Полина

     Начало июня 1942 года… Стоял, на первый взгляд, абсолютно ничем не примечательный знойный день самого непосредственного начала июня.  Полина Валерьевна Орлова в этот самый момент, с донельзя мрачным видом сидела за огромным дубовым столом. Веки девушки будто налились свинцом от невысказанного, долго-долго копившегося внутри отчаяния и тотального рода недовольства.  Аккурат напротив юной русской девушки прямо сейчас восседал Ганс Кляйн — молодой и действительно красивый немецкий офицер и пепелил Полину Орлову весьма и весьма заинтересованным, отнюдь не детском взором практически на постоянной основе, неотрывно.  Уловив едва ощутимую тень огромнейшего смятения и какого-то даже раздражения во взгляде юной русской, Ганс ни на шутку встревожился:  — Что случилось?.. — с толикой беспокойства в собственном голосе поинтересовался немец, однако, Орлова-старшая отнюдь не удостоила возлюбленного прямым ответом.  Вместо этого всего — Полина ещё больше насупилась и поджала губы от плохо скрываемом на юном личике досады. И даже — слегка покачала головой, заставив немецкого офицера беспокоиться ещё гораздо интенсивнее.  Всё-таки, окончательно не выдержав накала всей ситуации, Ганс степенно поднялся со своего места и, встав у Полины аккурат за спиной, положил свои крепкие ладони ей на хрупкие маленькие плечи.  Орлова-старшая ласково сжала грубоватые руки немца своими крохотными ладошками… — Тебя что-то беспокоит?.. — сызнова озабоченным тоном, по-русски, не допустив и единой грамматической ошибки, поинтересовался Ганс Кляйн.  — Пойду-ка я в лес, грибов что ли соберу, — отозвалась Орлова-старшая донельзя задумчиво.  — Какие грибы?.. — ошарашенно молвил Кляйн.  — Самые обыкновенные, — зло буркнула юная девушка в сердцах.  — Я пойду с тобой. Я не могу подвергать тебя опасности, милая… А сестра твоя пущай остаётся с Шульцем в доме, — решительно обьявил Ганс Кляйн.  — На самом деле, я слукавила про грибы. Они, разумеется, в июне не растут. Просто очень захотелось прогуляться, — вдруг с бухты-барахты захихикала красивая блондинка.  — Хорошо, пусть так, — покорно кивнул молодой немец. — Одну я тебя ни в коем случае не отпущу.  — Ладно, милый, — кокетливо, но в то же время — весьма и весьма обречённо молвила Полина.  Аккурат через минут шесть, немец и русская уже крайне уверенным шагом пробирались к лесной опушке, крепко держась за руки.  Ганс Кляйн, с винтовкой наперевес, степенно, однако, в то же самое время — донельзя нежно улыбался Даме своего Сердца.  — Стой, — ненавязчиво приказала Орлова-старшая, когда молодые люди немного углубились в сам лес. Немец послушно замер на месте.  Встав на цыпочки, поскольку Ганс Кляйн был действительно намного её выше, Полина Орлова глубоко и донельзя страстно поцеловала своего любимого человека… — Подожди… — томно шепчет Ганс, прерывая такой голодный для них обоих поцелуй и опуская винтовку на землю. — Так-то оно лучше, — шёпотом сообщает немец и на этот раз первый сладострастно целует возлюбленную.  Они целуются, целуются жадно, до тотального беспамятства, до полнейшей отключки всех иных чувств, кроме всепоглощающей Любви. Их Любви… Ганс Кляйн, совершеннейшем образом не помня самого себя от тотально захватившего его порыва собственных сильнейших чувств, моментально подхватывает Орлову-старшую под ягодицы, крепко сжимая их, приподнимает Советскую девушку над землёй… Полина Орлова и не думает сопротивляться: наоборот, она обхватывает крепко любимого немца за шею, тотчас же углубив их страстный поцелуй.  — Ты родишь мне много детей, — Ганс не спрашивает, утверждает. — Мы будем самой Счастливой семьёй на всём Белом Свете. — Да, будем, милый. Обязательно будем. Я обещаю тебе… — шепчет Орлова-старшая в порыве слепой Страсти, её захлестнувшей, сплошь усыпая поцелуями безумно красивое лицо своего по-настоящему любимого мужчины.  И сызнова крепко взявшись за руки, молодые люди зашагали прямиком на лесную опушку… ***           Май 1943 года.         Берлин, Германия.        Настоящий момент.  Повествование ведётся от лица Полины Орловой-Кляйн. С того самого донельзя счастливого и радостного лично для меня момента, как я окончательно и бесповоротно стала Матерью, стала Мамой для моих горячо любимых всем Сердцем Рудольфа и Греты, прошло действительно не так уж много времени, однако, я уже ощущала, ощущала непомерное Душевное единство со своими новорождёнными детьми. Если уж быть совсем честной, такого рода Единство я начала чувствовать ещё в сам период моей непосредственной беременности, аккурат на последних её месяцах.  Тогда, крайне прекрасно помню, я часто разговаривала с ними, с моими крохами, поглаживая свой округлившийся живот и нашептывая им сказки на русском, на языке моей Родины, языке, который я, несмотря ни на что, никогда не забуду...  Я рассказывала им о берёзах, о широких полях, о звонких песнях жаворонков. Надеюсь, они чувствовали мою Любовь, мою надежду на лучшее будущее для них. Сейчас же, глядя на их крохотные личики, на их спящие улыбки, я понимала, что все мои страхи, все мои сомнения, все мои моральные жертвы были отнюдь не напрасны.  