Сисëцу:«Новый источник»

Солнце било прямо в лицо. Сабито зажмурился, перевернулся на другой бок и... не почувствовал привычной тяжести в теле. Не было утренней дрожи от холода, не было грубого голоса слуги за дверью, не было ощущения, что мир уже час как работает на полную мощность, а он — единственный, кто отстает. Было только тепло и тишина. Он приоткрыл один глаз. Сёдзи были раздвинуты ровно настолько, чтобы впустить полуденный свет внутрь. Комната купалась в золотистом сиянии. Пылинки танцевали в воздухе, как маленькие, ленивые светлячки. Сабито сел на футоне и замер. Он не помнил, когда в последний раз просыпался сам. Не потому что его разбудили или ему приснился кошмар, а просто... потому что выспался. Чувство было странным, щемящим в груди, и ощущалось как самая настоящая свобода. Он улыбнулся сам себе. Как же хорошо было жить. За окном заливисто запела какая-то птица. Потом вторая. Потом третья. Кажется, они спорили о чем-то на своем птичьем языке. Сабито прислушался, все еще не шевелясь. Мир был таким... Мирным, что ли. Непривычно простым и спокойным. Без демонов, без учебы, без холодного взгляда Нэо, оценивающей каждый его шаг. Здесь и сейчас он был просто... собой. Просто Сабито. Но ощущение, что что-то не так, появившись, перебило его спокойствие. «И что делать теперь?» «Получается... все что хочу?..» Он подскочил, взбудораженный самой счастливой мыслью за последнее время. «А чего я хочу?» Одна за одной в голову поступали обрывки невысказанных желаний. Бегать, прыгать, беситься и... Спать. Когда еще может прявиться шанс полежать от души? Юный наследник завалился на футон и с невероятной нежностью обнял подушку. «Даже зубы чистить не буду. И мыть лицо. И расчесываться. И вообще, если сестра не узнает, то ничего и не было.» И тут птиц перекричал девчачий голос, полный возмущения: — Это не по правилам! Сабито раздраженно вздохнул. Голос был знакомым. Очень знакомым. — Ты не можешь так просто взять и ударить, когда я не готова! Это подло! — продолжала вопить Шинобу Кочо где-то на улице. Сабито поднялся, накинул халат (не тот, парадный, а старый, мягкий, который Нэо терпеть не могла, но он всё равно тайком его носил) и подошел к окну. «Вот же громкодырая», — зло подумал Сабито. Первым желанием было захлопнуть створки окна и продолжить спать, но любопытство оказалось сильнее. Все-таки, он никогда не играл со сверстниками и исправить это Сабито тоже намеревался. Он выглянул наружу. Большой двор поместья был залит солнцем. Несколько девушек в тренировочных кимоно носились с мячом, перебрасывая его друг другу. Шинобу, раскрасневшаяся и растрепанная, размахивала руками. Канаэ, смеясь, уварачивалась от ее выпадов. И в следующую секунду мяч, запущенный чьей-то неловкой рукой, полетел прямо в окно. Прямо в лицо Сабито. Бам. Мир взорвался белыми искрами. Сабито инстинктивно отшатнулся назад, ударился плечом о косяк, потерял равновесие и едва не вывалился из окна наружу — благо, вовремя ухватился за раму. В носу защипало, а глаза заслезились. Он зажал переносицу ладонью и с трудом сдержал крепкое словцо, которое слышал от господина Миямото. — Ой! — раздался испуганный вздох снаружи. — Кто это был? Торопливые шаги. Шорох травы. — Сабито, кажется, — спокойно ответила Канаэ, и ее лицо возникло прямо напротив — она уже стояла у окна, заглядывая внутрь. В ее розовых глазах плясали вина и смущение. Сабито, все еще зажимая нос, нашарил рукой упавший мяч, выпрямился и посмотрел на них. Сон окончательно прошел. Вместо него глухое раздражение грозило перерости в злость. — А ты чего еще спишь? — Шинобу подошла следом, уперев руки в бока. — Обед уже, между прочим, Ваше Высочество! В ее голосе не было настоящей злости. Только дразнящая насмешка. Сабито потер ушибленный лоб и выдохнул. Раздражение ушло так же быстро, как пришло. Не хотелось злиться. Сегодня было слишком хорошее утро. — И тебе доброе утро, дикарка, — сказал он. В его голосе прозвучала