Полина

Очередное утро наступило в Германии и вовсе неожиданным образом: уж слишком резко посветлело, ночной мрак целиком и полностью отступил, покинул Берлин, уступив место красивейшему рассвету вдалеке. Холодный ветер проказничал в своей узнаваемой манере, задувая в ставни огромнейшего поместья, пугая беременную Советскую девушку. Хоть Полина и привыкла к монотонным завываниям ветра, ей всё равно было крайне боязно почивать в спальне в совершеннейшем одиночестве.  Не успела Орлова-Кляйн наскоро одеться, умыться, причесать свою светлую густую шевелюру и спуститься в столовую на завтрак, на настенных часах уже пробило ровно семь утра.  За столом беременную девушку уже ожидала свекровь — Гертруда Кляйн и две сестры её молодого немецкого мужа: Линда и Амалия.  Сара Цюреф — домработница-еврейка беспокойно сновала из кухни в столовую, заполняя стол всякой вкуснейшей всячиной. Отчего-то свёкра Паулины сейчас отнюдь не было видно за общим столом, а о своих маленьких детях Полина в этот самый момент и вовсе не беспокоилась: блондинка была поистине прекрасно осведомлена о том, что Грета и Рудольф ещё самозабвенно и сладко спят там, наверху, в собственных кроватках. Гертруда оторвалась от своей газеты, приветливо улыбнулась Полине и указала на стул напротив себя.  «Доброе утро, дорогая! Как спалось?— участливо поинтересовалась пожилая немка своим ровным, спокойным голосом.  Линда и Амалия лишь коротко кивнули в знак приветствия, не отрываясь от своих тарелок и отнюдь не глядя на Советскую девушку. Они всегда казались Полине какими-то отстраненными и холодными, словно ледяные статуи… Завтрак проходил в полнейшей тишине, нарушаемой лишь стуком столовых приборов и тихим шелестом газетных страниц. Полина чувствовала себя совсем не в своей тарелке, окружённая этой чопорной немецкой семьей, такой чужой и непонятной.  Блондинка крайне часто вспоминала свой родной «Белый колодец», своих близких, которых, увы, не было более на Свете. Однако, несмотря даже и на эту горькую истину, тоска накатывала волной, сдавливая горло, не оставляя ни малейшей возможности размеренно дышать… — Паулина, — вдруг тихо подала голос Линда по-немецки. Орлова тотчас же вздрогнула: собственное имя на немецкий манер всё ещё действительно резало ей слух, полноценно казалось девушке чужеродным, донельзя непривычным. — Да?.. — кротко переспросила девушка. — У нас с Амалией имеется к тебе очень и очень заманчивое предложение, от которого ты уж точно не сможешь отказаться, — отчего-то Линда сейчас подмигнула собственной родственнице. Полина Орлова-Кляйн едва ли слышно сглотнула, сызнова принявшись жевать свою гренку.  Она знала своих немецких родственниц относительно недавно, и вряд ли эти девушки относились к ней, к Полине, совсем уж искренне. — Что за предложение, Линда?… — вдруг с бухты-барахты вставила свои пять копеек Гертруда. — Мм… Мы с Амалией просто-напросто жаждем пригласить Паулину в элитный магазин женской одежды, который находится в самом центре Берлина, — поспешно захихикала Линда, делая проворный глоток свежевыжатого апельсинового сока.  — Да-да, — тут же активно закивала Амалия. — Гм… Неплохо. Весьма неплохое времяпрепровождение. И как же вы все трое планируете добираться до центра города?.. — недоверчиво уточнила пожилая свекровь. — Своим ходом, — отмахнулась Линда. — Ну что, Паулина, ты согласна?.. — моментально выпалила Амалия, обращая свой прыткий и дотошный взор на блондинку. — Да. Я совершенно согласна провести этот день с вами, девочки, — лучезарно заулыбалась Орлова-Кляйн, совершенно не замечая ни малейшего намёка на какой-либо подвох. — Отлично! — воскликнула Линда и опустошила собственный стакан с соком одним огромным глотком. — В таком случае, мы совсем скоро собираемся. И да. Надень своё самое лучшее выходное платье, Паулина.                      *** Прямо сейчас воздух был попросту густым от царившего в нём напряжения, а улицы города, несмотря на Войну, которая с каждым новым днём всё приближалась и приближалась прямиком к Германии, всё ещё бурлили жизнью. Настоящей жизнью, с её переменчивой цикличностью. Линда и Амалия, родные сёстры Ганса, шли по брусчатке, их шаги лёгкие, почти игривые. Полина, с её едва пока что заметным животом, торопливо и весьма неуверенно семенила между ними, однако, по-прежнему чувствовала себя чужестранкой в этом немецком Мире, который так старался её отвергнуть. — Паулина, ты определённо должна увидеть этот магазин, — начала внезапным образом Линда, её голос был прямо сейчас сладок, как яд.  — Они только что получили новые ткани. Ты ведь любишь красивые вещи, правда?.. — Амалия слегка прикоснулась к руке Полины, её пальцы холодные, как у змеи.  — Давай, не бойся. Мы ведь с тобой теперь почти сёстры. Полина кивнула, но её сердце сжалось от тревоги. Она знала, что сёстры её вовсе не любят, что они считают её предательницей, вероломно нарушившей покой их семьи.  Но Советская гражданка всё же, хотела верить, что всё это просто страх, что они по-настоящему могут сблизиться. Все три девушки стремительно переступили порог новомодного магазина, и сёстры тут же начали обсуждать ткани, цвета, фасоны, полностью забыв о Полине.  Она стояла среди полок, чувствуя себя невидимкой, пока Линда не обернулась с улыбкой, которая не касалась её глаз. — Ах, Паулина, мы действительно забыли тебе сказать? Нам нужно срочно встретиться с одной знакомой... Ты ведь подождёшь нас здесь, да? — её голос был мягким, но в нём сквозила непоколебимая решимость. Полина попыталась что-то возразить, но сёстры уже ушли, оставив её одну среди чужих лиц.  Беременная блондинка тотчас же посмотрела на улицу, где толпы людей шли мимо, не обращая на неё совершенно никакого внимания.  Сердце её заколотилось, липкий страх мгновенно подступил к горлу… Орлова-Кляйн в одночасье замерла, её руки сжались в кулаки, но девушка отнюдь не могла сдвинуться с места. В этот момент она поняла, что сёстры сделали это специально, намеренно. Они оставили её в центре Берлина, где она была уязвима, где любое неверное движение могло стоить ей жизни. И теперь она была один на один с этим жесточайшим Миром, который готов был раздавить её отнюдь безо всякого сожаления. Паулина в данный момент времени стояла неподвижно, словно статуя, в дорогом магазине, целиком и полностью окружённая сверкающими тканями и равнодушными взглядами. В голове бешено пульсировала одна-единственная мысль:  «Они хотят избавиться от меня»… Холодный пот проступил на лбу, дыхание стало прерывистым.  Девушка полностью понимала, что оставаться здесь опасно, но и бежать в неизвестность было страшно, ещё страшнее… Собрав остатки мужества, Полина решительно направилась к выходу из магазина. Чувствовала на себе взгляды, полные подозрения и враждебности.  На улице Орлова-Кляйн робко и в то же время стремительно огляделась по сторонам, тщетно пытаясь сориентироваться.  Берлин казался чужим и угрожающим, каждый прохожий — потенциальным врагом.  Нужно было найти безопасное место, где можно переждать, обдумать дальнейшие действия. — Полина?.. — прозвучало за спиной вдруг её имя, совершенно на русский манер, хоть и с дичайшим немецким акцентом. Беременная блондинка гулко сглотнула, а сердце сызнова провалилось куда-то в район желудка… Тем не менее, Советская гражданка абсолютно бесстрашно обернулась. Перед ней стояла сейчас сама Эмма Вальтер — бывшая возлюбленная её молодого немецкого мужа и в крайней степени удивления попросту таращилась на Советскую гражданку.  Губы Эммы дрогнули в нерешительной полуулыбке. В глазах читалось смешение удивления, сожаления и какого-то непонятного триумфа. Немка выглядела свежей и помолодевшем, при этом —-сохраняла свою фирменную элегантность, несмотря на царящий вокруг хаос. — Что ты здесь делаешь одна? Где Ганс?.. — холодно осведомилась Эмма, её голос звучал немного хрипло.  Полина, всё ещё ошеломленная неожиданной встречей, не сразу нашлась, что ответить. — Ганс… он… Он на фронте… Вернулся на Восточный фронт по добровольному желанию, — вымолвила молодая блондинка, стараясь звучать уверенно, хотя внутри всё дрожало. — На фронте… — повторила Эмма, еёвзгляд скользнул по животу Полины.  — Я знаю, что вы женаты. Слышала… Но я не думала, что ты… что ты навсегда останешься здесь, в Берлине. Орлова-Кляйн отчего-то почувствовала себя загнанной в угол. Она понимала, что Эмма, как и сёстры Ганса, видит в ней чуждую, опасную силу. Но в ее глазах, помимо неприязни, промелькнуло что-то еще — тень полноценного сочувствия и настоящего переживания. И только тогда Полина заметила ещё кое-что: большой беременный живот Эммы Вальтер.  