Полина

Советский Союз. Восточный фронт, 1943 год. Песок и земля прямо сейчас задорно хрустели под сапогами Иветы, как будто стараясь всецело удержать её лёгкий шаг, но юная немка всё шла и шла вперёд, действительно не обращая внимания на холод.  Ещё утром девушка перевязывала раненых, а теперь несла медицинские припасы в соседний блиндаж. В воздухе витал явно ощутимый запах железа и гари, но где-то вдали слышался ободряющий и весьма многообещающий щебет птиц, словно сама природа пыталась напомнить, что Жизнь продолжается, несмотря на страшнейшую Войну. Майер внезапным образом остановилась, услышав шорох справа. Сердце мгновенно замерло.  Она медленно повернулась и увидела его… Он стоял в тени деревьев, худощавый высокий парень в Советской шинели, с огромной винтовкой в руках. Красивый рослый шатен. Действительно безумно привлекательный внешне. Их взгляды встретились, и время словно остановилось. Его глаза, серые, как зимнее небо, смотрели на немку с явным удивлением и… интересом? — Не стреляй, — тихо пискнула девушка, поднимая руки. — Я —санитарка… Немецкая санитарка.  Он молчал, но винтовка в его руках вдруг опустилась.  Пронзительный и оттого — даже немного страшный взгляд мельком скользнул по её вражеской форме… — Иван, — наконец представился Советский солдат совершенно по-русски. — Ивета, — ответила она, не опуская рук. Они стояли так, словно вокруг них не было войны, словно вся земля замерла в ожидании. Ивета почувствовала, как щеки её вспыхнули, хотя от холода они уже давно потеряли чувствительность. Его взгляд был таким… теплым, таким живым, что она не могла отвести глаз. — Ты знаешь русский?.. — недоуменно спросил он, делая решительный большой шаг ближе. — Немного, — ответила немка в тотальном смущении, ярчайше ощущая, как сердце заколотилось гораздо сильнее. Он ободряюще улыбнулся, и эта улыбка была подобна огню, настоящему пламени в морозной пустоши.  Ивета почувствовала, как что-то щелкнуло внутри неё, словно замок, который она не знала, что закрыт. — Хочешь научишься говорить по-русски?.. — предложил незнакомый Советский солдат, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка игривости. Ивета не ответила сразу, но уголки её губ  действительно заметно дрогнули. Немка целиком и полностью отдавала себе отчёт в том, что напряжение между ней и Советским солдатом всё нарастает, словно невидимая нить, связывающая их воедино… Иван подошел ещё намного ближе, и его дыхание, парящее на холодном воздухе, наконец, коснулось девичьего лица. Он остановился в шаге от неё, винтовка теперь висела на плече, будто напрочь забытая и всеми покинутая. Его глаза, серые и глубокие, изучали её с таким вниманием, с таким неподдельным интересом что немка почувствовала, как жар разливается по всему телу, несмотря даже на действительно ледяной ветер. — Ты совсем не похожа на врага, — произнёс солдат, голос низкий, почти шёпотом… Ивета сильно вздрогнула, но не отступила. Её руки всё ещё были в воздухе, но конкретно теперь она не чувствовала страха.  Только странное напряжение, которое тянуло её к незнакомцу, как магнит. — А ты… не похож на солдата, — выдохнула она, стараясь говорить по-русски. Иван усмехнулся, уголки его губ приподнялись в лёгкой ухмылке. — А кто я тогда?.. Майер тотчас же замерла, не находя таких нужных сейчас слов.  — Ты помогаешь раненым, — вдруг утвердил он. — Даже нашим?.. — Нет, не вашим. Немецким. Я не имею права помогать… вашим, — твёрдо отрезала юная девушка.  Между тем, Советский солдат всё продолжал наблюдать за немкой, словно пытался разгадать особо сложную загадку.  