усталая усмешка. Шинобу нахмурилась. — А чего это я дикарка? Сабито подошел к окну и сунул ей мяч. Чуть грубее, чем требовали правила приличия. Просто потому, что мог. — А то, что момент извиниться передо мной упущен. Щеки Шинобу вспыхнули, а рот приоткрылся в немом возмущении. Канаэ хихикнула и участливо наклонилась ближе. — Сильно болит? — спросила она, глядя на его покрасневший нос. — Да, — резко ответил Сабито и плотнее запахнул халат под ее внимательным взглядом. И почему она так смотрит? Канаэ, нисколько не смутившись, наклонилась еще ближе и дунула ему на нос. — А так? Теплое дыхание коснулось кожи. Сабито дернулся назад, как ужаленный. Он нахмурился, чувствуя, как краснеют уши. — Не помогай, — буркнул он, отодвигаясь. — И не дуй. Я тебе не ребенок. Чувство было странным. Близким к отвращению — но не им. Просто... раздражало, что она ведет себя так, будто ничего не произошло. Будто они всегда были знакомы. Будто он не... Он оборвал мысль. Может, оно и к лучшему. — Нет, все еще болит, — сказал он, возвращаясь к прежнему тону. — Но мне станет легче, если возьмете играть с собой. Канаэ моргнула, немного озадаченная. Потом неловко кивнула. — Конечно. Одевайся, мы тебя ждем. — Эй! — возмутилась Шинобу. — Канаэ! — Вместе играть веселее, не спорь со мной! — Канаэ легко улыбнулась, взяла сестру за руку и потянула прочь от окна. — Ждем! — крикнула она через плечо. Сабито проводил их взглядом, а потом посмотрел на свои руки. На пальцах — мозоли от кисти. Он сжал их в кулаки и разжал. — Одеваться так одеваться, — пробормотал он. На улице было еще теплее, чем в комнате. Сабито вышел в простом кимоно. «Волосы даже не зачесал — Нэо бы убила, но Нэо не было рядом», — весело подумал мальчик и прищурился от солнца. Девушки уже носились по двору, не обращая на него внимания. Мяч перелетал из рук в руки. Он поймал его, когда тот снова полетел в его сторону. На этот раз — без удара по лицу. — Бросай сюда! — закричала Шинобу, подпрыгивая. Он бросил. Сильнее, чем нужно было. Мяч улетел за спину Шинобу и покатился по траве. — Мазила! — фыркнула она. — Это ты поймать не смогла, — парировал он. Канаэ рассмеялась, убегая за мячом. Игра была дурацкой. В ней не было ни пользы для тренировок, ни выгоды для политики. Просто беготня по двору, крики, смех и мяч, который вечно улетал не туда. Сабито не помнил, когда в последний раз он так глупо улыбался. Мальчик заметил мужчину случайно. Санеми Шинадзугава сидел на крыльце теневой стороны дома, сгорбившись. Его перебинтованная нога была вытянута вперед, а рядом — на досках — лежали костыли. Он смотрел на детей так, будто они были его личными врагами. Сабито поймал и отправил обратно мяч, отошел в сторону и присел на корточки — просто наблюдал. Санеми неловко попытался поднять костыли. Схватил один, второй выпал. Потянулся за вторым — первый выпал. Парень зарычал. Схватил оба сразу, попытался поставить их вертикально, но они разъехались в стороны, и он едва не упал сам. Злость на его лице была почти осязаемой. Осознав, что за ним наблюдают, Санеми резко поднял голову, увидел Сабито и замер. Потом он рывком встал — на одной ноге, опираясь на костыли как попало. Костыли снова предательски скользнули, и он выругался — громко, сочно, на чем свет стоит. Сабито подошел спокойно, не спеша. Наклонился, поднял упавший костыль и протянул его. — Не смотри на меня свысока! — Санеми ударил его по рукам. Костыль снова упал. — Я сам могу! Сабито потер ушибленную кисть, но ничего не сказал. Просто снова поднял костыль. — Я знаю, — ответил он спокойно. — Ты не выглядишь беспомощным. Но зачем надрываться самому, если окружающие протягивают руку помощи? Санеми потемнел лицом. Сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он повторил, чеканя каждое слово: — Я. Сам. — Ладно-ладно, — Сабито пожал плечами и положил костыль рядом с Санеми на этот раз так, чтобы тот не упал и сел на крыльцо. Не слишком близко, но и не слишком