Полина

 Фрагмент из личного дневника  Татьяны Валерьевны Орловой.             18 октября 1942 года.  Вчера моя родная старшая сестра, моя любимая Полюшка вышла замуж во вражеской части за молодого немецкого офицера — Ганса Кляйна. Вышла замуж по обоюдной сильнейшей Любви. Всё бы ничего — но Полюшка ждёт ребёнка, и я совсем скоро стану тётей. Однако, известие о беременности Полинки совсем уж не застало нас врасплох: будьте уверены, что Полина вышла за молодого немца по чистейшей Любви, а не, как бы сказали многие, по позорному «залёту».  И потом, Ганс оказался очень милым и воспитанным молодым человеком. Он очень любил Полюшку, и это было видно. Я не знаю, что будет дальше. Война идёт, и мы живем во вражеской части. Но я надеюсь, что у Полюшки и Ганса все будет хорошо. Они любят друг друга, и это самое главное. Я буду молиться за них каждый день. Молюсь, чтобы Война скорее закончилась, и мы все смогли вернуться к нормальной жизни. А прямо сейчас нам всем остаётся только ждать. Ждать рождения ребёнка, ждать окончания страшной Войны. И надеяться на лучшее. Сердце разрывается от противоречивых чувств: радости за сестру и действительного страха за Будущее. Но я стараюсь не унывать. Ведь Жизнь продолжается, несмотря ни на что. И я верю, что однажды наступит день, когда мы все будем по-настоящему счастливы. Когда мы забудем о Войне и будем жить в мире и согласии. Я верю в это, и эта вера помогает мне жить дальше. Полинка, моя обожаемая родная старшая сестра — мой лучик надежды в этом тёмном Мире. Временами я действительно безумнейшим образом скучаю по маме, скучаю я также по отцу, которых, увы, уже двоих нет в живых. Но… нужно жить дальше. Вон, у Полюшки уже началась ведь совсем другая жизнь. Краем уха я даже слышала, что Ганс предлагает, нет, даже настаивает на поездке моей сестры в Германию, для переезда на постоянное место жительства, чтобы родить их общего ребёнка в тотальной безопасности и абсолютнейшем комфорте. И знаете что?.. Я целиком и полностью согласна с этим молодым немцем. Иногда, когда я смотрю на Полюшку и Ганса вместе, меня охватывает странное чувство. С одной стороны, я радуюсь за сестру, ведь она нашла свою Любовь, свою Судьбу. С другой стороны, я понимаю, что она выбрала путь, который навсегда отделит её от меня и от нашей прошлой жизни. Германия… это ведь так далеко и так чуждо. Смогу ли я когда-нибудь увидеть сестру снова?.. Несмотря на все мои страхи и сомнения, я понимаю, что Полюшка должна, нет, просто обязана ехать. Она обязана дать своему ребенку шанс на Жизнь, на будущее без войны и страха. Ганс, несмотря на то, что он немец, кажется искренне любящим и заботливым человеком. Я верю, что он сделает всё возможное, чтобы защитить Полюшку и их ребёнка. И даже если проклятая Война затянется, и мы не увидимся долгие годы, я буду знать, что в далекой Германии живёт моя сестра, моя любимая Полина, и что у неё всё хорошо. И эта мысль будет согревать меня в самые трудные времена. Ведь Любовь сильнее Войны, сильнее ненависти, сильнее всего на с Свете…              25 октября 1942 года. Сегодня провела весь день с Полюшкой. Она светится от непомерного Счастья, и это не может не радовать. Говорили о Будущем, о ребёнке, о Германии. Полюшка полна надежд и планов. Ганс подарил сестре шёлковый платок и несколько шоколадных конфет — невиданная роскошь в наше время. Видно, что он старается создать для неё атмосферу уюта и безопасности. Я помогала Полюшке собирать вещи. Она берёт с собой фотографии мамы и отца, которые всё это время неустанно таскала при себе, несколько книг и вышитую крестиком салфетку — полноценную память о доме. Смотря на эти дорогие сердцу вещи, невольно сжимается Душа.  