Полина

Повествование ведётся от лица Полины Орловой.                  Апрель 1943-его… Вот и настал наш с Гансом главный день. День торжества, день празднования нашего, такого поспешного бракосочетания на территории Советского Союза ещё в октябре 1942 года, в условиях полноценного горя, лишений и страшнейшего абсолютно для каждого человека времени. Времени Войны… В то время как я облачалась в тяжёлое, изумительнейшее, сплошь усыпанное драгоценными камнями белое, словно снег свадебное платье, не без помощи нашей семейной домработницы Сары Цюреф, разумеется, по моим юным девичьим щекам натуральным образом лились слёзы. Лились слёзы градом: я попросту не могла прожить данный, безумно сентиментальный и поистине трогательный для меня момент по-другому, абсолютно иным образом… Сара, на ходу облачая меня в лёгкую, невесомую, словно воздушную пелену, белоснежную фату, с умилением в тоне собственного голоса, ласково сказала мне едва уловимо: — Ну-ну-ну… Что же Вы, почтенная Фрау… Зачем же Вы так себя мучаете?.. Свадьба — это ведь отнюдь не похороны. Что же Вы, что… Не стоит воспринимать всё так близко к сердцу, драгоценнейшая Фрау, у Вас в Жизни ещё будет множество событий, которые будут требовать Вашей максимальной эмоциональной вовлечённости. А сейчас — не плачьте, ну пожалуйста… Заслышав данные немецкие реплики, сказанные второпях и как бы между прочим, я расплакалась ещё больше, ещё интенсивнее… Право слово, эта еврейская девушка не понимает всю интенсивность моих переживаний, всех моих Душевных волнений.  Я воспринимаю всё, абсолютно всё близко к сердцу, многое пропускаю через себя. Но, я — именно такая, и другой меня, к сожалению или к огромнейшему Счастью уже не будет… Я родилась такой, обладая тонкой Душевной организацией, а значит — я и умру такой, останусь такой аккурат до последнего своего вздоха… Когда Ганс, мой милый Ганс, мой драгоценнейший муж, человек, которым я дорожила больше всего на Свете, больше дорожила, разве что, детьми, завидел меня в первый раз за этот поистине счастливый день для нас обоих, немец чуть было не лишился дара речи: настолько Кляйн-младший обомлел, что в первые, наверное, секунд десять после того, как я, сплошь в белом, вышла к нему, он просто-напросто хранил полнейшее и гробовое молчание. — Тебе… Тебе нравится?.. — наконец, нашла в себе силы прошептать я и сызнова не удержалась — полноценно расплакалась. — Ты… Ты… — сглотнул мой обожаемый немец, глядя на меня с таким пылким чувством, с таким обожанием а собственных глазах, что я мгновенно поняла… поняла раз и навсегда: так сильно меня никто больше не будет любить. Никто и никогда… — Ты прекрасна!.. Ты… ты изумительна. Ты… Ты — божественно красива… О, Боги! Я действительно готов сейчас броситься ко всем вам в ноги и неустанно благодарить вас до конца моей жалкой жизни: ведь самая Лучшая Женщина на всём Белом Свете сейчас стоит передо мной, с мокрыми от слёз глазами, протягивает мне свои нежные хрупкие руки и… и плачет. А я, дурак такой, вместо того, чтобы полноценно прямо сейчас корить самого себя же за её слёзы, стою в это самое мгновение и ничего не делаю. Не делаю абсолютно ничегошеньки, чтобы её утешить!.. — Ганс, пожалуйста, перестань.. — солёные обжигающие слёзы в очередной раз так и хлынули из моих глаз.  Ганс Кляйн без слов, преодолев небольшое расстояние между нами, подошёл ко мне, откинул фату с моего юного лица и… нежно и глубоко поцеловал меня, наверное, вложив в данный поцелуй всю свою Любовь, всю трепетность, что он испытывал ко мне на протяжении всего времени со дня нашего знакомства. Вот не буду врать никому-никому: мне полноценно в тот момент так показалось. Пока мы нежно, но в то же время — до безумия страстно целовались, Сара Цюреф смотрела на нас с чистейшего рода восторгом. А аккурат после нашего поцелуя с Гансом, краем глаза я заметила, всё же, как молодая еврейская домработница тоже смахнула со своей щеки крохотную, однако очень заметную слезинку… — Пойдём… пойдём вниз, Meine Schatz, ведь гости скоро прибудут, — собственный муж крайне тепло улыбнулся мне и, взявшись за руки, мы зашагали вниз по крутой и весьма длиной лестнице.  