далеко. — Не ершись. Я просто спросить кое-что хотел. Санеми замер, явно не ожидая такой смены тона. — Про Ренгоку, — добавил Сабито, глядя на играющих девушек. — Как он? Санеми помолчал, а потом выдохнул, садясь обратно (с трудом, но без помощи). Костыли он устроил так, чтобы они были под рукой, но демонстративно на них не опирался. — С братом он, — буркнул парень. — Ночью Сенджуро проснулся и долго орал. Даже когда Кёджуро пришел, все равно не успокоился. Сейчас ни на шаг от него не отходит. — А старший? — спросил он. — Кёджуро? — Нормально, — Санеми пожал плечами. — Крепкий. Он держится молодцом. Даже не видно, что переживает. Сабито хотел спросить еще что-то, но тут... Громкий мужской голос разнесся по всему двору. Сабито вздрогнул. Даже Санеми подобрался. Из-за угла главного здания вышли несколько человек. Баба-сама и какой-то мужчина с полностью седой головой. Лица его не было видно, а шагов — не слышно. Будто мираж, оптическая иллюзия. Седой мужчина в синем хаори остановился, медленно повернул голову и посмотрел прямо на него. Сабито не понял, что произошло в следующую секунду. Он просто... Он отшатнулся. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. На него смотрела маска. Красная, страшная, с длинным носом-клювом. С бездонными черными глазами, в которых не было ни зрачков, ни света. Только тьма. Маска Тэнгу. Старик в синем хаори наклонил голову. Чуть-чуть. Как птица, которая заметила добычу. Сабито не мог и шелохнуться. Не мог отвести взгляд. Внутри все оборвалось. И только тогда он заметил. За спиной старика, держась чуть поодаль, стоял мальчик. Черные волосы, собранные в низкий хвост. Строгое, почти взрослое выражение лица — но глаза, темные и глубокие, смотрели с детской настороженностью. Он был одет в простое, поношенное кимоно, и на поясе — деревянный меч. Не игрушечный. Тренировочный. Со следами настоящих ударов. Мальчик перевел взгляд со старика на Сабито. Они встретились глазами. Мальчик чуть нахмурился, будто что-то почувствовал, но ничего не сказал — только крепче сжал ткань хаори. Старик хмыкнул — коротко, сухо — и отвернулся. — Томиока, не отставай, — бросил он и зашагал дальше, увлекая мальчика за собой. Тот послушно пошел, но на полпути обернулся. Еще один быстрый тревожный взгляд на Сабито. Будто решался, стоит ли подойти. А потом они скрылись за углом. Сабито выдохнул. Он только сейчас понял, что все это время не дышал. Сердце все еще колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. — Ты чего? — раздался голос Санеми. Грубый и с насмешкой, — Белый как стена. Испугался старичка? — Ничего, — Сабито отмахнулся и передернул плечами, снимая напряжение . — Просто... кто это был? Санеми посмотрел в сторону, где скрылись старик и мальчик, и сразу скривился. — А, этот. Уракодаки-сан. Бывший Столп Воды. Говорят, он опять учеников набирает. Странный старик. И стремный какой-то. Понимаю, почему ты испугался. — Бывший Столп? — переспросил Сабито и твёрже добавил. — я не испугался. — Да-да, я так и поверил. — Санеми ухмыльнулся и почесал затылок. — А парень... Не знаю. Новенький, наверное. Не видел его ни разу, а я здесь достаточно долго. Шинадзугава задумчиво посмотрел на гибс и с раздражением поковырял его ногтем. — Агрх... Унылый он какой-то. Не люблю таких, постоянно хочется растормошить... Сабито поднялся и отряхнул заднюю часть штанов. Шинадзугава, заметив это, недоуменно уставился на него. — Эй, ты куда собрался? — Знакомиться. Мне показалось, он хотел подойти. Санеми посмотрел на него, как на дурака. — Тебе показалось. В любом случае, он хотел узнать об этом Уракодаки как можно больше. И кто, как не его ученик, расскажет лучше всех, что нужно сделать, чтобы привлечь внимание бывшего Столпа? И тут Санеми, будто что-то осознав, внимательно посмотрел на Сабито. — Если ты собрался к Уракодаки в ученики, то брось. Тупая идея. — Почему это? — озадаченно отозвался Сабито. — А то, что ученики у него мрут, как мухи.

