Смертью пахнет

      У столовой был большой сад, где Саше очень нравилось гулять. Почти весь год в Крыму что-то цвело. Но летом здесь было приятнее всего: розы разных цветов пестрили среди зелёных кустов. Тропинка, по которой он ходил, была огорожена высокими, идеально выровненными лавровыми кустами. А от солнца его загораживали высокие ели. Обычно здесь выгуливали пациентов, но в последнее время тут гуляли только сотрудники лечебницы. Саша с детства восхищался этим садом, бегал за бабочками и тайно ото всех срывал листочки лаврового листа.       Даже смешно, что сад — самое яркое и впечатляющее место на территории лечебницы, которое он когда-то любил, теперь стало невыносимым. Из года в год флёр и мечты разрушались, теперь было абсолютно всё равно на ярко пахнущие розы, на бабочек. Идти по этой тропинке среди высоких лавровых кустов означало, что пора приступать к лечению пациентов.       Вот и сейчас обед кончился. Покашливая, Саша медленно шёл в сторону высокого здания. Здесь ему больше задерживаться нельзя было.       У входа сидела пожилая женщина. Она читала газету, а когда увидела Сашу, ласково улыбнулась.       — Александр Петрович, вкусное сегодня пюре было, правда?       — Очень хорошее.       — И котлеты отличные!       Саша устало хмыкнул и прошёл мимо. Про котлеты и пюре ему говорить не хотелось. Еда как еда. Для него это не более, чем средство для поддержания своего ослабшего здоровья. Иногда возникало ощущение, что и этого он может лишиться, если однажды уедет, например, в Москву. Поэтому Саша здесь своего рода заложник.       Для него теперь есть один выход: поступить как Чехов. Из Крыма поехать в Германию, в Баден-Баден, и там умереть. Разве нет в этом особого драматизма, тем более Чехова он любил. Но ощущать себя садом, от которого больше нет толку, ему не хотелось, поэтому он продолжал здесь работать.       Низкие потолки иногда пугали, казалось, что вот-вот и здание его сожрёт. Не было в мире ничего неприятнее, чем ощущение себя маленьким и немощным человеком.       По стенам были развешены картины, на чёрно-белых фотографиях были самые красивые места Крыма. Вот ялтинское побережье, а вот величественная Ай-Петри. А здесь Ливадийский дворец, который совсем недавно был отреставрирован советским правительством. Когда-то с отцом он посетил все эти места, но сейчас уже не мог вспомнить ничего.       Ливадия умерла вместе с отцом, теперь Саша не мог вспомнить даже то, как выглядел фасад дворца. И больше не было окрыляющего чувства того, что он ходит по тем дорогам, по которым когда-то ходили цари. Сейчас он затрудняется с тем, было ли там море или дворец находился посреди леса.       Господи, это похоже на медленную смерть. Близкие умирают, и ты остаёшься один. Всё забывается и теряет смысл. Саша даже книги уже не читает, просто потому, что нет тяги и желания.       Лифт отвёз его на пятый этаж, здесь по стенам развешаны такие же фотографии, только в некоторых рамках висят красивые пейзажи Крыма. Одна из пациенток оказалась очень талантливой художницей, врачам так понравились её картины, что они даже собрали деньги и купили ей краски и холсты. Теперь во многих палатах висят её картины.       К сожалению, у этой женщины метастазы по всем лёгким. Да и ходит она уже с трудом. Только рисовать не перестаёт.       У отца тоже был пациент с талантом к рисованию. Где-то в Ленинграде до сих пор хранится портрет отца в очках и белом халате.       Саша натянул улыбку и шагнул в палату номер 504.       — Татьяна, добрый день.       — Добрый день, Александр Петрович, — улыбнулась девушка, но глаза её были затуманены — так сказывалась болезнь.       Ещё совсем молодая и красивая была, когда приехала сюда. Сейчас уже без волос, но зато с той же улыбкой. У неё Эпендиома — опухоль центральной нервной системы. И многочисленные метастазы. Осталось ей не долго.       — Сегодня уже лучше?       — Мне легче, Александр Петрович. Хожу с трудом, но кошмаров уже меньше. Больше не видела того человека, про которого мы говорили.       — Отлично. Это хороший знак. Мошкара больше вас не кусает?       — Нет, с тех пор, как установили москитные сетки, ни одного укуса.       Девушка снова улыбнулась, и Сашу охватило сожаление, что она вскоре умрёт. Боже, зачем он здесь работает. Чтобы стать одним из таких? Чтобы стать полуживым телом, которое даже встать с кровати не может самостоятельно?       Как отец здесь работал? Неужели это того стоило?       — К вам заходила Мария?       — Нет, а что?       — Она хотела нарисовать ваш портрет, последнее время у неё быстро кончаются силы. Мария сказала, что хотела бы успеть нарисовать вас. Вы же наш спаситель, Александр Петрович.       От её улыбки у Саши свело ноги.       — Я вовсе не спас вас. Если бы я что-то мог, то...       — Вы спасли нас от тоски. Знаете, как тяжело болеть в Москве? Там нет таких прекрасных видов, и уж точно не так приятно получать букеты лаванды от глав врача.       — Здесь лаванда растёт, как сорняк... — слабо пробормотал Саша.       — Тем не менее мне она очень нравится. А Марии вы носите розы. Думаете, что розы тоже сорняк?       Ответить ей Саше было нечего. Больше оправданий поступкам у него не было. Конечно, он нарушал все возможные предписания. Но разве врачебные законы имели какой-то смысл, когда пациенты оживали, стоило им увидеть свежие цветы?       Саша не всем приносил цветы. Люди здесь любили разное. Помимо большого сада, здесь была библиотека. Часто Саша брал оттуда какое-нибудь занимательное чтиво из своего прошлого и давал пациентам почитать. Он не мог обсудить с ними сюжет или тайные смыслы, которые заложил в книгу автор. Многие книги он навсегда забыл.       Если бы у него когда-то спросили, о чём «Драма на охоте» Чехова, то Саша бы даже не смог вспомнить. Хотя это произведение в юности он очень любил. Сейчас помнит только конец, где значится фраза «Мне было тошно».       Нет, Саше не было тошно. Ему было тяжело. Изо дня в день нести на себе это бремя. Помнить, что Василий из 312 палаты не может сходить в туалет без крика. Наркотики уже не справляются, и боль проступает даже сквозь них. И знать про сотни таких же страдальцев было тяжело.       — Вы всё про всех знаете, Таня.       — Как хорошо, что вы наконец решили меня называть именно так. Я скучала по вашему ласковому произношению моего имени.       — Я рад, что вам приятно.       Девушка улыбнулась, но затем улыбка её побледнела. Саше стало жаль, он ведь знал, что она собирается сказать.       — Жаль, что я умираю, Александр Петрович. Так поцеловала вас и убежала бы.       — Зачем убегать, Таня?       Она смущённо улыбнулась.       — Потому что не умею целоваться.       — Всё впереди, Таня, — тихо сказал он заученную фразу, хотя уже давно понял, что ничего не впереди.       — Вы всегда так говорите, Александр Петрович, — грустно улыбнулась она.       — В Москве есть огромный институт, там разрабатывают лечение от вашей болезни. Не стоит забывать об этом. Да и по всему Советскому Союзу есть подобные институты.       — Но я умру, прежде чем что-то изобретут, Александр Петрович.       — Почему вы так решили?       — Вы же врач, лучше меня знаете мой случай.       Ответить Саше было нечего. Он действительно знал, что каждый день у Татьяны на счету. Ничего ей уже не помогает, но они всё равно оттягивают приём наркотических лекарств. Девушка хочет бороться до последнего.       — А я думал, что у вас есть цель поцеловать меня, Таня. И вы не намерены от неё отказываться, даже если потом придётся убежать.       Девушка засмеялась.       — Вам нравятся собаки?       — Больше люблю кошек.       — Знаю! Я часто вижу вас гладящим котов у входа. Вы их подкармливаете?       — Не я. Но я правда их очень люблю. А к чему вы это спрашивали?       — Я люблю собак и хотела, чтобы мы с вами после того, как поженимся, завели собачку. А может, десять! Чем больше, тем лучше.       Саша улыбнулся. Татьяна была такой яркой, что иногда у него слепило глаза, и из-за этого наворачивались слёзы.       — Кстати, есть пункт, по которому мы совсем не подходим друг другу!       — Какой же?       — Я считаю, что Чехов — это одна сплошная унылость, от которой лучше держаться подальше.       Саша удивлённо приподнял брови.       — Русским людям нельзя давать читать такое, иначе мы все сопьёмся в печали.       — Я... совсем не знаю, что ответить на это.       — Если захотите принести мне Чехова, то лучше приносите те книги, где есть ваши пометки.       — Всё мои книги в Ленинграде...       — Значит, не приносите мне Чехова вовсе. Не желаю больше читать это.       Она хитро улыбнулась и театрально фыркнула. Саша пожелал ей хорошего дня и ушёл.       Стало чуть легче всего на секунду, а потом в голове снова появилась сцена, как её мёртвое тело увозят, укрывая белой простыней. Хорошо, что родственники у неё есть, хотя бы будет кому вспомнить. А то один лишь Саша не сможет унести всё это на своих плечах. Дым из печи он ненавидит больше всего в этом месте.       И хорошо бы ему не привязываться к пациентам, хорошо бы абстрагироваться и воспринимать их как мешок с костями из кожи. Но нет же, нужно ему было проникаться каждым. Разве стоило это того?       Смотреть, как увозят из виду юношей, девушек, детей, старушек и дедушек каждый раз невыносимо. Беспомощность грызёт душу, а затем отрывает от неё по кускам. Иногда казалось, что от души уже ничего не осталось.       И то, что отец умер так рано, лишь подтверждает, что здесь одна только тяжесть. Саше лучше бежать, пока не поздно.       Лучше умереть в другом месте и стать частью пустынного берега моря, чем гнить в лечебнице среди таких же.

