Полина

Повествование от лица Ганса Кляйна. Август 1942… Орловская область, Советский Союз. Когда в дверь моего кабинета вдруг отрывисто постучали, я сильно вздрогнул и… тотчас же проснулся. Я моментально обнаружил самого себя сидящим в собственном кресле, а увесистый книжный том, который я, по-видимому, всё это время держал на коленях, с глухим стуком упал на пол. Я лениво и даже в какой-то степени — размеренно разлепил сонные глаза и крайне безуспешным образом попытался вспомнить, что же мне такое снилось. Однако, это мне отнюдь не удалось: в дверь в очередной раз забарабанили так, словно хотели снести её с петель, не иначе. — Открыто! — громко выкрикнул я на своём родном языке, а затем — раздражённо выдохнул, до предела нахмурив брови. На пороге молниеносно возникла Антонина Новикова — моя личная переводчица, молодая гражданка Советского Союза, которую я лично взял на работу неофициально, разумеется, с осведомлением об этом факте Франка Мюллера — моего непосредственного начальника. Бросив полный злобы взгляд на Советскую девушку, я стремительно взглянул на настенные часы в нашей части, которые сейчас мирно отбивали такт. Да, так оно и есть. Три часа семнадцать минут утра. Как же мне надоела эта Антонина!.. Приходит сюда, уже которую ночь подряд, приносит свой этот чай, тщетно таким образом пытаясь хоть как-то заслужить моё полнейшее расположение… А как я сам в состоянии дать ей это, если все мои мысли, всё моё Человеческое Существо, весь мой разум целиком и полностью занимает Полина. Моя Полина. Свет моей проклятой жестокой чёрной Души. По праву лишь единственная Женщина, которая для меня существует в этом непостоянном нестабильном Мире. Моё Сердце, моя Истинная Любовь. И пусть страшная Судьба, всё же, разлучила нас, я попросту уверен в одном: это всё — лишь на время. Я всегда буду любить только её. Я всегда буду думать только о ней. И не нужны мне другие. Даром не нужны. Я поднялся, разом потянулся и, не обращая ни малейшего внимания на стоящую как истукан возле моего письменного стола Антонину Новикову, действительно неустойчивой походкой направился к умывальнику. Холодная вода немного привела меня в чувства. В зеркале на меня смотрел измученный человек с мешками под глазами и печатью вечной тоски на лице. Полина… Где ты сейчас? Жива ли ты?.. Эти вопросы преследовали меня днем и ночью, терзали мою Душу. Я должен найти её. Обязательно найду. Неважно, чего мне это будет стоить. Я ополоснул лицо ещё раз, стараясь прогнать такое назойливое наваждение, но образ Полины не отпускал. Каждая черта лица, каждый жест — всё было выгравировано в моей памяти навечно. Я вытер лицо грубым полотенцем и повернулся к Новиковой. Тоня всё ещё стояла у стола, сжимая в руках поднос с неизменным чаем. — Что случилось, Антонина? — устало спросил я по-немецки, стараясь придать собственному голосу хоть какую-то приветливость. Девушка вздрогнула и, переминаясь с ноги на ногу, проговорила: — Я подумала, что тебе сейчас действительно не помешает вкуснейший горячий чай и… и моё общество. — Твою мать. Твоё общество?.. В три часа ночи?.. Ты совсем с ума сошла?.. Мой голос прозвучал и вправду грубо и резко, но я не мог себя контролировать. Беспокойство за Полину и постоянная усталость просто-напросто выводили меня из себя. Я подошёл к столу и взял чашку с чаем, чтобы хоть как-то смягчить свою резкость. — Спасибо, Антонина, за заботу, но сейчас мне действительно не до чая и, тем более, не до твоего общества. Девушка побледнела, однако, не проронила ни слова. Я вздохнул и сделал глоток чая. Горячий дымящийся напиток был действительно вкусным и немного успокоил меня. Я всё ещё думал о Полине, о том, как она сейчас, усиленно думал о