***

Бордель «Вечерняя слива» Девочка по имени Кохаку стояла на коленях в дальней комнате, и её спина сотрясалась от беззвучных рыданий. Даки сидела напротив, лениво перебирая свои длинные пряди волос, которые свешивались с плеч, как струи расплавленного серебра. Настоящая луна в комнате, затянутой дымом благовоний. — Ты привела её? — голос Даки был мягок, почти ласков. — Д-да, госпожа. Она вошла, и я сделала всё, как Вы велели. Сказала про ребёнка, бросилась в ноги... — Кохаку закусила губу, чтобы не всхлипнуть. — Она поверила. Я видела, что она растерялась. Даки медленно кивнула. — Хорошая девочка. Она поднялась с места и подошла к Кохаку. Та замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Пальцы Даки скользнули по её макушке, погладили, как гладят собаку, которая только что принесла палку. — Ты не боишься меня? — спросила Даки. — Н-нет, госпожа... — Лжёшь. Рука сжалась. Кохаку вскрикнула, когда Даки схватила её за волосы и резко откинула голову назад. Теперь их взгляды встретились. Глаза Даки были прекрасны — огромные, с длинными ресницами и цвета расплавленного золота. Но в них не было ничего, лишь абсолютная пустота. Как будто внутрь этой красоты заглянула бездна и отразилась в зрачках. — Ты тряслась, когда говорила с ней, — Даки наклонилась ближе. — Твой голос дрожал. Ты чуть не назвала её «госпожой». Одна ошибка, Кохаку. Одна. — Простите! — девочка затряслась сильнее. — Простите, я больше не... — Конечно, не будешь. Даки отпустила её волосы, выпрямилась и отошла на шаг. На её лице расцвела улыбка — такая же пустая, как и взгляд. — Потому что ты умрёшь. Кохаку не успела закричать. Пояс оби, которым Даки играла минуту назад, обвился вокруг её шеи и затянулся с такой силой, что хрустнули позвонки. Девочка захрипела, вцепилась пальцами в ткань, но пояс был словно живой — он сжимался, давил и ломал. Даки наблюдала с тем же любопытством, с каким ребёнок рассматривает жука, перевернутого на спинку. — Ты была полезна, — сказала она почти нежно. — Но полезность не отменяет наказания за ошибку. Кохаку уже не дышала. Её глаза закатились, изо рта потекла тонкая струйка крови. Пояс разжался, и тело мешком рухнуло на циновки. Даки вздохнула, подошла к зеркалу и поправила волосы. — Вынести, — бросила она в пустоту. — И сменить циновки. Из тени выскользнули фигуры. Бесшумные и быстрые. Они подхватили тело Кохаку и исчезли так же внезапно, как и появились. Даки осталась одна. Она смотрела в зеркало, но видела не себя. Перед глазами всё ещё стояла та женщина в мужском платье — растерянная, с колотящимся сердцем, но с этим странным, цепким взглядом. Она не вписалась. Слишком спокойная для мужчины и слишком наблюдательная для случайной авантюристки. — Почему так срочно? — прошептала Даки, обращаясь к пустоте. Вопрос повис в воздухе. Хозяин прислал приказ сегодня утром. Не через посредников — личный посыльный принёс указание в конверте с кровавой печатью. «Убрать эту женщину. Сделать так, чтобы все выглядело как несчастный случай. Не привлекать внимание охотников». Но почему? Кто она такая? Даки перебирала в памяти лица — дочери политиков, жены торговцев, наследницы кланов. Ни одно не подходило. Она покачала головой. — Какая разница. Приказ есть приказ. Но внутри шевельнулось что-то липкое, неприятное. Страх. Не перед этой женщиной — перед Хозяином, перед его взглядом, перед его контролем над ней. Даки вздрогнула, представив его голос — спокойный, почти ласковый, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Нужно было просто убить её сразу, — пробормотала она, кусая ноготь. — Зачем этот спектакль с борделем? Но приказ был чёток: «несчастный случай». Значит, всё должно выглядеть как несчастный случай. Даки усмехнулась, глядя на своё отражение. — И чего ты так боишься, Хозяин? Обычная женщина. Что в ней такого? Она замерла перед зеркалом, и её отражение вдруг показалось ей чужим. Как будто каким-то... беззащитным. — Ха-ха, нет-нет, глупость какая. Ха, хозяин не может ее бояться. Кто угодно, но не наш хозяин... Даки резко развернулась, прошлась по комнате, касаясь пальцами шёлка ширм, деревянных стоек, холодной бронзы курильницы. Мысли путались, но одна из них билась настойчивее остальных. — Охотник. Она почти выплюнула это слово. Тот мужчина с золотисто-огненными волосами. Она заметила его ещё до того, как та женщина вошла в бордель. Он стоял на другой стороне улицы, прислонившись к столбу, и делал вид, что рассматривает вывески. Но Даки видела — его глаза следили за каждым её шагом, за каждой тенью, которая приближалась к той, кого он охранял. — Сильный и старый. Последнее слово она произнесла с тихим, почти инстинктивным отвращением. Даки не понаслышке знала, что самые страшные люди — это старики на работе, где принято погибать молодым. Если охотник дожил до седых волос, значит, он пережил сотни битв и знает такие уловки, о которых молодые даже не мечтали. Значит, он опасен. Но следом за этим холодком пришла злость. Горячая, колючая, от которой хотелось рвать и метать. — Бред, — прошипела она, сжимая кулаки. — Что я, в одиночку с каким-то хмырём не справлюсь? Даже брата тревожить не надо будет. Она хищно улыбнулась собственному отражению. — В конце концов, с ним мне церемониться не надо. Эта улыбка была прекрасна — острая, как лезвие, и такая же холодная. Даки представила, как тянет за нити своих поясов, как они обвиваются вокруг шеи старого охотника, сжимаются, ломают. Он ведь тоже человек. Все они люди. Кости хрустят одинаково, когда на них давят достаточно сильно. — Я достану тебя, соплячка, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово. — Чего бы мне это ни стоило. Даки встала. Её тело поднялось с места плавно, словно змеиное. Длинные волосы скользнули по плечам, и в тот же миг тень на стене за её спиной дёрнулась, заполнила собой весь угол комнаты. Чёрная тень в красном свете фонарей. Живая и безумно голодная. Даки сделала шаг вперёд, и тень поползла за ней, как привязанная. — Хозяин, конечно, велел сделать всё тихо, — пробормотала она, поправляя воротник. — Но если этот старый пёс попробует мне помешать... что ж. Несчастный случай может случиться не только с женщиной. Она оскалилась, и в этом оскале не было ни капли человеческого. Только звериная, древняя жестокость существа, которое слишком долго притворялось куклой. — Убью обоих. И плевать, кто что скажет. Она щёлкнула пальцами, и в комнату бесшумно скользнула служанка. — Приготовь ванну и скажи, чтобы никто не входил до утра. — Слушаюсь, госпожа. Когда дверь закрылась, Даки снова взглянула в зеркало. Её лицо было безупречно: оно было спокойным, а глаза сияли, как у богини из храмовой легенды. Только тень на стене всё ещё шевелилась, всё ещё ждала. — Скоро, — прошептала Даки, касаясь губами собственного отражения. — Совсем скоро. И в этом шепоте не было молитвы, скорее, предвещание.