Полина

                Берлин, Германия.     Повествование от лица Полины  Валерьевны Орловой-Кляйн. Именно эта ночь — первая ночь без любимого мною всей Душой мужа, первая ночь без моего Ганса, являлась одной из тяжелейших и действительно морально мучительных ночей во всей моей относительно недолгой жизни.  Ганс… мой Ганс, мой любимейший немец сызнова ушёл на Восточный фронт, повторно, а самое главное — добровольно отправил сам себя прямиком в лапы Смерти, в жестокий и поистине безжалостный эпицентр страшнейшей Войны!.. Господи, как же я отпустила его?!.. Почему не остановила, не кинулась супругу в ноги, не плакала, умоляя остаться, заклиная не ехать туда?.. Что же я действительным образом наделала?.. Что?.. Время стремительно близилось к двум часам ночи, а я всё так и сидела: в мягком кресле в нашей с Гансом спальне, аккурат под тусклым светом ночника. Плакать мне уже отнюдь не хотелось. Собственно, плакать больше и вправду было банально нечем: мои опухшие от слёз веки больше попросту не выдерживали слёз: их действительно больше не было… Совсем уж не было. Так я и сидела, аккурат до самого красивейшего берлинского рассвета: недвижимо, как белоснежная фарфоровая кукла с страшнейшими синяками под глазами, с донельзя опухшими веками и совершеннейшем образом сухими очами. Да, уставившись в одну точку.  Гертруда Кляйн — моя свекровь, приходила ещё тогда, когда стрелка настенных часов в нашей супружеской с Гансом обители едва ли перевалила за полночь.  Гертруда слёзно просила меня просто-напросто отправиться спать. Да, всего лишь лечь в холодную и такую чуждую теперь для меня без мужа постель; умоляла подумать о будущем ребёнке, которого я сейчас носила аккурат под своим сердцем и серьёзно задуматься о собственном здоровье. Однако, я действительно была неумолима и спать совершенно не отправилась. Гертруда Кляйн тщетно держала меня за руку, пытаясь таким образом привести в чувство, но я не реагировала абсолютно ни на что. Всё смотрела и смотрела в одну точку. Безмолвно. Совершенно не издавая ни звука. В конце концов, окончательно сделав неутешительный вывод о том, что я попросту нахожусь в эти самые мгновения в состоянии аффекта и тотального шока, свекровь самолично отправилась почивать. А я так и осталась сидеть в том же самом кресле… Когда часы, наконец, пробили целых пять утра, и в нашей с Гансом спальне окончательно посветлело, я вдруг совершенно внезапным образом поднялась с кресла, словно ошпаренная и отчего-то, совсем уж не помня себя, направилась прямиком в ванную комнату.  Там я разделась догола, включила воду комфортной температуры на полную мощность, залезла в ванну, удобно уселась, обхватив руками свой беременный живот и… громко разрыдалась. Разрыдалась отчаянно, горько и страшно… Я и вправду твёрдо осознавала прямо сейчас лишь один-единственный факт: я больше никогда-никогда не увижу своего любимого немецкого мужа. Ведь… его убьют красноармейцы.  Убьют… Ганс погибнет. Мои собственные солёные слёзы смешались с горячей водой, но сейчас я не вытирала слёз. Что же в самом деле ты наделал, любимый?… Самая настоящая истерика попросту прямо в эту самую секунду безжалостно душила меня, горячая вода уже вовсе не казалась такой комфортной, а скорее, обжигала разъярённым пламенем, словно предвещая тотальный Ад, в который вот-вот низвергнётся моя жизнь.  Я чувствовала, как содрогается тело от беззвучных рыданий, как подрагивает живот, в котором росла маленькая жизнь, будущее, которого Ганс, возможно, никогда не увидит… Эта мысль пронзала острее кинжала… Я не знала, действительным образом не имела и малейшего представления, сколько конкретно времени провела в ванне, пока сознание не начало мутнеть, а кожа сморщиваться.  Только осознание ребёнка, нашего с Гансом продолжения, его плоти, его крови, не дало мне окончательно утонуть в пучине страшнейшего отчаяния.  Я вылезла из воды, дрожащая и совсем обессиленная, посмотрела в зеркало и… не узнала себя.  В отражении холодного стекла была сейчас лишь бледная тень Полины, женщины, чья жизнь только начиналась, но уже сломалась напополам… Механически вытершись огромным полотенцем, я натянула халат и поплелась обратно в спальню.  Солнце уже вовсю заливало комнату, высвечивая каждую пылинку, каждую потертость на любимом кресле Ганса… Сызнова подступили предательские слёзы, но на этот раз я сдержала их.  Нельзя. Ради ребёнка, ради Рудольфа и Греты отнюдь нельзя раскисать.  