Сисëцу:«Новый источник»

Ночь была холодной. Шинджуро стоял на пороге собственного дома и не понимал, что случилось. Двери, которые никогда не запирались, ( никто всё равно не сунется к Ренгоку) были распахнуты настежь. Внутри — тишина, но не уютная, домашняя, с потрескиванием дров в очаге и далёким дыханием спящих детей. Дом ощущался брошенным, покинутым в спешке. Комнаты были перевёрнуты. Будто кто-то искал что-то конкретное. Ящики выдвинуты, но не сломаны. Свитки лежали на полу, но не были разорваны. Люк в подвал — тот, что он сам сколотил из толстых досок, чтобы дети не свалились, — открыт нараспашку. Шинджуро замер. Он не боялся внешнего мира. Внешний мир знал: к дому Ренгоку соваться не следует. Даже когда он был пьяным в стельку, (а это случалось часто) он оставался Столпом. Даже когда не держал меч. Даже когда спал. Здесь не пахло демоном, не пахло кровью. Пахло только дождём — сыростью, которая пропитала татами, и холодом, который задувало из распахнутых дверей. Кто-то просто вошёл, взял, ушёл. Это было не реально. Нереально нагло. Нереально бессовестно. Шинджуро медленно и глубоко вздохнул. Впервые за много недель в груди шевельнулось что-то, кроме апатии. Охотник проснулся. Тот самый, которого он считал похороненным в бутылке сакэ под толстым слоем вины и ощущением беспомощности. Он опустился на корточки у порога. Земля была влажной. Дождь лил с утра до обеда — он помнил это, потому что сам сидел у окна и смотрел на капли, думая о том, что неплохо бы заделать дыру в крыше. После обеда дождь кончился. Следы были чёткими, не расплывшимися, сухими. Значит, пришли после дождя. Четверо. Он насчитал четыре разных следа. Два мужских, один женский и один совсем маленький. Ребёнок, решил Шинджуро. Девочка или мальчик лет двенадцати-тринадцати. Он поднялся, прошёл по следам до дороги. Здесь они терялись в лужах — либо кто-то умный заметал их, либо просто повезло. Колея от экипажа была, но странная. Шинджуро опустился на одно колено и провёл пальцами по грязи. Следы колёс были неглубокими для того, кто вёз тяжёлый груз. А он вёз. Из подвала пропали свитки, книги — старые, с техниками Дыхания Огня. Семейное наследие. Весили они порядочно. Плюс... он поднял глаза к небу. Плюс три ребёнка. Он знал, что Кёджуро и Сенджуро спали в своей комнате, но их кровати были пусты. Простыни смяты, но не разорваны — детей не вытаскивали силой. А может, они ушли сами? Сонные, доверчивые, с тем, кого считали своим? Шинджуро стиснул челюсть. В гостевой стояли две чашки. Значит, их еще и привечали как дорогих друзей. Один вопрос не давал ему покоя: «Что заставило Кёджуро добровольно пустить незнакомцев в дом? Это был кто-то знакомый или кто-то очень убедительный?» Эти размышления ни к чему не привели, и он отложил их на потом, возвращая фокус на более существенные улики. Следы колёс были слишком неглубокими, будто экипаж был пуст. Значит, или не уехали, или уехали не на этом экипаже. Все-таки унести ребенка и тяжелые фолианты на своих двоих далеко не получится. Он выпрямился и осмотрел дорогу в обе стороны. Местный постоялый двор в половине ри отсюда. Единственное место, где можно взять лошадей или повозку, если ты не местный. Шинджуро направился туда быстрым шагом — бег привлекает внимание. Но с каждым шагом внутри разгоралось что-то горячее. Он не злился. Ещё нет. Постоялый двор встретил его запахом дешёвого сакэ. Хозяин — низенький, юркий, с маслеными глазками — заметил его, сразу поняв, кто перед ним. Такие как он всегда чуют власть и деньги. Или же опасность. — Господин