Наконец, мы преодолели лестницу. И аккурат у её подножия, я замерла в нерешительности, моментально остановившись.    Повествование от лица автора. — Тебе нехорошо?.. — мгновенно озадачился мой супруг, подойдя ко мне вплотную. — Ганс…  — Я весь внимание, моя Родная. — Ганс, если ты действительно любишь меня, если всё это — и вправду не какой-то розыгрыш, то ты обязательно… обязательно выполнишь сейчас мою просьбу. — Милая… Да о каком розыгрыше ты вообще сейчас говоришь?.. Я понял, что не смогу без тебя более жить, аккурат в тот же самый день, когда впервые увидел тебя там, у колодца, у вашего с сестрой домишка. Я ясно это осознал. Уже тогда я понял, что погибну… погибну, целиком и полностью, если ты полноценно не станешь Моей. Какой может быть розыгрыш при таких обстоятельствах?.. — Хорошо, Дорогой. Тогда я и вправду спокойна и на сто процентов уверена, что ты действительно выполнишь мою трепетную и молитвенную просьбу. — Что же у тебя такая за просьба, Polina?..  — Я… Я действительно прошу тебя, Ганс, я попросту умоляю тебя: сделай так, чтобы Ричард… чтобы Ричарда сегодня не было здесь, на нашем торжестве… Донельзя красивое лицо молодого немца вмиг приобрело самое что ни на есть озадаченное выражение. Ганс Кляйн думал долго. Очень и очень долго. Казалось бы, внутри молодого Мужчина сейчас происходят какие-то мыслительные процессы. Или же — внутренние противоречия вступают в настоящий бой друг с другом и со здравым смыслом. — Ну как же так, Meine Schatz… — произнёс мужчина крайне неуверенно и с большой дозой сожаления. Видно было, что Ганс сейчас сильно расстроен. И пребывает в состоянии полнейшего непонимания всего происходящего. — Этот человек мне действительно неприятен!.. — вскричала совершенно внезапно Полина Орлова. — Я… Я прошу прощения лично у тебя, милый, если поразила тебя таким дерзким и донельзя бесцеремонным заявлением. Но. Поверь мне… Я в полной мере чувствую проявления его Негативной Энергетики, и мотивы Ричарда носят очень и очень нечестный характер. Милый. Он абсолютно не просто так ходит сюда. И я это чувствую. Ощущаю всем своим Женским естеством. Кляйн-младший открыл было рот, явно преследуя цель возразить собственной супруге, однако Полина в одночасье, со скоростью Света, опередила мужа: — Ты скажешь сейчас, что я к нему очень предвзято отношусь. Нет, Ганс. Нет, это абсолютно не так! Поверь мне. Послушай… Если бы это и вправду было так, если бы я к нему была в полной мере предвзята, стала бы я просить тебя лично не пускать его на наш праздник?..  Вряд ли. Я бы любыми способами вытолкнула его из нашего дома, например, тихонько подговорив слугу в самый разгар торжества, нахально у тебя за спиной. Но вместо всего этого… Ганс. Я… Я прошу сейчас тебя обо всём этом. Честным и открытым образом. Порядочным образом. Как и подобает истинной верной и любящей тебя Жене и заботливой матери наших с тобой детей. Ганс… Пожалуйста… Ну я прошу тебя. Прошу… — Полина Орлова умоляюще взглянула на супруга, и красивые глаза девушки тотчас же увлажнились. Ганс Кляйн повторно заключил Полину в донельзя крепкие объятия и без слов крепко поцеловал в лоб. Нависло продолжительное молчание, и каждая новая секунда буквально «убивала» Полину. Буквально не оставляла юной русской совсем никакого шанса на своеобразное спасение… — Его не будет сегодня здесь. Я самолично выпровожу его отсюда. Ради тебя и твоего Благополучия я и вправду готов пойти на всё, — наконец, отрезал молодой мужчина на своём родном языке. Так громко, словно он сейчас провозгласил чью-то казнь, верную Смерть, будучи на Центральной площади в одном из городов Средневековья.