Полина

              Берлин, Германия. Ровно через две с половиной недели, Полина Кляйн, всё же, узнала, что она сызнова ждёт ребёнка от своего любимого мужчины.  Стоял донельзя тёплый и солнечный конец апреля. В Берлине в это самое время всё уже давным-давно зацвело, Столица Германии и вправду готовилась к рассвету новой Жизни. В Берлине сейчас стояла самая настоящая Весна. Полина Кляйн как раз-таки накануне получила очередное письмо от своей родной сестры Таты, из Советского Союза. Поэтому прямо сейчас настроение у юной беременной Фрау Кляйн было крайним образом приподнятое: ведь ещё и не ведала она о том, что Татки, её милой Татки, её последней родной Советской кровиночки нет более на этом Свете… Беременная блондинка написала объёмное и поистине трогательное письмо Татьяне Орловой, на собственную Родину, где с сильнейшим трепетом в своём девичьем Сердечке рассказала о том, что она и Ганс сызнова обручились, однако теперь уже — совершенно по-настоящему, на территории Германии, и что самый что есть настоящий священник скрепил их вечными узами Брака.  Написала Полина также и о том, что она действительно рада получить от родной сестры весточку и призвала Татьяну сдать письма из Советского Союза ей почаще. Настолько часто, насколько это будет возможно.  Затем — молодая Фрау Кляйн с безудержной радостью в собственной Душе поведала родной сестре о своей повторной, уже запланированной беременности и даже призналась по секрету, что очень и очень хочет родить девочку от своего любимого немца.  В конце письма, Полина Кляйн справлялась о здоровье и о делах самой Татьяны, интересовалась об обстановке в стране в целом и конкретно о месте, о том месте, где прямо сейчас и находится Орлова-младшая.  После всех этих проделанных действий, счастливая и радостная Полина Кляйн отдала письмо прямиком в руки Сары Цюреф, которая тотчас же, не мешкая, запечатала его в плотный белоснежный конверт, и по приказу самой Полины, «молодой Фрау Кляйн», как величала её теперь сама еврейская домработница, отправилась с письмом непосредственно на городскую немецкую почту. Полина Кляйн поднялась из-за письменного стола своего мужа настолько резко, что у русской беременной девушки моментально закружилась голова и даже — всего лишь на несколько секунд, но полноценным образом потемнело в глазах. Коротко усмехнувшись себе под нос, Полина живо направилась вниз, прямиком в огромную светлую столовую богатого немецкого поместья, того поместья, которое стало ей совсем уж родным домом.  Уже и не помнила Полина Кляйн о стареньком, крошечном и очень плохоньком, частично обветшалом своём русском домишке в небольшой деревушке Белый Колодец.  Право слово, всё это сейчас казалось таким далёким, что как будто произошло в Иной Жизни, в другом Измерении, абсолютно в Ином Мире. И уж точно — не с ней, не с Полиной… Аккурат в тот самый момент, когда молодая Фрау буквально не вошла, а «впорхнула» в недра поистине огромнейшей столовой, все: и свекр, и свекровь, одновременно подняли глаза на юную русскую. Разом. — Фрау Кляйн. Герр Кляйн… — отчего-то сразу же замялась Полина, очевидно, самым тщательным образом подбирая прямо сейчас нужные слова. — Мы слушаем тебя, деточка, — очень и очень приветливо начал Джозеф Кляйн.  — Дело в том, что… мм… Всё дело в том, что я… что я вновь жду ребёнка от вашего сына, уважаемый Герр, уважаемая Фрау, — здесь Полина сделала почтительный книксен.  Нависло неловкое молчание, которое длилось буквально несколько секунд. Затем же — Гертруда Кляйн крайне восторженно воскликнула:  — Вы и наш сын — теперь официальные и законные супруги. Разумеется, мы с Джозефом просто-напросто безмерно рады третьему внуку… Ну или же — внучке. И действительно в трепетном ожидании четвёртого внука, — хитро подмигнула Фрау Кляйн своей юной невестке, на что сама Полина вмиг облегчённо выдохнула и благодарно улыбнулась.  — Так вы рады?.. — переспросила русская блондинка на немецком языке, буквально не веря своему Счастью.  — Мы и вправду рады! Благослови вас с Гансом Господь, деточка, — в очередной раз тепло улыбнулся Кляйн-старший.  — Спасибо вам большое!.. Я вас очень люблю! — вскричала Полина от полнейшего избытка собственных чувств, на что старики лишь с лучезарными улыбками на лицах закивали. Прошло ещё немного времени, и Полина Кляйн начала действительно очень сильно беспокоиться, конкретно по поводу того, что слишком уж долго ей не приходит ответное письмо с Родины, из СССР, от Татьяны Валерьевны Орловой. А спустя дня три, после того, как молодая девушка забила настоящую тревогу, пришло письмо. Но совсем уж не то, которое ждала сама Полина.  Злосчастное письмо, сплошь написанное на немецком языке, на имя Ганса Кляйна, где чёрным по белому, сухим официальным языком лишь сообщалось о скоропостижной Смерти Татьяны Орловой.  