Как же хочется, чтобы все это осталось в прошлом, чтобы мы могли вернуться к мирной жизни и не бояться каждого дня. Вечером мы долго сидели в тишине, обнявшись. Полюшка тихо всхлипывала, представляя расставание. Я гладила родного человека по волосам и шептала слова утешения, хотя сама едва сдерживала предательские слёзы. В голове мелькали обрывки воспоминаний — детство, игры, мамины сказки на ночь…  Как же быстро летит время, и как же жестока бывает Жизнь!..  Пообещали друг другу писать письма, как только появится возможность. Полюшка сказала, что будет рассказывать мне обо всем, что происходит в Германии, и ждать моих вестей. Я же поклялась беречь наши взаимоотношения и помнить о ней всегда.  Расставание будет тяжёлым, но я знаю, что мы обе сильные и справимся со всем. Ведь у нас есть Любовь — безграничная Любовь сестры к сестре, которая сильнее любой Войны и любого расстояния. На следующий день Полюшка уехала. Я смотрела вслед уходящему немецкому комфортабельному автомобилю, пока он целиком и полностью не скрылся за горизонтом, а в горле стоял ком. Воздух казался свинцовым, наполненным гулкой пустотой. Вернувшись в часть, я машинально перебрала её вещи, оставленные на кровати — забытый гребень, недовязанный носок… Каждый предмет отзывался прямо в эту самую секунду острой болью в сердце. Дни потянулись медленно и однообразно. Однако совершенно в каждом мгновении я старалась найти хоть какую-то отдушину, чтобы заглушить тоску по своей родной сестре.  Вспоминала её смех, её заразительную жизнерадостность, ее наивные мечты. Эти воспоминания давали мне силы жить дальше. Однажды почтальон принес письмо. Сердце бешено заколотилось, когда я узнала почерк Полюшки. Дрожащими руками вскрыла конверт и жадно впилась глазами в строки. Она писала о том, что добралась до места назначения благополучно, что их большой дом находится в тихом и уютном местечке. В её письме сквозила надежда на лучшее, вера в то, что всё наладится. Она описывала природу вокруг, свои небольшие радости. Читая эти строки, я словно переносилась в её Мир, наполненный теплом и светом, несмотря на Войну. Я бережно перечитала письмо несколько раз, а затем спрятала его в укромное место, поближе к сердцу. Это было теперь единственное, что связывало меня с Полюшкой, единственное лучистое звено в этой беспросветной тьме. Я знала, что должна быть сильной ради неё, должна ждать и верить в нашу скорую встречу…                 Берлин, Германия.      Настоящий момент (1943 год).     Повествование от лица Полины    Валерьевны Орловой-Кляйн.  Сегодня я спала донельзя беспокойно, всё какими-то урывками: часто просыпалась, а всё то время, что я спала, мне снился любимый муж, мой Ганс… Неужели я действительно больше никогда его не увижу?.. Неужели, его убьют на Восточном фронте безжалостные красноармейцы, а я останусь здесь, в пригороде Берлина, с двумя маленькими детьми, да ещё и беременная третьим ребёнком?.. Зачем же мой Ганс ушёл повторно на Восточный фронт, добровольно ушёл в лапы к Смерти… Зачем?.. Я поднялась с постели, чувствуя, как тяжесть беременности тянет меня вниз. Мои ноги, словно налитые свинцом, неохотно коснулись ледяного пола. В доме было тихо. Грета и Рудольф ещё спали, утомленные вчерашним днём.  Я моментально накинула тёплый халат и поплелась вниз, в столовую, попросту мечтая о чашке крепкого кофе. В столовой меня тотчас же встретила лучезарно улыбающаяся Сара Цюреф — наша домработница еврейского происхождения. Моей свекрови Гертруды Кляйн ещё отнюдь не было видно в помещении, а свекра — Джозефа и подавно. Огромнейшее богатое поместье сейчас казалось попросту неживым, а оттого — совсем безмолвным. «Доброе утро, фрау Орлова-Кляйн», — пропела Сара, наливая дымящийся кофе в мою любимую фарфоровую чашку.  