местоположении девушки… Жива ли она вообще?.. Я сел в кресло и закрыл глаза. Я представил её лицо, её улыбку, её голос. Я помнил каждую мелочь, каждую деталь. Я не мог её забыть,просто не хотел. Она была моей единственной Любовью, моей жизнью. И я должен был её найти, чего бы мне это ни стоило. — Ганс… — решительно начала Тоня. Я сызнова вздрогнул и открыл глаза. — Чего тебе? — недовольно буркнул я. — Разве… разве не видно, что я… что я испытываю к тебе глубочайшие чувства. Разве… я зря прихожу сюда?.. Разве проклятая Полька действительно полностью завоевала, завладела твоим сердцем?.. Я в очередной раз глубоко и протяжно вздохнул. Наверное, в третий раз за всю нашу непродолжительную беседу с Antonine. Действительно, мне совсем не хотелось обижать девушку, однако, и обманывать самого себя я отнюдь не имел ни малейшего желания. Да и вправду… Есть ли чёртов смысл во всём этом?.. Я посмотрел прямиком на Антонину. Её невинные очи тотчас же увлажнились, а щёки горели румянцем. Молода, наивна, полна надежд. И я, на самом деле, последний дурак, должен ей это объяснить. — Тоня… ты хорошая девушка… просто замечательная, — начал по-немецки я мягко, — но между нами ничего не может быть. Моё сердце занято другой. И так будет до самой моей смерти. Я понимаю, что это тяжело тебе слышать, но я не могу тебя обманывать. Ты заслуживаешь большего, чем быть просто банальной и очередной тенью в моей жизни. Советская девушка тотчас же всхлипнула и отвернулась. Я встал и подошёл вплотную к ней. Аккуратно коснулся её хрупкого плеча. — Послушай, я ценю твою заботу и помощь. Но я не могу… совсем не могу ответить тебе взаимностью. Пожалуйста, пойми это. Найди себе того, кто сможет оценить тебя по достоинству. Кто полюбит тебя так, как ты этого заслуживаешь. А я… я должен найти Полину. Это мой долг, моя Жизнь. Тоня подняла на меня заплаканные глаза. В них было столько боли и обиды… Я знал, что причиняю ей сильнейшие муки, страшнейшие моральные страдания, но ничего не мог поделать. Я ведь не мог предать свою Полину. Никогда. *** Настоящий момент. Берлин, Германия. 1943 год. Гертруда Кляйн преспокойно принимала пищу в просторной столовой огромного немецкого поместья. Рядом то и дело суетилась Сара Цюреф, на постоянной основе подменяя обеденные тарелки. Совершенно внезапным образом в столовой словно из ниоткуда появились родные сёстры Ганса Кляйна и родные дочери пожилой четы Кляйн — Линда и Амалия. В самом начале, почтенная Гертруда не обратила на собственных дочерей абсолютно никакого внимания: лишь жестом пригласила тех сесть за стол. Однако, как только пожилая женщина полноценно заметила отсутствие своей юной беременной невестки, широчайшая улыбка мгновенно сползла с уст матери Ганса Кляйна. — Ну. И где же Паулина? — строго-строго поинтересовалась женщина, тотчас же нахмурив брови. Обе сестры в ту же самую секунду, разом уткнулись взорами в столешницу и отнюдь не поднимали головы. Гертруда окинула сестер Кляйн испытующим взглядом. Молчание повисло в воздухе, сгущаясь с каждой секундой. Сара Цюреф замерла, словно статуя, с тарелкой в руках, боясь нарушить нарастающее напряжение. — Линда? Амалия? Я, по-моему, задала конкретный и чёткий вопрос, — голос Гертруды, обычно мелодичный и приветливый, сейчас звучал будто сталь. — Где Паулина? Надеюсь, с ней ничего не случилось?.. Сёстры продолжали хранить попросту гробовое молчание. — Где моя невестка?! Говорите же! — совсем неожиданно рявкнула вдруг Гертруда. — Мы… мы упустили её из виду… Она действительно потерялась… — крайне неуверенно, заплетающимся языком пролепетала, наконец, Линда. — То есть, как, упустили её из виду? Вы что несёте?!.. Вы в своём уме вообще?! Моя невестка