все, что ты чувствуешь.       — Но это ведь неправда! — возмущаешься ты. — Я хожу так, потому что мне самой нравятся эти вещи.       — Говори это Риндо, а не мне, — я обнимаю тебя и вжимаюсь носом в твой плоский живот. Ты теплая, мягкая, пахнешь шоколадом и немного ванилью.       Я хочу тебя съесть, Леа.       Я хочу облизать каждый дюйм твоего тела.       Я хочу поклоняться твоему телу вечно.       Я хочу сгрызть твои стеклянные кости.       Я хочу поджарить твое сердце на сковороде и съесть его на ужин.       — Но я не против секса втроем, — вдруг говоришь ты. — Но только после того, как потеряю девственность. И спереди, и сзади… а сейчас я должна отнести торт Риндо.       Ты высвобождаешься из моих объятий, кладешь торт и дымящуюся кружку чая на деревянный поднос. Идешь мимо, прочь из кухни, прямо в комнату Риндо. Ты всегда так делаешь, Тёоко. Дразнишь меня, говоришь возбуждающие вещи, испытываешь, не подпускаешь близко, хочешь понять: мне нужна ты или твое тело. Но ты ничего не понимаешь.       Мне нужно все — и тело, и душа, и разум.       Я спокойно отношусь к тому, что мы с тобой с тех пор даже не спим вместе.       Я спокойно переношу твои провокации и поддразнивания.       Я готов ждать тебя хоть целую вечность.       Я готов терпеть и убивать свое бешеное влечение, пока ты не будешь готова отдаться мне полностью.       Я готов ждать тебя столько, сколько потребуется.       Я доедаю свой кусок и запиваю его зеленым чаем. Встаю и кладу на тарелку еще один, сажусь обратно. Ты вкусно готовишь, Тёоко. Такое ощущение, что я ем не торт, а солнце.       — Риндо сказал, что я замечательно выгляжу, — щебечешь ты и впархиваешь в комнату, как птица. Сразу же обнимаешь меня за шею сзади, трешься носом о мою макушку, теперь уже словно кошка, просящая ласки. — А я думала, что не нравлюсь ему.       — Я же говорил, — я накрываю твою ладонь своей и глажу костяшки подушечками пальцев. — Это он просто передо мной выпендривается.       — Может быть, — ты целуешь меня в голову и убираешь руки. Сама садишься за стол, недовольно смотришь на остатки торта и цыкаешь.       Я и забыл, что ты сама не прочь съесть пару кусков.       Но я не забыл, что я хочу есть тебя, а не этот гребаный торт.       Мы доедаем в молчании — ты ненавидишь разговаривать с набитым ртом и растягивать прием пищи. Потом ты встаешь и убираешь со стола, я вытираю его тряпкой, выбрасываю крошки в мусорку. Ты моешь оставшуюся посуду, я сушу ее полотенцем и кладу на место. Ты всегда делаешь все аккуратно и вовремя, не откладывая на «потом». Поэтому с твоим появлением в нашей с Риндо квартире всегда чистота и порядок. Когда ты появилась, комнаты стали теснее и светлее — мне уже не нужно заполнять странную пустоту, которая преследовала меня долгое время.       Я хочу заполнить себя тобой. Ты — мой осознанный выбор. Плохой или хороший, не так важно — ведь ответственность за него всегда будет лежать на мне. И я не буду от нее отказываться.       Я никогда не буду жалеть о своем выборе.       — Мне нужно принять душ, — говоришь ты беззаботно, высушив руки полотенцем.       — Я могу сходить с тобой, — предлагаю я, зная, что ты окажешься.       — Хорошо, — соглашаешься ты, а я чуть ли не давлюсь сгустившейся во рту слюной.       Твои глаза святятся хитростью — ты наслаждаешься произведенным эффектом. При этом так невинно хлопаешь ресницами, что обвинить тебя в чем-то плохом не повернется язык       Я обожаю, когда ты так делаешь. Ты уже давно не хорошая девочка.       — Прямо сейчас? — уточняю я, а ты просто киваешь и первая идешь к выходу из кухни — направляешься в ванную.       Я, как самый верный пес, вернее Хатико, иду за тобой.       Ты напеваешь что-то себе под нос, включаешь свет — но не он слепит мои глаза. А ты — без всякого стеснения берешься пальчиками за подол платья, пока я вслепую выискиваю замок на двери, тянешь его вверх. Твоя кожа — молоко, твои губы — кровь, глаза — пронизанное космической пылью небо. Благолепная, серафимская, звенящая, словно фарфоровая скорлупа, словно статуэтка, словно кукла в образе чистого ангела, которых ты так любишь.       