Немка беременна. Как и она.  И Полина даже могла с лёгкостью угадать, от кого. От возлюбленного Эммы — Ричарда. — Мне некуда идти, — тихо, сдавленно ответила Полина. — Я ведь не знаю обратной дороги в поместье... Эмма помолчала, словно взвешивая свои слова. Затем, внезапно, она сделала шаг ближе к Полине. — Пойдем со мной, — проговорила Вальтер, глядя прямо ей в глаза. — У меня есть место, где ты можешь переждать. Где тебя никто не найдет. Пойдём. Я вкусно накормлю тебя и напою отменным фирменным чаем. Не бойся меня. Я ведь тоже жду ребёнка, а это значит — мы сейчас в одной лодке. Полина недоверчиво покосилась на Эмму. В голове крутились мысли о ловушке, о подвохе. Опять… Однако страх перед неизвестностью, перед враждебным городом, пересилил все возможные сомнения.  К тому же, упоминание о беременности, об общей «лодке», окончательно тронуло девичье сердце. — Хорошо, — прошептала Паулина, и её голос вдруг дрогнул. — Я пойду с тобой. Вальтер едва заметно улыбнулась и взяла Полину под руку. Их шаги, почти синхронные, зазвучали на фоне уличного шума. Они шли молча, каждая погружённая в свои мысли, но между ними ощущалось какое-то странное, хрупкое единение. Единение двух женщин, оказавшихся в эпицентре войны, связанных общей бедой и ожиданием новой жизни. Квартира Эммы, кстати сказать, весьма и весьма неподалёку от злосчастного магазина, оказалась не очень большой, но уютной. Внутри пахло свежей выпечкой. В отличие от помпезности поместья Ганса, здесь царила атмосфера простоты и умиротворения.  Вальтер усадила Полину за стол, налила ей чаю с лимоном и подала тарелку с огромным вишнёвым пирогом. — Ешь, — сказала немка мягко. — Тебе нужно набраться сил. Полина послушно откусила кусочек пирога. Он был удивительно вкусным, будто приготовлен с любовью и заботой. Впервые за долгое время Паулина почувствовала себя в совершенной безопасности, почувствовала действительно тепло и участие. Возможно, в этом хаосе и отчаянии, она нашла неожиданную союзницу.  Полина ела, не отрываясь, словно боялась, что это мимолётное Счастье исчезнет в любую секунду.  Эмма наблюдала за ней с тихой улыбкой, прислонившись к кухонной столешнице. Во взгляде беременной немки отнюдь не было ни надменности, ни злорадства, только сочувствие и какое-то странное понимание. После чая и вкуснейшего пирога, Вальтер предложила Полине отдохнуть. Она отвела девушку в небольшую, но уютную комнату, где стояла кровать, застеленная чистым свежепахнущим белоснежным бельём.  Орлова-Кляйн без колебаний рухнула на неё, чувствуя, как напряжение медленно покидает тело.  Паулина заснула мгновенно, провалившись в глубокий, безмятежный сон. Проснулась она от негромкого стука в дверь.  Эмма вошла с подносом, на котором в этот раз стояла тарелка горячего супа и стакан молока.  «Я подумала, тебе действительно нужно подкрепиться», — коротко пояснила Вальтер, проворно ставя поднос на прикроватную тумбочку. «Я уже позвонила водителю вашего поместья. Поешь. А вскоре — тебя заберут домой».  В горле Полины тут же образовался ком. Она рывком села на постели, глядя на Эмму растерянно и с какой-то болезненной надеждой.  «Домой? Ты… ты правда позвонила…за моим водителем?..» — прошептала она, не веря своим ушам. Эмма кивнула, женский взгляд по-прежнему оставался мягким и сочувствующим.  «Да. Зачем мне держать тебя здесь против твоей воли? Рано или поздно они всё равно заметят твое отсутствие Лучше, чтобы ты вернулась до того, как это произойдет. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы». Полина опустила глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна благодарности. Она не понимала, почему Эмма — по сути, бывшая соперница, помогает ей, почему рискует собой, но была бесконечно признательна за это.  «Спасибо», — только и смогла выдавить она на немецком, прежде чем приняться за суп. Каждая ложка сейчас казалась целительной, возвращающей силы. Когда водитель поместья приехал за Полиной, она ощутила странную горечь расставания. Крепко обняв Эмму на прощание, Советская девушка вдруг расцеловала немку в обе щёки, на что Эмма Вальтер обняла Паулину ещё гораздо крепче и тихо шепнула ей на прощание то, что блондинка действительно запомнила на всю свою оставшуюся жизнь:  «Материнство намного сильнее любой ненависти»…