Ренгоку! Какая честь! Чем могу... — Четыре человека, — перебил Шинджуро. Голос спокойный, ровный и, пока что, без угрозы. — Двое мужчин, женщина, два подростка, ребенок и мальчик в бинтах прибыли сегодня после обеда и взяли транспорт. Хозяин заморгал. — Господин, у нас тихо сегодня, я не припомню... Шинджуро надавил рукой на стойку. Дерево жалобно скрипнуло. — Я не люблю повторять, — сказал он, — и не люблю, когда мне лгут. Ты знаешь, кто я. И ты знаешь, что если я не найду то, что ищу к утру — я вернусь. И тогда твой постоялый двор будет гореть вместе с тобой. Он не угрожал, лишь сообщал намерения. Хозяин побледнел. Потом побагровел. Потом снова побледнел. — Господин, я... — он оглянулся на постояльцев, которые вдруг резко заинтересовались содержимым своих мисок, — там действительно была одна женщина. Но я не знал! Она сказала, что ей нужно срочно уехать, что у неё больной ребёнок... — Ребёнок? — Шинджуро напрягся. — Мальчик? Девочка? — Мальчик. То есть... два мальчика и еще один в бинтах. У него были длинные волосы, поэтому я не знаю, мальчик ли он... Я не знаю, господин, она их закутала в одеяла, я не рассмотрел лиц! — Что ещё? — Она... — хозяин сглотнул, — она отдала шпильку из вишневого дерева. Настоящая диковина. Я подумал, что она отчаянная, если расстаётся с таким... — Где шпилька? Хозяин замялся. Шинджуро надавил на стойку чуть сильнее. Дерево треснуло. — Вот, господин, вот! — хозяин трясущимися руками вытащил из-за пазухи изящную женскую заколку с цветочной резьбой. Несмотря на неказистый материал, работа была изящная, сложная, дорогая. Очень дорогая. Шинджуро взял её и повертел в пальцах. — Кто был с ней? — Работник мой — Дзиро. Я велел довезти, куда скажет. Но он... — хозяин замялся, — он не вернулся, господин. Я думал, может, остался там... или... — Куда она велела ехать? — На восток к горам. Я больше ничего не знаю, господин! Клянусь! Шинджуро сунул шпильку за пояс, повернувшись к выходу. — Господин! — хозяин схватил его за рукав. — Шпилька! Она... — Она — зацепка, — отрезал Шинджуро. — Ты получишь её обратно, если мои поиски увенчаются успехом. Так что в твоих интересах вспомнить все, что может быть мне полезным. Хозяин молчал, Ренгоку больше не мог тратить на него время. Он вышел на улицу. Ночь стояла та же. Холодная и сырая. Он сделал несколько шагов и остановился. Горячий след начал остывать. Работник пропал, женщина с детьми исчезла в горах. У него не было ни имени, ни лица, только направление. Ярость застилала глаза. Ситуация была самая что ни на есть отвратительная. Лишь мысль о том, что гнев все усугубит, немного остудила его пыл. Выдохнув, Ренгоку посмотрел в сторону указанного направления. Там была только одна деревня. Доберется он до неё быстро, но проблема была в другом. Сейчас глубокая ночь. Придется ждать до утра, чтобы опросить местных. Но что, если женщина не останавливалась в той деревне? В таком случае, он просто потеряет время, а его поиски зайдут в тупик. Всё играло против него. Шинджуро зажмурился и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. И тут — карканье. Он поднял голову. Чёрная ворона с красным ободком на лапке — меткой Корпуса — сидела на ветке старой сосны и смотрела на него немигающими глазами. — Что? — спросил он хрипло. Ворона каркнула ещё раз, а потом заговорила чужим, механическим голосом. «Ренгоку-сама. Дети в корпусе. Они живы, но нуждаются во враче. Мы ждем ва...» Шинджуро не дослушал. Он бежал по ночной дороге, перепрыгивая лужи, не чувствуя усталости, не замечая холода. Дети живы. Всё остальное — потом.