Её карие глаза, обычно полные Жизни, сегодня казались печальными и уставшими. Я почувствовала укол совести. Как же ей, бедной, живется в нашем доме? Но Ганс всегда говорил, что Сара — часть семьи, и пока он жив, никто не тронет эту девушку. Я благодарно кивнула Саре, делая глоток горячего напитка. Кофе обжёг язык и немного рассеял густой туман тревоги. «Доброе утро, Сара. Как спалось?»— участливо поинтересовалась я, хотя прекрасно знала ответ. С тех пор, как участились облавы, она вздрагивала от каждого шороха. Потом появилась Гертруда. Её лицо, всегда надменное и аристократичное, было нахмуренным.  «Паулина, я должна с тобой поговорить», —  произнесла она, грузно усаживаясь за стол.  «Да, Фрау Кляйн. Что-то случилось?» — спросила я на своём чистейшем немецком и отчего-то сглотнула от страха. «Да ты не волнуйся так. Всё в порядке. Правда, в порядке. Просто… Ганс, мой милый мальчик, прислал нам два письма. Собственно, одно нам с Джозефом, а второе — тебе. Мы честно ещё не распечатывали твоё, ты можешь ознакомиться с письмом, адресованным конкретно тебе, самостоятельно. Только, Паулина. Письмо написано целиком и полностью на немецком языке. Чтобы не вызывать лишних вопросов и подозрении, раз письмо идёт непосредственно в Берлин. Справишься?.. — с надеждой взглянула на меня свекровь. Я взяла протянутый мне конверт, сердце прямо сейчас действительно отбивало чечётку в грудной клетке. Неужели Ганс предчувствовал что-то неладное? Почему он написал письмо?..  Быстро разорвав конверт, я развернула аккуратно сложенный лист бумаги. Почерк был до боли знакомым, каждая буква словно выгравирована в моей памяти. Гертруда не обманула: письмо было написано полностью на немецком языке, ни одной русской буквы или слова. Я начала читать, и Мир вокруг меня словно перестал существовать. Ганс писал по-немецки о своей непомерной Любви ко мне, о детях, о нашем будущем. Он просил меня быть сильной и заботиться о семье, если с ним что-то случится.  Строки сейчас попросту плясали перед глазами, пропитанные горечью разлуки и невысказанными надеждами. Я чувствовала, как слёзы медленно набираются в глазах, грозясь затопить совершеннейшем образом всё вокруг.  Муж писал о мечтах, когда Война закончится, и мы снова соберёмся всей семьей за большим столом. Он мечтал видеть, как растут наши дети, как Рудольф станет сильным и смелым мужчиной, а Грета — прекрасной девушкой. Он писал о маленьком, еще не рождённом, Чуде, которое должно было скрепить нашу Любовь и наш законный брак навсегда. На веки вечные. Я медленно-медленно оторвалась от письма, пытаясь унять дрожь в руках. Вокруг меня царила тишина, лишь тихо шуршала Сара, собирая грязную посуду. Гертруда наблюдала за мной с тревогой, её обычно непроницаемое лицо вдруг тотчас же смягчилось.  Я всецело понимала, что женщина тоже переживает за своего сына, за своё любимое чадо. Война разрушала не только города, но и семьи, оставляя за собой лишь пепел надежд и разбитые сердца. Собравшись с силами, я вернулась к чтению письма. Ганс писал о том, что его тревожит. Он упоминал какие-то странные приказы, о жестокости, которую он видел вокруг, о том, что война меняет людей. Он просил меня быть осторожной и доверять только самым близким. В конце письма он написал о своей бесконечной Любви и о том, что всегда будет рядом, даже если его не будет рядом физически. Я дочитала письмо до самого конца, тяжело дыша. Слёзы, наконец, хлынули из глаз, прожигая солёные дорожки на щеках. Я крепко прижала письмо к груди, чувствуя, как бьется моё сердце, словно птица, запертая в клетке.  Что же ждёт нас впереди? Как нам всем выжить в этом кошмаре?.. Я подняла голову, встретившись взглядом с Гертрудой. В глазах пожилой немки я увидела отблеск собственных страхов, но и глубочайшую моральную решимость. Мы обе знали, знали наверняка, что должны быть сильными ради Ганса, ради наших детей, ради мирного неба над головой, если оно вообще хоть когда-нибудь наступит…