Я попыталась взять себя в руки, сделать глубокий вдох, но получалось из рук вон плохо. Каждый вздох отдавался болью в груди, каждый выдох — неимоверной горечью. С трудом добравшись до кровати, я рухнула на её мягчайшую поверхность, словно подкошенная.  Лежала, глядя в потолок, и пыталась хоть о чем-то думать, кроме Ганса и Войны. Но мучительные и навязчивые мысли неумолимо возвращались к одному и тому же: к нему. К любимому. К по-настоящему желанному… К его тёплой улыбке, к его крепким объятиям, к его словам настоящей Любви, которые он каждый раз самозабвенно и страстно шептал мне на ухо…  Всё это казалось сейчас таким далёким, таким… призрачным…  Я закрыла глаза и постаралась уснуть. Хотя знала, что сон не принесет облегчения. Но надо было хоть немного отдохнуть, набраться сил. Голова попросту гудела от истерики и бессонной ночи, а в висках стучало. Вскоре сон, пусть и донельзя  беспокойный, всё же овладел мной и моим окончательно измученным сознанием.  Я видела обрывки кошмарных сновидений: моего Ганса в окровавленной серой форме, сплошь окружённого взрывами и страшных красноармейцев, надвигающихся на меня с оружием.  Отчаянно и громко кричала, билась в конвульсиях, просыпалась в холодном поту, но снова и снова проваливалась в забытье, уносясь в новые кошмарные видения…                      *** Когда я окончательно проснулась, солнце уже стояло высоко в небе. В комнате было тихо и мирно, но эта тишина казалась мне попросту зловещей.  Я с трудом поднялась с постели, всем своим существом ощущая слабость и головокружение.  В животе внезапно протяжно заурчало — о себе напомнил мой будущий ребёнок.  Я вышла из спальни и направилась в столовую Гертруда Кляйн уже сидела за столом с весьма и весьма скорбным видом.  Завидев меня, она участливо взглянула на меня и встала со стула, дабы обнять.  «Полинушка, дорогая, тебе действительно нужно сейчас поесть. Ты совсем ничего не ела», — произнесла она с явной тревогой в голосе. Я молча кивнула и села за стол. Сара Цюреф тотчас же поставила передо мной тарелку с горячим молочным супом.  Я принялась есть, стараясь совершенно  не думать ни о чём. Но скорбные мысли о Гансе не покидали меня ни на минуту...  Я ела, чтобы жить, чтобы выносить нашего с мужем ребёнка, чтобы навсегда сохранить память о своём любимом человеке. Жить вопреки всему. После горячего супа стало немного легче.  Гертруда, всё же, яро настояла на том, чтобы я повторным образом прилегла, и я отнюдь не стала сопротивляться.  Вернувшись в спальню, я опустилась на кровать и закрыла глаза, но сон в очередной раз бежал прочь.  В измученном морально разуме всё ещё  роились мысли, воспоминания, страхи… Я словно сама застряла в кошмарном сновидении, из которого совершеннейшем образом не было никакого выхода. Ни малейшего выхода. Даже намёка на долгожданный «свет в конце тоннеля» и то — отнюдь не было. В какой-то момент мне даже явственно показалось, что я полноценно схожу с ума… Я снова лежала, не двигаясь, и тупо смотрела в потолок, словно пытаясь там найти ответы на свои бесконечные вопросы.  Почему сейчас?.. Неужели моя Любовь оказалась недостаточной, чтобы удержать его рядом?.. Эти вопросы терзали меня, словно голодные звери, не давая ни единого шанса на спокойствие Души и сердца… Внезапно, словно удар молнии, в голове всплыло воспоминание о последнем вечере, проведённом вместе с мужем. Его глаза, полные решимости и Любви, его слова о долге перед страной, его нежные объятия, которые, как оказалось, были прощальными. Теперь я понимала, что он знал…  Знал, что эта поездка может стать для него последней. Совсем уж последней. И всё равно пошёл, уехал туда, оставив меня абсолютно одну посреди этого хаоса… Оставил своих маленьких детей — Рудольфа и Грету, наших с ним детей. И меня — беременную третьим ребёнком. Как же он так мог?.. Что за эгоистичное поведение?.. Горечь обиды и отчаяния захлестнула меня с новой силой. Я вдруг остро ощутила себя брошенной, преданной, словно пешка в чужой жестокой игре.  Где его воинский долг был превыше нашей с ним Любви, превыше даже беззащитных жизней наших детей.  Слёзы вновь заструились по щекам, но теперь это были слёзы не только горя, но и злости, разочарования. Я не понимала, как можно было так поступить с нами, с Семьей, с самым родным человеком на всём Белом Свете… Я проспала без задних ног, аккурат до следующей глубокой ночи, не откликаясь и не реагируя совершенно ни на что.