сердце наизнанку

поздней ночью Минги особенно страшно. но он никогда не говорит об этом прямо — и слово “страх“ для него такое же чужое, как и эти люди на улице. поэтому он с безумным доверием тянется к чему-то родному... или к кому-то. если бы он мог сказать, каким лишним чувствует себя после хиатуса, то наверняка сорвался бы на слезы. поэтому Минги только назначает встречу поздней ночью в парке, вызывает такси и встречает из машины. поэтому он, ощущающий себя всегда лишним, наивно верит в свою ценность в глазах одного человека из тысяч других — и как только добирается до лавочки, сразу любовно обнимает и кладет голову на плечо. и молчит. потому что нечего сказать — и даже причину встречи не назвал. но для чего нужно знать, зачем, когда важнее — с кем... нет ничего важнее иметь рядом человека, который из раза в раз будет верить в каждый шаг и каждое действие. Минги знает и ценит минуты рядом — и он смотрит на тёмное небо, пробивающееся среди ветвей деревьев, не видит ни одной звезды и не придает этому никакого значения. ему не нужно то, до чего он не может дотянуться. Минги сглатывает. в горле тяжестью ощущаются невысказанные слова и это гнетущее чувство ненужности, словно без него было бы лучше... будто он как этот небосвод — красивый, но без единого огонька. пустой. он слегка пододвигается на лавочке, внезапно ложится на нее, сгибая ноги, и кладет голову на колени. застывает на секунду, прежде чем сказать самые смущающие слова на свете... — я тебя так ждал. и смотрит, сияющим взглядом скользя по чертам лица... до безумия счастливый, что больше не один, и наверняка безгранично благодарный. пальцами — по его лбу в густые волосы. он по-глупому улыбается и тихо смеется, подсвеченный белым светом фонаря. Минги протягивает руку и касается щеки... осторожно. медленно. до трепета под грудной клеткой, до мурашек вдоль позвоночника — и эта тишина погибшего на ночь города придаёт безобидному прикосновению такую интимность, что ненамеренно замирает дыхание. и кажется, мир тоже замирает. пока где-то далеко сигналит машина, а луна совершает свой путь по зодиакам; пока в одном из соседних домов гаснет свет, а вселенная сужается до его глаз, Минги размыкает губы и словно совсем перестает двигаться. слышен лишь лёгкий стук носков его обуви, когда он упирается в подлокотник лавочки, и шорох рубашки, когда он слегка приподнимается. проводит ладонью по щеке к затылку, слегка надавливает... до того осторожно, словно даёт выбор и легко примет отказ. дрожат колени, и Минги, возможно, это чувствует, потому что он вновь улыбается — искренний, — немножко привстает ещё больше... пальцами — по его макушке, по колким, но мягким волосам, слегка придерживая его голову. склониться... Минги сам ловит поцелуй, с волнением прищипывает губы и сдавленно выдыхает. поздними ночами ему бывает страшно. он ощущает себя чужим и ненужным — тем, чье имя никогда не называют, если о нем не напомнить. но здесь, в пустом парке, на деревянной лавочке под кронами деревьев Минги целует до боли под языком и лёгкого головокружения, вновь укладываясь на колени. порой ему так важно вспомнить, что он никогда не один... и что он всегда ценен в глазах одного человека из тысяч других.