Правда, причина Смерти юной и совершенно здоровой Советской девушки совсем уж не сообщалась… Ганс Кляйн на постоянной основе хмурил свои брови, аккурат всё время, пока мужчина читал данное письмо.  Немец принял твёрдое мужское, абсолютно взвешенное решение: он совсем не будет говорить любимейшей супруге о трагической Смерти её родной сестры, ведь юной блондинке в её положении категорически нельзя волноваться.  Полине сейчас противопоказан даже малейший стресс, даже самая лёгкая степень волнения. Решив именно таким образом, Ганс Кляйн, наконец, окончательно успокоился.  Однако совсем ослеплённый собственной беспечностью и своим благородным поступком, Кляйн-младший так и забыл, совсем забыл про чёртово письмо, которое всё это время покоилась в первом ящике письменного стола, что находился аккурат в кабинете молодого немца.  И через день письмо было благополучно обнаружено самой Полиной. И не только просто обнаружено, но ещё и прочитано. От корки до корки.  Горькие слёзы тотчас же обожгли юные щёки, и беременная Советская девушка моментальным образом судорожно сглотнула. Дальше и более Фрау Кляйн читать не могла: солёные слёзы прямо сейчас попросту застилали глаза… На пороге кабинета в ту же самую минуту, словно из ниоткуда, «вырос» его полноправный хозяин, и, заприметив рыдающую и вздрагивающую, всхлипывающую блондинку, моментально раскрыл свои большие и красивые глаза от чистейшего рода потрясения… — Поч… Почему ты нич… нич-чего мне не сказал? — совершенно по-русски спросила Полина, сквозь прерывистые всхлипывания.  — Я… Я действительно подумал, что всё это… Что всё это донельзя расстроит Тебя, моя Любовь, — выпалил Ганс Кляйн также, на чистом русском языке, без малейшего акцента.  — Я бы всё… всё р-равно узнала, Ганс. Рано или поздно, я всё у-узнала бы… — Прости меня, Meine Schatz, — виновато склонил голову немец, затем — подошёл к своей жене вплотную и безмолвно заключил ту — до сих пор всхлипывающую и рыдающую в крепкие трепетные и любящие объятья… — Я её так любила… — отчаянно прошептала юная беременная русская и прижалась к мужу изо всех сил.  Ганс Кляйн крепко чмокнул Полину в макушку, крепче сжав супругу в собственных объятьях: — Солнышко моё. Я понимаю. Я всё прекрасно понимаю: это поистине невосполнимая Утрата, когда теряешь по-настоящему близкого тебе человека. Близкого во всех возможных смыслах данного слова. Близкого — не только по крови, по банальному родству, но и в Духовном плане. Тебе кажется прямо сейчас, что Земля в одночасье перестала вращаться, что она остановилась, что Мир тотально рухнул, что вокруг — полноценная Тишина и зияющая Пустота, чёрная Бездна. Одна. Тебе кажется, что ты — совершенно одна, одна-одинёшенька, совсем осталась наедине со своим Горем. Однако, пойми, Polina, это совсем уж не так.   Потому что сейчас Я рядом. Я и буду рядом с тобой до конца моих Земных дней, а в Царствии Небесном Я вновь окажусь рядышком с тобой… Polina, в этой Жизни я и вправду теперь не брошу тебя. Мне легче, наверное, будет застрелиться, чем хоть на минуточку разлучиться с тобой… Да, Смерть — это всегда нещадный моральный Удар, сколько бы лет нам ни было, однако, Polina…  Мы попросту обязаны думать с тобой о живых. О наших недавно появившихся на Свет детях, о той самой Душе, которая сейчас активно развивается у тебя в утробе, о друг друге, в конце концов… Помни. Я всегда утешу Тебя, чтобы ни произошло в наших с тобой Жизнях.  Мы обязательно пройдём эту Жизнь рука об руку, вместе. Только вместе и никак иначе. Я обещаю тебе. Polina…  Думать нужно о живых… — наконец, закончил свой трепетный немецкий монолог Ганс и чувственно поцеловал свою Полину в юные сладчайшие губы.  — Милый. Спасибо тебе. Правда, огромное тебе спасибо. Мне и вправду стало сейчас немного легче от твоих тёплых слов, — честно призналась Полина мужу.  — Пойдём, посмотрим на наших крошек, — вдруг с абсолютной бухты-барахты предложил Ганс Кляйн.  Юная русская кивнула, и интернациональная супружеская пара, крепко взявшись за руки, просеменила  наверх, в детскую, где сейчас, забывшись беззаботным и безмятежным крепким сном, почивали младенцы: Грета и Рудольф Кляйн.  Ганс самым аккуратным и трепетным образом взял на свои сильные мужские руки новорождённую Грету — собственную родную дочь, и широчайшая улыбка озарила лицо молодого отца-немца совсем сама собой. Девочка причмокивала во сне крохотными губками и отнюдь не проснулась. Кляйн-младший аккуратно положил маленькую Грету в детскую кроватку и повернулся на свою русскую супругу:  — Спасибо тебе за таких прекраснейших детей, милая. Они такие же прекрасные, как и ты сама. Я — самый Счастливый мужчина на этой Земле: ведь у меня есть дом, любимейшая красавица-жена и дети. Я счастлив, Polina. По-настоящему Счастлив… И мне более ничегошеньки не нужно для Счастья.  — Я тоже Счастлива именно рядом с тобой, Ганс, — послышался короткий вкрадчивый ответ, и бывший офицер Вермахта тепло улыбнулся юной Советской особе.