Воображаемый друг

Вечером, вернувшись домой, Осаму не сразу прошёл в комнату. Он долго стоял в коридоре, прислонившись к стене и смотря в никуда. Всё в нём гудело — не от усталости, а от какого-то странного послевкусия. Словно его сознание тронули пальцем, мягко, но ощутимо, и этот след не исчезал. Он бросил портфель на пол в свою комнату проходя мимо. Медленно прошел в ванную, открыл кран и плеснул в лицо ледяной водой. Поднял глаза — и замер. В зеркале, за его спиной, в комнате сидел Фёдор. Он не закричал. Не вздрогнул. Просто устало выдохнул: — Ты снова здесь. Фёдор пожал плечами. — Я не "снова". Я всегда здесь. Просто ты не всегда смотришь. — Ты... галлюцинация? — А если бы был, тебе стало бы легче? — Нет, — честно ответил Осаму. Проходя в комнату — Тогда я бы знал, что окончательно сломался. Фёдор встал с подоконника и подошёл ближе. Движения его были лёгкими, почти неощутимыми, как будто воздух сам уступал ему дорогу. Он не смотрел в глаза — и в этом тоже было что-то странно уважительное. — Ты сломан, — спокойно сказал он. — Но не окончательно. — Спасибо за диагноз. Фёдор усмехнулся. Сел прямо на пол, скрестив ноги. — Ты тогда сказал, что ты имел в виду под "не совсем человек ". Что это значит? — Это значит, что ты меня не придумал. Я пришёл сам. Но только ты можешь меня видеть. Это не галлюцинация. Это — выбор. — Мой? — Твой страх. Твоя надежда. Ты сделал шаг на край, и я появился, чтобы не дать тебе упасть. Я реален. Отчасти. Здесь — твой плод фантазии, но всё же… Я чувствую, дышу, играю в шахматы. — Ты играешь в шахматы? — в голосе Осаму мелькнул интерес. — Лучше большинства. Дазай медленно поднялся, пошёл к шкафу и достал старую коробку. Шахматная доска, с рассохшимися петлями. Фигуры — тёплые от времени, у некоторых стерлись лица. Они пахли пылью и чем-то старинным, почти заброшенным. Как детство. Они разложили фигуры молча. Осаму выбрал белые. Первый ход — е2-е4. Фёдор двинул пешку в ответ — е7-е5. — Ты часто играешь? — Я часто думаю. — Ты всегда говоришь загадками? — Нет. Только когда собеседник готов слушать между строк. Партия шла медленно. Каждый ход казался решением не только на доске, но и в жизни. Они почти не говорили — и в этом молчании было больше, чем в любом разговоре. Когда Фёдор поймал его ферзя, Осаму заметил: — Ты ведь не просто играешь. Ты наблюдаешь. Изучаешь. — А ты — прячешься. Даже за фигурами. Даже за молчанием. — Я просто устал. От всех. — Даже от себя? Осаму замер. Фраза попала точно. Не как упрёк. Как диагноз. — Иногда... да, — прошептал он. Фёдор кивнул, двигая ладью. — Тогда не убегай от себя. Играй. Даже если проигрываешь. Потому что игра — это не победа. Это — выбор продолжать. Партия закончилась. Дазай проиграл. Фёдор не злорадствовал, не комментировал. Он просто протянул руку и поправил одну из упавших фигур. А потом — встал. — Спокойной ночи, Осаму. — Ты уходишь? — Я не здесь, чтобы остаться. Я здесь, пока ты играешь. Он исчез, как будто растворился в полумраке комнаты. Дазай лёг. В темноте он впервые за долгое время не боялся одиночества. Потому что знал — он не один. Даже если всё это безумие. Даже если Фёдор — иллюзия, призрак или проекция его боли. Он был. И он играл. Дазай проиграл, но впервые за долгое время улыбнулся. С тех пор шахматы стали их ритуалом. Доставая старую доску из шкафа, Дазай втайне радовался — он наконец-то нашёл достойного соперника. Каждая партия — диалог без слов. Фигуры двигались, время текло. — Ты много думаешь, — однажды сказал Фёдор. — Слишком много. — Думаю, чтобы не чувствовать, — ответил Осаму, не поднимая глаз от доски. Фёдор не ответил. Просто сделал ход. Шах. Они гуляли по ночным улицам, молча сидели на крыше или в парке, наблюдая, как листья устилают землю. Иногда Фёдор касался волос Осаму, перебирал пряди, как будто пытаясь убедиться: он здесь, он настоящий. — Ты когда-нибудь исчезнешь навсегда? — спросил Осаму как-то на крыше. — Как только ты перестанешь в этом нуждаться. — А если я всегда буду? Фёдор не ответил.