беременная! Она родом из Советского Союза! Вы оставили её беременную одну-одинёхоньку на улицах Берлина! Я задаю вам обеим последний вопрос: вы это сделали случайно или специально?!.. — Специально, маменька, специально… — сдавленно прошептала Амалия. Глаза Гертруды сузились до опасных щелочек. Она медленно отложила приборы на стол, и их звон прорезал гнетущую тишину. Лицо женщины, до этого лишь выражавшее гнев, теперь исказила гримаса ярости. Сара Цюреф, не выдержав напряжения, тихонько поставила тарелку на ближайший столик и попятилась к стене, словно надеясь слиться с цветом огромнейшей стены. — Специально? — процедила Гертруда сквозь зубы. — И что же вами двигало, мои дорогие дочери? Зависть? Ненависть? Или, может, надежда, что я забуду о своем внуке?.. Или внучке? Линда и Амалия продолжали смотреть в стол, словно там можно было найти ответ на мучающий их вопрос. Тишину нарушало лишь их прерывистое дыхание. Гертруда поднялась из-за стола, её грузная фигура возвышалась над дочерьми, словно символ неминуемого возмездия. — Вы совершили огромную ошибку, девочки мои, — проговорила она ледяным тоном. — Вы не просто предали свою семью. Вы предали кровь. Нашу кровь. Род Кляйнов. А за это я не прощаю. Гертруда обернулась к Саре Цюреф. — Немедленно подними всю охрану. Я хочу, чтобы каждый уголок Берлина был прочесан. Найдите Паулину. Живой или мёртвой. Однако в этот самый момент, распахнулась дверь в огромнейшее красивое немецкое поместье, и вскоре, на пороге столовой появилась Полина Орлова. Собственной персоной. Было видно, как Линда и Амалия крайне облегчённо выдохнули. Практически одновременно. — Паулина! Слава Богу! — искренне воскликнула Гертруда, тотчас же бросившись к невестке. — Что случилось? Где ты была?.. Полина оглядела присутствующих, ее взгляд задержался на Линде и Амалии, в глазах плескалась смесь страха и обиды. Она шагнула вперед, ища защиты у собственной свекрови. — Я… Я… меня приютила Эмма Вальтер… Бывшая возлюбленная Ганса. Она накормила меня, и я даже смогла отдохнуть в её квартире. Со мной действительно всё хорошо, Фрау Кляйн. Гертруда крепко обняла невестку, прижимая её к себе. Во взгляде женщины читалась не только тревога, но и облегчение. Отстранившись, она внимательно осмотрела Паулину, словно стараясь убедиться, что с той действительно все в порядке. — Эмма Вальтер? — переспросила Гертруда, словно быстро осмысливая что-то. — Ах, Эммочка!.. Ангел наш, сошедший с Небес! Никогда не забуду её поступка! Девушка с большим сердцем! Гертруда окинула дочерей убийственным взглядом, полным презрения. Линда и Амалия съёжились под этим взором, чувствуя, как их вина становится еще более ощутимой. — Вы слышали, что она сказала? Эммочка, бывшая возлюбленная вашего брата, помогла ей! А вы, родные дочери, предали! Вы предпочли подвергнуть опасности жизнь невинного человека, жизнь моего внука или внучки! Неужели зависть настолько ослепила вас, что вы забыли о чести и достоинстве нашей семьи? Гертруда решительно повернулась к Паулине. — Дорогая моя, пойдем со мной. Тебе нужно отдохнуть. Действительно нужно. Ты полностью вымотана. Я же вижу. А с этими… — она бросила взгляд на Линду и Амалию, — …с этими я разберусь позже. Гертруда повела Паулину из столовой, оставив своих дочерей в мучительном молчании. Сара Цюреф, все еще прижатая к стене, робко последовала за ними. Линда и Амалия остались одни, на самом деле, осознавая всю тяжесть своего поступка и неминуемое наказание, которое их ждало. Тишина в столовой была зловещей, нарушаемая лишь их сдавленным дыханием, полным страха и сожаления. Они всерьёз понимали, что перешли черту дозволенного, и теперь им придется сполна заплатить за свою жестокость и глупость…