***

Корпус встретил его огнями. Шинджуро влетел во двор, не глядя по сторонам, и сразу направился к главному зданию, где обычно был Кагая. Он знал — глава Корпуса ждёт его. Юный господин сидел на веранде, под мягким светом фонарей. Спокойный. Собранный. Только в глазах — тень усталости. — Ренгоку-сама, — кивнул он. — Садитесь. Шинджуро подошел ближе, потея скорее от волния, чем от физической нагрузки. — Где они? — В поместье Баба, — Кагая сложил руки на коленях. — С ними врач. Сенджуро слаб, но вне опасности. Кёджуро не пострадал. Ваш дом... — он помолчал, — госпожа Хара взяла на себя смелость обыскать его... — Какого хера?! — все облегчение исчезло после упоминания этой шелудливой кошки, которая растерзала его гнездо — Что она там забыла? Дайте мне хоть одну причину не свернуть ей шею прямо сейчас. — Ее стоит пощадить как минимум потому, что она спасла жизнь Вашему ребёнку. Шинджуро замер. — О чем Вы? — сказал он глухо. — Вы не могли знать, — ответил Кагая, — о мышиной лихорадке. Ренгоку-сама, она чуть не унесла жизнь Вашему ребенку. И госпожа Хара... Кагая кратко пересказал все предшествующие этому инциденту события и в конце неловко улыбнулся, развязав узел пыльной простыни обнажая знакомые переплеты и свитки внутри. — Откуда? — Шинджуро поднял голову в неверии. — Откуда она вообще знает о моей семье? О свитках в погребе? Кагая покачал головой. — Признаться честно, Ренгоку-сама, я сам до сих пор не понимаю, что произошло. Правда это интригует? — уголок его глаза дернулся. — Прелюбопытная персона, скажите? — То, что я хочу сейчас сказать, едва ли достойно ушей Ояката-самы. Ничего приличного на языке не вертится, уж простите. Кагая не ответил, только снисходительно улыбнулся. Шинджуро выдохнул. Злость — горячая, неконтролируемая — требовала выхода. Он хотел найти эту женщину, схватить за горло и спросить: «Как ты посмела?». А потом... Но внутри, под злостью, ворочалось другое. Сенджуро жив. Кёджуро жив. Она помогла его семье. И отрицать это не было смысла. Но Ренгоку не чувствовал благодарности, лишь усталость. И желание выпить. Руки подрагивали. Ему нужно было выпить и прямо сейчас. — Когда Сенджуро станет лучше, — сказал он, словно говоря что-то очевидное, — я заберу его и Кёджуро домой. Это все, что я могу сделать, чтобы показать свою благодарность. Кагая смотрел на Шинджуро не мигая, будто пытался понять, как лучше подступиться. Ренгоку же отвел взгляд и крепко сжал руки, не желая выдавать своей дрожи. За этот месяц это уже вошло в привычку так же, как и прятать пустые бутылки, чтобы не видеть, сколько выпил. Убуяшики встал и вышел на веранду. Через открытую дверь в комнату проник цветочный аромат. — Ренгоку-сама, несмотря на то, что я прожил не так много, а осталось мне и того меньше, я смею заверить, что эта женщина — самая исключительная личность, что я когда либо встречал. Бывший столп скептично изогнул бровь, явно не доверяя подобной характеристике. Его нога нетерпеливо забарабанила по полу. Он не хотел здесь находиться. Все его естество стремилось покинуть это место побыстрее. — И в чем же выражается ее в высшей степени исключительность? — Госпожа Хара, понимаете ли, перед отбытием в спальню интересно высказалась.— он махнул рукой, и к нему подлетел огромный ворон, который, едва коснувшись его плеча, заговорил женским голосом. «Спрячьте эти зарисульки от греха подальше. Не возвращайте их этому неадекватному пьянице. Даже если не сейчас, то в будущем он себе настолько мозги пробухает, что пустит столь полезное и занятное чтиво на конфетти. Ну, или копий наделайте и только потом верните этот корм для крыс обратно в затхлый, мерз...» — Достаточно. Кагая прикрыл рукой клюв ворона. Шинджуро молчал. Затем, едва разъеденив сжатые до боли зубы, оскалился так страшно, что ворон от испуга улетел в окно. — Я сейчас кое-кого другого на конфетти пущу. Глаза пылали, а вены на лбу вздулись. — Что она себе позволяет? Я никогда не буя...