Затем, неожиданно, протянул руку и мягко коснулся девичьей щеки.  Мужские пальцы были крайне холодные, но прикосновение — горячее, даже — обжигающее в какой-то мере, словно он касался прямо сейчас не кожи, а чего-то глубокого, спрятанного у немки внутри. — Ты замерзла, — нежно утвердил юноша, и его голос звучал почти как забота. Ивета не отвечала. Её дыхание участилось, сердце колотилось так, словно в любую секунду остановится. Иван был так близко, что она могла почувствовать запах его шинели — дым, порох и что-то еще, мужское, земное… — Из… Извини, но… Мне нужно идти… — в корне заплетающимся языком пролепетала Майер. — Ты красивая… Ты… действительно божественно красива, — между тем, признался Ваня, совершенно начисто проигнорировав последнюю фразу, произнесённую юной немецкой санитаркой. Ивета тотчас же крайне густо покраснела, чувствуя, как кровь сызнова приливает к лицу.  Комплимент, произнесённый с такой искренностью и прямотой, обезоружил немку сильнее, чем любой выстрел.  Она попыталась отстраниться, но ноги словно приросли к земле. В голове царила полная неразбериха… Враг? Или всего лишь мужчина?.. Иван, словно прочитав её мысли, слегка отступил.  Солдатская рука опустилась, но взгляд остался прежним — изучающим, тёплым, обжигающим.  Он достал из кармана шинели небольшую жестяную флягу. — Выпей, — предложил он, протягивая Ивете флягу. — Согреешься. Юная девушка действительно колебалась. Принять от него что-либо означало сломать все границы, переступить через черту, которую она считала нерушимой… Но холод пробирал до самых чёртовых костей, а его взгляд…  Он словно говорил, что сейчас важны только они, здесь, в этом моменте, посреди этой проклятой Войны.  Немка приняла флягу дрожащими пальцами и сделала маленький глоток. Жидкость оказалась крепким самогоном. Тепло в тот же самый момент быстро разлилось по телу, разгоняя застывшую кровь. — Спасибо… Спасибо большое, — прошептала Майер, возвращая флягу её владельцу Иван по-доброму ухмыльнулся и убрал вещь обратно в карман.  Тишина снова опустилась между молодыми людьми, однако теперь она не казалась такой уж напряженной. — Мне и вправду пора… — выпалила юная санитарка на одном дыхании, однако Иван просто-напросто подошёл прямо вплотную и… заключил немку в свои крепкие мужские объятья… Ивета замерла, словно её тело в ту же самую секунду превратилось в статую, а сердце — в сплошной огненный шар, непрерывно бьющийся в груди.  Руки, сильные и уверенные, обвили её, словно щит, защищающий от ледяного ветра. Его шинель пахла дымом, порохом и чем-то глубоко мужским, что заставило её голову слегка закружиться. Она хотела сопротивляться, оттолкнуть его, но её руки, будто предатели, медленно опустились и вцепились в его спину, не отпуская. — Ты дрожишь… — прошептал Иван, его голос такие низкий, как если бы это был звук самой земли.  — Ты совсем не должна замерзать. Дыхание мужчины вмиг коснулось её уха, и Майер почувствовала, как по спине пробежал странный, но приятный холодок… Она хотела что-то сказать, выразить всё своё накопившееся возмущение, однако, не смогла. Попросту не смогла… Вместо этого санитарка лишь глубже вжалась в чужие объятия, словно искала в них спасения.  Тело вражеского солдата было тёплым, как костёр в морозную ночь, и она не могла устоять перед этим… — Зачем ты это делаешь?.. — наконец выдохнула она, её голос дрожал так же, как и её тело.  — Я в любом случае найду тебя… Я теперь везде найду тебя. Даже если ты сейчас уйдёшь, и мы будем вынуждены разлучиться. — Прощай… Навсегда прощай, — только и смогла выдавить из себя юная девушка, а затем — чуть ли не бегом пустилась наутёк, совершенно не оборачиваясь.                               *** Все последующие дни Ивета Майер попросту утопала в мыслях об Иване: красивый и молодой Советский солдат не покидал мысли немки ни на жалкую минуту. Леденящий Душу промозглый ветер рвал и рвал полы шинели, когда Ивета, всё время спотыкаясь, торопливо шла вдоль ряда окровавленных носилок. Госпитальная палатка, пропахшая карболкой и страхом, попросту гудела от стонов.  Её пальцы, уже отнюдь не чувствующие холода, автоматически перевязывали рваные раны, а губы шептали на родном немецком: «Все будет хорошо» — ложь, в которую она и сама не верила. — Mayer, сюда! — зычно крикнул доктор Шульц, и она бросилась к солдату с пробитой грудью. Его глаза, синие, как лед, метались в панике, цепляясь за неё. — Держись… — яростно прошептала девушка, нажимая на рану, чувствуя, как горячая кровь сочится сквозь бинты… Где-то за стеной палатки грохотали Советские «Катюши». Земля содрогалась, и фонарь качался, отбрасывая зыбкие тени на бледные лица умирающих. Позже, в тесной землянке, Ивета разминала затёкшие плечи, а фельдфебель Вебер даже одолжил ей флягу с шнапсом. — Ты сегодня спасла ему жизнь, — хрипло констатировал неизменный факт немец. — Ты это хоть понимаешь?.. — А завтра он снова пойдет под танки,  — горько и обречённо ответила Ивета, глотая огненную влагу. Его взгляд внезапно скользнул вниз, к её расстегнутому вороту, где так заманчиво белела полоска кожи. — Может, согреемся?.. — прошептал мужчина, и её маленькие тонкие пальцы внезапно сжали флягу чуть крепче… Фляга замерла в девичьей руке, как будто время остановилось. Взгляд немца был донельзя тяжёлым, словно гиря, которая тянула её, Ивету, вниз, к земле, к нему… Мужские пальцы медленно протянулись к её руке, и девушка отнюдь не отстранилась. — Ты никогда не думаешь о себе, — прошептал Вебер, его голос, как наждачная бумага, царапал её уж излишне чуткий слух. — Здесь отнюдь не до этого, — тщетно выдавила она в порыве дичайшего смущения, однако фляга уже стояла на столе, а его рука скользнула к её тонкой и изящной талии. Дыхание немца было горячим, пахло табаком и шнапсом, но в этом был какой-то странный, порочный уют… Ивета чувствовала, как его пальцы впиваются в её бок, как будто он боялся, что она сейчас просто убежит. Снаружи, где-то очень и очень далеко и одновременно — слишком уж близко, всё ещё грохотали орудия, земля неимоверно содрогалась, но внутри землянки было тихо, будто в могиле. Немецкие руки скользнули под шинель, и она почувствовала, как её тело напряглось, но не сопротивлялось… — Ивета, — томным образом прошептал он, и в его голосе была не просьба, а чистейшего рода приказ. Девушка открыла глаза и встретилась с его взглядом. В нём не было абсолютно ничего, кроме голода — голода на жизнь, на тепло, на что-то, что могло бы тотально и по-настоящему отвлечь от кошмара за стенами. — Ты точно уверен?.. — робко поинтересовалась юная немка, и её голос дрожал, как лист на сильном осеннем ветру. — Я… я не могу… я. Давай прекратим. Пожалуйста. Я… У меня на уме другой мужчина… Прости. Правда… Прости меня. Вебер в одночасье замер. Его руки, до этого настойчиво изучавшие изгибы юного тела, вдруг совсем обмякли и отстранились.  В глазах, секунду назад горевших первобытным желанием, теперь плескалось нескрываемое удивление, граничащее с явной обидой.  Тишина в землянке стала почти осязаемой, давящей своей неловкостью. Лишь отдаленные раскаты орудий напоминали о жестокой реальности, от которой они все так отчаянно пытались сбежать… Ивета опустила взгляд, не в силах выдержать пристального взгляда немца. Слова давались ей с трудом, словно ком застрял в горле.  