Они — моя Жизнь, мой свет в этом всё более и более мрачном мире. Я поклялась себе, что сделаю всё, абсолютно всё, чтобы защитить их от ужасов Войны, от ненависти и злобы, которые, казалось, пропитали каждый камень этого города. А Ганс, в свою очередь… Ганс Кляйн, мой горячо любимый, попросту обожаемый мой законный молодой супруг, бывший офицер Вермахта, несомненно, был непомерно горд своими детьми, особенно Рудольфом, продолжателем рода. Он видел в нём исключительно будущего солдата, будущего Героя Германии. Я же видела в них обоих просто несуразных моих маленьких детей, так остро нуждающихся в любви, заботе и защите. И я сделаю все, чтобы они выросли хорошими людьми, независимо от того, что творится вокруг. Я буду учить их добру, состраданию и, конечно же, русскому языку. Это мой долг перед ними, перед моей Родиной, перед самой собой. Ночами, когда Берлин затихал под покровом темноты, я часто сидела у их кроваток, напевая им колыбельные на русском. Мой голос, тихий и дрожащий, казался мне единственным лучом Света в этой кромешной тьме. И я верила, что мои дети, мои Рудольф и Грета, вырастут и принесут в этот мир больше Добра, чем зла. Я верила в это всем своим материнским Сердцем. Однако даже, несмотря на все мои Душевные порывы, несмотря на всё то рвение Любви к Родине, которое я так стремилась передать Рудольфу и Грете, практически с «молоком матери», я очень и очень быстро забыла Советский Союз… Да. Я действительно забыла Россию. Забыла деревню под забавным и, как мне начало казаться, даже несуразным названием «Белый колодец», в которой родилась, выросла и провела большую часть своей Жизни, забыла мой прежде обожаемый домик у реки… Даже… Теперь забыла Татку… Мою младшую сестрёнку, мою единственную родственницу, которая шла со мной попросту рука об руку через все ужасы проклятой Войны, ровно до того самого момента, пока я самолично не встретила моего любимого молодого немецкого офицера — Ганса Кляйна и не полюбила его действительно всем своим юным девичьим Сердцем… Однако, Тату я выдворила из своей Памяти намеренно. Совершеннейшем образом намеренно, чтобы лишний раз не бередить старую Душевную рану.  Ведь Таня теперь, отныне и навсегда, находилась там, на Небесах, и ей до Земного нашего Мира не было совсем уж никакого дела. К непомерному сожалению, именно так распорядилась ужаснейшая, страшная Война… Я и вправду начала постепенно забывать Советский Союз.  Процесс шёл медленно, по самым мелким крупицам, однако, он неумолимо шёл. Аккурат с того самого дня, как я переехала сюда, в Германию, в Берлин, ещё совсем без моего Ганса.  И в один прекрасный день я, всё же, совсем перестала петь Рудольфу и Грете колыбельные на русском языке. Вместо этого я твёрдо решила: я буду читать им сказки и петь колыбельные исключительно на немецком языке, на языке той страны, в которой они и появились на этот Свет. На языке их изумительнейшего отца — моего любимого немецкого мужа: Ганса Кляйна. А самое главное — сама я и вправду всерьёз считала: я поступаю очень и очень верно. Я поступаю мудро и разумно. Ведь мои дети, мои Рудольф и Грета будут жить в Германии, будут прославлять её, представляя нацию немцев.  Вряд ли они по-настоящему захотят когда-либо отправиться в Советский Союз, на непосредственную Родину их матери. И именно поэтому, крайне необходимо было трезво смотреть на вещи, а не через призму мнимого патриотизма.  Между тем, я продолжала упорно «подтягивать» и свой немецкий язык, постепенно, с каждым новым днём улучшая собственный уровень языка. И это, в конце концов, начало приносить свои плоды: Ганс Кляйн горячо хвалил меня, отмечая моё прекраснейшее произношение, практически на уровне носителя. Да и в целом — я отныне говорила на немецком очень содержательно, лексически «сложно» и крайне бегло. Май 1943 года, непосредственно в Германии, выдался на редкость прохладным и дождливым. Берлин словно задыхался под серым пологом небес, а тревожные сирены воздушной тревоги звучали всё чаще. Но в нашем огромнейшем немецком поместье, в уютном уголке, где мирно спали мои дети, я старалась создать иллюзию безопасности и покоя.  На самом же деле, я все больше времени проводила с Рудольфом и Гретой. Я наблюдала, как они растут, как меняются их лица, как формируются характеры. Рудольф был спокойным и сосредоточенным, а Грета, напротив — живой и любопытной.  Я очень сильно мечтала о том, чтобы увидеть, каким вырастет мой сын, какой станет моя дочь, и в моих мечтах не было места войне и ненависти. Только Мир и счастье. Иногда, в минуты тяжелейшего страшного, «липкого» отчаяния, когда новости с фронта становились всё хуже, я начинала сомневаться в правильности своего выбора.  Может быть, я ошиблась, однажды навсегда оставив Родину? Может быть, я действительно по-настоящему предала её?.. Но затем — я смотрела на спящие лица моих детей и понимала, что должна быть сильной ради них. Я должна защитить их от всего плохого, что есть в этом мире. Но при всём этом, я действительно очень и очень сильно любила Ганса, моего мужа, моего немца.  А это означает лишь одно… Мой Выбор, твёрдо сделанный однажды, был действительно единственно Верным.