— он осекся, закончив предложение уже у себя в голове. «... до не давнего времени...» — Вы не улавливаете сути, Ренгоку-сама. Она с Вами не знакома и отчего-то говорит о Ваших привычках с завидной уверенностью. И это не единственная странность, что я за ней замечал. Шинджуро, не желающий все это слушать, с каждым мгновением раздражался всё больше. Своей цели он достиг и более задерживаться не видел смысла, но из уважения к старым порядкам решил поддержать разговор. — И Вы думаете, она какой-то оракул или что-то в этом роде? Может, это просто глупые фантазии или дряной язык. «Неадекватный пьяница.» Его это задело. Сильно задело. С чего это вдруг? Он мог бросить в любую секунду. Да и когда пил находился в здравом уме, не валялся где-то на дороге, просто был чуть более уязвим, чем обычно. Так что недавний инцидент ничего не значил. — Я не могу ничего утверждать наверняка. Но факт остаётся фактом — Кибуцуджи Мудзан желает ее смерти. Ренгоку невольно встрепенулся, услышав злосчастное имя. — А это значит, что если она не нужна ему, то она нужна нам. Кагая обернулся и легкий ветерок слегка встрепал его волосы. — Нужна Вам. Вам и корпусу. —отрезал Шинджуро. — Я больше не охотник и дел с Вами общих не имею, так что позвольте откланяться. Ренгоку обернулся и направился к выходу. — Я хочу, чтобы Вы выслушали, — ответил Кагая и мужчина замер. — В целом, так и есть, Вы ничем мне не обязаны. Но факт остаётся фактом, такой человек на нашей стороне — это большая удача. Так или иначе, ее действия были направлены на благо охотников. Я совру, если скажу, что мне не интересно, откуда у нее подобные познания, но если цена ее бескорыстной помощи — это полное неведение, то я согласен мириться с этим. Важно другое. Он выдержал паузу, подбирая слова. — Госпожа Хара в опасности. И эта опасность намного ближе, чем я думал. Её охранник не так давно заболел. Его рвало демонической кровью. Шинджуро напрягся и обернулся. — Что? — Баба-сама осмотрел его. Рвота чёрной жижей, галлюцинации, лунатизм, потеря памяти, — Кагая перечислял спокойно, но в голосе прорезалась жёсткость. — Это похоже на то, что делают с людьми, которых пытаются обратить в услужение. Техника слабая и неумелая. Будто кто-то подражает Мудзану. — Подражает? — Шинджуро нахмурился. — Это невозможно. Только Верхние Луны... — Или тот, кто был свидетелем, — перебил Кагая. — Тот, кто видел обращение и пытается его копировать. Но именно она — главная цель. Кто-то охотится на неё. И её телохранитель теперь не боец, а обуза. — Вы хотите, чтобы я стал её телохранителем? — догадался Шинджуро и мгновенно помрачнел от этой мысли. Заняться ему как будто было нечем. Кагая молча посмотрел на него. — Это не смешно, — сказал Шинджуро. — Нисколько. — Я не... Шинджуро замолчал, отвернулся к выходу, но не сделал шага. Кагая не торопил. Он ждал — спокойно, терпеливо, как ждал всегда, когда дело касалось чужих ран. Не тех, что на теле, а тех, что внутри. — Вы знаете, — сказал Кагая тихо, — я ведь тоже терял. Я терял семью и знаю, каково это, остаться с горем наедине. Я не скажу, что мои раны страшнее Ваших... Шинджуро дёрнул плечом. — Прекратите. Вы не понимаете. Я не нуждаюсь в сочувствии. — Возможно, — согласился Кагая. — Но я понимаю другое. Вы всё ещё охотник. — Я никто, — глухо сказал Шинджуро. — Я бросил меч, бросил корпус. Я бросил их в тот момент, когда перестал быть столпом. — Вы перестали носить форму, — поправил Кагая. — Но каждого, кто однажды наденет форму корпуса. Каждого, кто выйдет в ночь с мечом против того, кого нельзя победить. Каждый из них — моя семья. Мои дети. Даже те, кто старше меня. Даже те, кто носит седину. Даже те… Он замолчал на мгновение. — Даже те, кто больше не носит