Девушка чувствовала себя виноватой, хотя и понимала, что не сделала ничего предосудительного.  Просто её сердце действительно сейчас принадлежало другому, тому, кто, возможно, сейчас стоял совсем по другую сторону фронта… — Другой мужчина?.. — глухо переспросил Вебер, словно не веря своим ушам.  — Кто он? Один из наших? Или… Майер смиренно покачала головой, и по её щеке вдруг отчего-то скатилась одинокая солёная слеза.  Она не могла сказать ему правду. Не могла выдать Ивана, даже под угрозой смерти.  — Это не важно, — сбивчиво промолвила Майер. — Просто… просто я не могу. Прости. Вебер молча отвернулся, его плечи очень и очень заметно поникли.  Он достал из кармана кисет с табаком и принялся скручивать цигарку, не глядя на юную санитарку.  В землянке воцарилась гнетущая тишина, прерываемая лишь потрескиванием фитиля в фонаре.  Ивета чувствовала себя лишней, нежеланной, и не знала, как исправить ситуацию. Она просто стояла, не двигаясь, и терпеливо ждала, когда Вебер заговорит, когда эта тягостная сцена подойдет к концу. Вебер тотчас же прикурил, жадно затягиваясь, и выпустил клуб дыма в затхлый воздух землянки.  Дым окончательно рассеялся, но напряжение отнюдь не спадало.  Немец молчал, и это молчание было хуже любых обвинений.  Ивета чувствовала, как её собственное сердце сжимается от тотальной жалости и вины.  Она знала, что ранила Вебера, и это причиняло боль и ей самой.  Он был хорошим человеком, всего лишь уставшим от Войны и жаждущим настоящей Любви и тепла.  А она не смогла ему этого дать… Наконец, Вебер заговорил, его голос был тихим и словно чужим.  — Я понимаю, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Ты не виновата. Сердцу ведь не прикажешь… Мужчина резко замолчал, а потом, немного помолчав, добавил:  — Но мне больно. Очень больно… Ивета подошла к нему и робко коснулась его руки. Он не отдернул ее, но и не ответил на ее прикосновение.  — Мне очень жаль, — прошептала она — Я не хотела причинять тебе боль. Вебер повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза.  Во взгляде мужчины совсем не было злости, только отчаянная печаль.  — Я знаю, — хмыкнул он.  — Но что теперь делать?.. Кто он?… Он… он русский?.. Ивета вздрогнула от неожиданного вопроса, словно её поймали на месте преступления. Она отвела собственный взор в сторону, не в силах выдержать пронзительного взгляда Вебера. Говорить правду было опасно, но и врать в этой ситуации казалось ещё более подлым. В тишине землянки её сердце билось как пойманная птица, готовая вырваться на свободу. — Я… я совсем не могу тебе этого сказать, — прошептала Ивета, чувствуя, как слёзы так не вовремя подступают к очам. — Это не имеет значения. Просто… забудь об этом. Пожалуйста.  Вебер невесело усмехнулся, отвернувшись к стене.  Он в очередной раз затянулся новой цигаркой, и дым на мгновение окутал его лицо, скрывая выражение глаз.  — Забыть?.. Как я могу забыть, когда ты только что разбила мне сердце?.. Абсолютно вдребезги… — голос Вебера звучал прямо сейчас поистине обреченно. — Я ведь думал… думал, что между нами что-то и вправду есть. Ладно, — произнёс немец как-то скучающе и донельзя устало. — Я понял. Не буду тебя больше мучить. Ступай. Иди. Ну же. Иди же!.. Ивета, не говоря ни слова, вышла из землянки. Холодный ночной воздух обжег её лицо, но ей было всё равно. Внутри было ещё холоднее — от осознания того, что она причинила боль хорошему человеку, и почему-то от страха за почти незнакомого ей Ивана, который, возможно, в эту самую минуту находился где-то на передовой…