Одна мысль о том, что я могу осквернить тебя своим семенем, делает мне больно, приятно-больно. Член постепенно наливается кровью, мне тяжело снимать с себя вещи так же непринужденно, как это делаешь ты. На тебе — простой бесшовный топ с широкими лямками и такие же бесшовные трусики в тон верха — нежно-голубые.       Ты в который раз вызываешь во мне приступ паники — как бы не взорваться случайно.       Ты снимаешь с себя и белье тоже. Вначале бюстгальтер — твои руки красиво изламываются, когда ты наощупь находишь застежку и засцепливаешь крючки, — затем трусики. Не ждешь и не оборачиваешься на меня — двигаешь дверцу душевой кабинки, исчезаешь за бледно-голубым стеклом.       Даешь мне время на передышку, но мне становится лишь хуже — твоя одежда, осевшая грудой на полу, будоражит мою кровь еще большим возбуждением.       Оказывается, ты действительно можешь заставить меня скулить, словно щенка.       Ты уже включила воду — слабую, теплую, провоцирующую своей температурой на легкую дрожь.       Или это все ты, Леа? Скажи мне, а то я совсем ничего не понимаю.       Я тут же обхватываю тебя за талию руками, прижимаю спиной к своей груди, целую во влажную макушку. Ты фыркаешь, наклоняешь голову, подставляя свою нежную-нежную шею для поцелуя. Я тут же нащупываю губами твой пульс, заточенный в венке под кожей, вылизываю его, прижигаю губами белокипенную кожу. Ты дрожишь, как бабочка, пойманная в сачок, трепещешь, ведь я будоражу твою эрогенную зону, возбуждаю тебя ещё сильнее. Сдавленно стонешь, когда кусаю твою плоть зубами, желая дорваться до кровящего мяса или ядра солнца — но до сердца мне еще очень далеко.       Грызть, грызть и грызть.       Но ты позволяешь мне лишь эту малую малость — после моей неудачной попытки оставить на тебе засос отстраняешься, убираешь мои руки и поворачиваешься ко мне лицом.       — Нельзя, — говоришь ты возмущенно. — Я позвала тебя в душ. Мы будем мыться, а не… делать что-то лишнее.       Это жестоко, Тёоко, ты должна это понимать. Почему ты позволяешь мне целовать тебя, а потом отталкиваешь? Вновь проверяешь, остановлюсь ли я?       Я остановлюсь.       Я отпущу тебя из своих объятий.       Я не трону тебя без твоего желания.       Я, как самый верный пес, вернее Хатико, буду слушаться тебя во всем, что ты мне скажешь.       Но не забывай, Леа: собаки тоже умеют чувствовать, пусть не умеют об этом сказать.       — Хорошо, — говорю я и тянусь рукой к полкам. — Если хочешь, можешь помочь мне.       Ты с охотой киваешь и тянешь руку к моим волосам. Стаскиваешь резинку, которая держала на голове небрежный пучок, кидаешь ее куда-то в сторону, шагаешь ближе ко мне. У тебя изящные, быстрые руки, твои пальцы порхают вокруг моего лица словно крылья бабочек. Ты нежно улыбаешься, глядишь мне в глаза своими кроткими, но щенком смотрю здесь только я. Мне становится стыдно из-за того, что у меня стоит, больно тонет и бьется о живот, но ты не обращаешь никакого внимания, продолжая массировать кожу моей головы.       — Они такие мягкие, — шепчешь ты и целуешь меня в подбородок. — Я заметила еще в тот раз… когда ты меня связал. Обычно ты никому не позволял их трогать, а сейчас…       Потому что тебе дозволено гораздо больше, чем остальным.       — Правда нравятся? — я недоверчиво щурюсь.       — Правда, — шепчешь ты и наконец кидаешь взгляд вниз и наливаешься красивым румянцем. — Они красивые… и там ты тоже… красивый.       — Лучше не будем об этом, — я качаю головой. — Ты не готова…       Ты рассерженно фыркаешь.       — А в твоем списке разве не было пункта, где я делаю тебе минет?       — Откуда ты таких слов набралась, Тёоко, — я досадливо цыкаю и убираю с твоего лица лишние пряди волос. — Был, но ты слишком слабенькая для такого.       — Если ты будешь так говорить, то я никогда не научусь, — супишься ты обиженно и тянешься к флакону с шампунем. — Хватит меня опекать.       — Как скажешь, — говорю я и тут же перехватываю твою руку, практически добравшуюся до члена. — Давай не здесь.       — А где тогда? — ты капризно дуешь губы и обиженно сверлишь меня глазами.       Мне становится смешно.       — В кровати. Сейчас мы помоемся, а потом ляжем в постель. Там я не буду тебе ничего запрещать.       — Хорошо, — говоришь ты тем-самым-тоном, который выдает с потрохами тебя и твою обиду.       Иногда ты бываешь невыносимо капризным ребенком, Леа.       Мне это нравится тоже.       Ты дуешься на меня, когда моешь голову, когда трешь тело мягкой губкой и когда пропитываешься сладким запахом ванили — этот гель для душа я купил специально для тебя, — и даже когда мажешь волосы бальзамом. Я пытаюсь умаслить тебя поцелуями, от которых ты отбиваешься, но без особого энтузиазма — значит, тебе все же нравится мое внимание. Спустя двадцать таких попыток ты сдаешься мне — мурлычешь, целуешь в ответ и прижимаешься к моей груди, словно бы случайно-ненамеренно-как-так-вообще-вышло касаясь моей эрекции наглой ладошкой.       — Ты иди, — говорю я, заметив, что ты стоишь рядом и ждешь, когда я смою с себя всю пену. — Я скоро приду.       — Это все из-за него? — сразу же догадываешься, киваешь вниз и любопытно склоняешь голову к плечу.        Кошка. Самая настоящая кошка. Хитрая, проницательная, дикая кошка.       — Мне нужно разрядиться, — честно говорю я. — Дай мне пару минут.       — Но я хочу подождать тебя, — ты упрямо качаешь головой, отрицая мою просьбу. — Можешь приступать. Ты меня и не заметишь.       Мне нужно секунд пятнадцать, чтобы понять, что именно ты имеешь в виду. Твой взгляд слишком вызывающий — так и хочется снова связать твои руки и кинуть тебя в мягкий пух одеяла, одев в вещи маленькой фарфоровой куколки. Банты, кружева, рюши, атлас — я бы нарядил тебя во все это и посадил бы на кровать, чтобы вечно любоваться тобой.       Но сейчас речь о другом.       О твоих желаниях. Растворившись в собственных, я совсем забыл о твоих.       — Поласкай себя, — говоришь ты, когда молчание между нами слишком затягивается. — Я хочу посмотреть. Можно?       Ты говоришь с вызовом, ожидая протеста. Но я говорю:       — Можно. Но только смотреть.       Твое лицо вытягивается от удивления, но ты очень быстро берешь себя в руки и просто киваешь. Твой взгляд падает на мою ладонь, перехватившую член. Ты смотришь на меня, а я — на тебя. На твои скрещенные под упругой грудью руки, на вздернутые соски нежного-нежного цвета. На капли воды, осевшие на твоей мягкой-мягкой молочной коже. На твою прикушенную губу.       Тебе нравится то, что ты видишь перед собой.       Мне нравится то, что я вижу перед собой.       Моя рука движется сама — от основания к головке, двигая кожу, касаясь совсем мимолетно уздечки. Мне хорошо, мне пиздецки хорошо — это все ты. Если бы тебя не было рядом, я вряд ли бы смог испытать все то, что испытываю прямо сейчас. Я смотрю на твое лицо, твои губы, глаза, кожу, ступни, грудь — и задыхаюсь. Ты вся сочишься вожделением, твои глаза не скрывают истинных чувств — небо в твоих радужках из ясного превращается в грозовое.       Я не перестаю двигать рукой, уделяю внимание слишком чувствительной головке, пытаясь контролировать дыхание. Получается плохо — то срываюсь на стон, то слишком загнанно дышу, но совсем не втягиваю в легкие какой-либо воздух.       Ты стоишь и безотрывно смотришь на меня, впитывая развернувшуюся перед собой картину, но потом смущаешься, наливаешься краской и судорожно вздыхаешь — странно, что я вообще могу думать, но я думаю о том, что в это мгновение ты вспоминаешь, что прелюбодействовать — грех.       Ну и плевать, правда, Тёоко?       — Я пойду, — мямлишь ты и отрываешь от меня взгляд. — В комнату…       И выходишь быстрее, чем я успеваю возразить.       Я удивляюсь твоему поведению, даже злюсь: неужели ты не могла потерпеть до моего оргазма?       Но потом понимаю: как раз-таки из-за этого ты и не захотела оставаться — ты боишься смотреть на это. Боишься переступить черту и разрушить все свои границы дозволенного.       А может, боишься моей уязвимости — кто знает?       Напомни мне спросить тебя об этом как-нибудь, Тёоко.