Полина

Весь последующий день Татьяна Валерьевна Орлова ощущала себя как на иголках.  Юная Советская девушка прямо сейчас чувствовала себя полноценной преступницей, хотя физической измены ещё и не было вовсе.  Зато теперь — в полной мере существовала моральная. Тот самый злосчастный страстный поцелуй, в пустой тёмной немецкой столовой и постоянные мысли, мысли, которые атаковывали Тату, словно вражеские бомбардировщики, аккурат со вчерашней ночи. Навязчивые мысли о Франце.  В конце концов, Татьяна целиком и полностью осознала, что вот теперь-то она влюбилась. Влюбилась по-настоящему.  С Фридрихом же её с этого самого момента не связывало абсолютно ничегошеньки, разве что железное чувство долга.  Тата в мгновенье ока поняла лишь одно: она никогда и не любила Шульца… С Францем же они виделись. С той самой решающей ночи они виделись каждый Божий день. Их тайные встречи с каждым новым днём становились всё более страстными, пламенными, обжигающими. Да и факт физической измены Тани Фридриху уже давным-давно настал… Однако по уши влюблённая в молодого немца Татьяна абсолютнейшим образом не придавала всему этому совершенно никакого значения — Тата попросту купалась в собственном Женском Счастье.  С Фридрихом они совсем не разговаривали и по-прежнему спали раздельно. Татьяне всё это было только на руку: она не испытывала отнюдь никакого желания общаться с Шульцем дальше.  Однако, юная Советская гражданка всё равно явственно чувствовала, ощущала всеми фибрами своей Души: рано или поздно Фридрих в любом случае должен догадаться обо всём.  И именно этого Татьяна Орлова очень и очень сильно опасалась… Опасалась не сколько за себя саму, сколько за Франца Майера: своего по-настоящему любимого человека.  Сердце у девушки было сейчас натуральным образом не на месте, а девичья Душа попросту беспокоилась. Беспокоилась ежечасно, ежесекундно. И именно это всепоглощающее беспокойство просто-напросто мешало Тате жить дальше. Таня продолжала избегать Фридриха Шульца, однако с каждым новым днём это у девушки получалось всё хуже… В конце концов, Шульц не выдержал первым: однажды одним весьма и весьма тёплым апрельским днём 1943 года, немец вызвал Орлову-младшую на серьёзный разговор. Девушка кивнула, абсолютно с непроницаемым лицом. Каменным лицом, которое в тот самый момент не выражало ровным счётом ничего. Совсем уж ничегошеньки.  — Что происходит?.. — напрямую, «в лоб» спросил Шульц по-немецки, как только Татьяна вошла в их бывшую каморку, плотно прикрыв за собой дверь.  — Ты о чём? — переспросила Тата, и её нежный голосок прозвучал крайне испуганно и донельзя неуверенно.  — Не претворяйся полной идиоткой! — моментально рявкнул Шульц, заставив Тату по-настоящему вздрогнуть. — И не делай сейчас вид, что ты совсем ничегошеньки не понимаешь, — молвил немец уже гораздо-гораздо тише.  — Фридрих, я и вправду… — промямлила Советская девушка в тотальной степени испуга, однако Фридрих моментально и бесцеремонно перебил её: — Ты думаешь, я действительно ни о чём не догадываюсь?.. — грозно поинтересовался мужчина.  — Фридрих, я не понимаю тебя!.. — вскричала юная Татьяна на немецком языке, едва ли не плача. — Где ты пропадаешь целыми днями?.. — Шульц сызнова устремил собственный грозный взор на Тату, которая, тем временем, уже совсем похолодела от леденящего её Душу ужаса.  — Фридрих… — жалостливо пискнула Орлова-младшая, всем своим Существом ощущая сейчас, что час Расплаты над ней уже очень и очень близок. Девушку слегка затрясло.  — Я всё знаю, — убийственно-спокойно, крайне членораздельно сказал Фридрих Шульц. Произнёс немец это таким тоном, что кровь стыла в жилах…  Фридрих сделал ударение абсолютно на каждом слове, и поэтому — данное заявление прозвучало для Татьяны Валерьевны Орловой полноценно как Приговор.  Однако, вместо ожидаемой спокойной реакции, у Татьяны вдруг, совершенно внезапным образом, своеобразно выстрелила шоковая реакция. Девушку даже вмиг перестало трясти.  Юная русская вдруг открыто рассмеялась немцу в лицо:  — И что же ты теперь сделаешь?.. Убьёшь меня? Убивай. Давай, убивай! Ты на большее совсем не способен!.. — насмешливо пропела Татка на повышенном тоне голоса и в одночасье расхохоталась. Хохотала Советская девушка долго дико и леденящим Душу смехом… Фридрих Шульц на какие-то считанные секунды даже оторопел и полноценно замер: по-видимому, немец просто-напросто не ожидал именно такой реакции.  Судя по всему, Фридрих по-настоящему ждал того, что Татьяна прямо сейчас кинется ему, Шульцу, в ноги и станет вымаливать прощение. Ну или же, на самый крайний случай — начнёт всё крайним образом отрицать.  Но ни того, ни другого, Таня Орлова сейчас не сделала, и именно это-то ещё больше взбесило Шульца: просто-напросто не помня себя от ослепившего Душу гнева, немец кинулся на несчастную юную девушку, молниеносно повалил ту на кровать, крепко-накрепко прижал к её поверхности Татьяну лицом вниз и принялся душить широкой и плотной подушкой… Обезумевшие глаза немца смотрели куда-то вдаль, не на Тату, словно избегая девушку. А руки прижимали подушку всё крепче и крепче к голове жертвы. Напрасно Орлова-младшая громко и протяжно мычала, напрасно предпринимала абсолютно мнимые попытки отбиваться ногами: силы явно были не равны. Вскоре Таня уже совсем не дышала. Её обмякшее тело медленно-медленно сползло с кровати. Да и пульса у Орловой-младшей более не наблюдалось…  Фридрих Шульц сейчас тяжело дышал, всё ещё сжимая в своих руках ту самую злосчастную подушку, которая и лишила его бывшую русскую возлюбленную Жизни, ещё полноценно тёплую от её прекрасного лица…   — Врача!.. — наконец, крикнул Шульц, пребывая прямо сейчас в состоянии полнейшего аффекта.  — Позовите врача!.. — крикнул молодой немец ещё громче.  Но разве данный крик теперь мог хоть что-то изменить?..  Изменит ли он теперь, этот отчаянный крик, тот факт, что тогда, в тот момент, счёт шёл на какие-то жалкие секунды?.. Фридрих в полнейшем ужасе вытаращил глаза на бездыханное, уже остывающее миниатюрное тело Татьяны Валерьевны Орловой, затем — тотчас же отшатнулся от него и покинул каморку с покойницей.  Абсолютно не помня себя, Шульц спустился на первый этаж, достал из кармана спички и сигареты. Закурил прямо в общей столовой.  Сейчас крайне тяжёлые, тягучие и вязкие мысли просто-напросто одолевали голову мужчины.  Наконец, всего лишь одна-единственная скупая мужская слеза, всё же, упала немцу на серую форму.  Фридрих Шульц рывком встал из-за стола, всё ещё дымя Советской сигаретой, а затем — попросту покинул огромнейшее здание немецкой части и побрёл совершенно в неизвестном направлении…