меч. Шинджуро дёрнул плечом. Слишком резко. Слишком заметно. — Перестаньте, Аяката-сама. Тишина. Длинная и тяжёлая. — Я пил, — сказал Шинджуро глухо. — Я перестал быть охотником задолго до того, как снял форму. Такой милости я не заслуживаю… — Вы заслуживаете права на ошибку, — перебил Кагая. — Как и любой мой ребёнок. Как и любой, кто шёл по этому пути. Я не отпускаю своих. Даже когда они отпускают себя. Шинджуро медленно повернулся. На лице Кагаи не было снисхождения или жалости. Только что-то усталое и бесконечно терпеливое. То, что бывает у отцов, которые пережили своих детей и всё равно продолжают ждать. — Нет ничего непоправимого, пока Вы живы. И это главное. — И что теперь? — в голосе бывшего столпа прозвучала горечь и сарказм. — Скажете: «Возвращайся домой, сынок»? — Я скажу: «Помоги мне защитить того, кто не может защитить себя сам», — Кагая слегка наклонил голову. Его тон изменился — не было прежней почтительности, только тепло. — И если для этого Вам нужно снова почувствовать себя частью семьи — возвращайтесь. Не в корпус, не в битву, а ко мне. Потому что я никогда не переставал считать Вас своим. Шинджуро стоял, не в силах пошевелиться. Ему было за тридцать, он был отцом двоих сыновей, он видел смерть, кровь и самые мерзкие человеческие пороки. — Сенджуро будет поправляться несколько недель, — сказал Кагая мягче. — Кёджуро не отойдёт от брата ни на шаг. С ними останутся самые надёжные люди в корпусе. Ворон каркнул где-то на крыше. — Я не буду приказывать, Ренгоку-сама. Я прошу. Не ради корпуса, не ради войны, а ради человека, который помог Вашей семье. Ради Вас самих — чтобы Вы могли посмотреть в глаза своим детям и не отводить взгляд. Шинджуро стоял, сжав челюсть так, что заныли зубы. Стыд сжал его грудь с такой невероятной силой, что тот едва мог вздохнуть. — Иначе это просто некому будет сделать. Шинджуро опешил от такого откровения. — То есть как, некому? Кагая вымученно улыбнулся. — Понимаете ли, когда госпожа... проведывала Вас, ее сопровождали какуши. — он немного замялся. — В общих чертах, произошел конфликт интересов. Сначала госпожа довела Ёсито до слез, а потом полезла в Ваше поместье. Ну и какуши решили, что... — Госпожа лезет в их монастырь со своим уставом. Убуяшики кивнул, подтверждая слова мужчины. — Она восприняла их поведение как некомпетентность и заклеймила всех моих подчиненных распущенными. — А госпоже не кажется, что в ее ситуации не следует носом водить? — Она не знает. Шинджуро нахмурился. Кагая поспешил уточнить. — Вернее догадывается, что осложняет кому-то жизнь, но пока не осознает масштаба угрозы. — Почему Вы не скажете ей? — Я не знаю, как она себя поведет. Лучше сразу навязать ей доверенного человека под благовидным предлогом. Бывший столп молчал. «Доверенный человек.» Доверенный человек прямо сейчас трясется от абстинентного синдрома. Как этот мальчишка вообще может говорить такие вещи. — Один месяц, — сказал он наконец. — Один месяц я буду при ней. Если за это время ничего не случится — я ухожу. И вы меня не удержите. Кагая улыбнулся — той тихой, едва заметной улыбкой, которая появлялась, когда он видел то, что хотел. — Месяц, — повторил он. — Договорились. — И ещё, — Шинджуро обернулся уже в дверях. — характер у нее не сахар. Пусть, я могу стерпеть, но если она скажет хоть одно слово про мои «пробуханные мозги» при моих детях — я уйду сразу даже не прощаясь. Кагая рассмеялся — впервые за долгое время. — Думаю, она оценит Вашу честность. Шинджуро вышел на холодную ночную улицу. Внутри всё горело. Между злостью, стыдом и страхом, тонкой искрой, теплилось что-то другое. Желание. Бросить все. Опять. Монолог Аякаты-самы возымел лишь кратковременный эффект. Он все еще не видел в этом смысла. Раньше Шинджуро гордился тем, что на него надеются, но сейчас это только обременяло и бесило.