***

      Следующим утром сразу у нескольких пациентов обнаружили раны на шее. Саше пришлось писать в Москву, чтобы во все палаты установили москитные сетки.       — Весь четвертый этаж покусали. Не пойму, откуда такие жуки. Ни разу такого не было.       Саша сидел в столовой рядом со своим близким другом — Костей. Уралов был приглашённым врачом из Свердловска, и описывали его как дисциплинированного, квалифицированного и очень трудоспособного профессионала. Он был старше Саши на пару лет, но выглядел куда лучше.       — А какого рода укусы?       — Не глубокие, но вокруг кожа воспалённая. Я всегда думал, что так кусают только змеи. Но разве здесь есть они?       Костя пожал плечами.       — Чёрт его знает.       — Змеи не могут забраться только на четвёртый этаж и не тронуть хотя бы пару человек с первого.       — А с первого никто не жаловался?       — Никто.       — Странно, не правда ли?       Саша удивлённо на него посмотрел.       — Что именно?       — Никто из больных не мог покусать...       — Костя! Во-первых, на ночь запираются все палаты. Во-вторых, на четвёртом этаже нет пациентов, которые принимают обезболивающие лекарства.       — Но это странно...       — Татьяна с пятого этажа тоже недавно нашла несколько укусов на шее.       Уралов удивлённо охнул.       — Да? А на пятом этаже нет тех...       — Прекрати так говорить о них, — Саша раздражённо махнул рукой. — Нет там никого. Все те, кто принимает наркотические лекарства, содержатся на первом и втором этаже.       — Ясно, — задумчиво бросил Костя.       — И всё же я просил тебя не говорить так о больных.       Костя цокнул и раскинулся на стуле. Перед ними стояли грязные тарелки и черешня на подносе. Такие дни Саше очень нравились — уж очень он любил черешню.       — А как мне нужно о них говорить?       — Почтительно. Нельзя же так грубо и...       У них с Ураловым часто были разногласия по этому поводу, где ни один, ни другой не желал принимать правду друг друга.       — Саша, ты загубишь себя этим. И я не устану тебе об этом напоминать, потому что ты ещё здоров и имеешь шанс прожить дольше.       — То есть ты хочешь сказать, что таким неуважением огораживаешь себя от этого? Как глупо и мелочно, Костя, — цыкнул Саша.       — Мелочно? Твоя жизнь для тебя — это мелочь?       — Я в первую очередь врач! И мой долг — лечить больных.       — Но я что-то не слышал, чтобы в профессию врача входило то, что ты должен губить себя.       Саша скрестил руки на груди и нервно протёр потные ладони о рукава.       — Лучше бы ты разузнал, что за нашествие насекомых в этом году, а не гундел об одном и том же.       — Я лишь пытаюсь тебе донести, чтобы ты был холоднее к больным. Твоя работа — лечить их физически, а не морально. Для этой работы у нас есть квалифицированные психологи.       — Я делаю то, что бы хотел получить, если бы заболел, — голос предательски охрип, захотелось кашлять.       Косте знать не обязательно, что Саша уже чем-то болен. Простая весенняя аллергия превратилась в хронический кашель, а затем и в кровавую мокроту и периодически повышающуюся температуру тела.       Косте знать не нужно — Саша уверен.       — Но каждый раз видеть, как увозят тело того, к кому ты привязался, —это не слишком жестоко?       — Это моя работа.       Костя покачал головой и с сожалением произнёс:       — Это не твоя работа. Ты гениальный врач и профессионал своего дела, но развлекать пациентов не входит в твои обязанности.       Саша нахмурился.       — Я не развлекаю, я...       — Ты только себя мучаешь, Саш. Сюда едут, заведомо прощаясь с жизнью. А ты только себя рушишь.       — Я устал, Костя. Пойду обратно.       Саша уже было отошёл, как Костя схватил его за руку.       — Черешню ты так и не поел, а ведь ждёшь среды больше всего. Если не хочешь больше меня слушать, то я уйду, только съешь ягоды. И так бледный весь, даже Камалия тебя больше не веселит.       — Я возьму с собой.       — Нет, Саш. Поешь здесь, а то твоя черешня сгниёт раньше срока.       — Почему?       — Потому что от тебя уже цветы вянут. С таким мрачным лицом нельзя ходить по улице.       Саша был правда благодарен другу за то, что тот пытался его развеселить. Но в доводах Уралова не было никакого смысла.       — Хорошо, я поем. Тогда узнай у Камалии про укусы. И есть ли после них какие-то последствия.       — Узнаю.       Костя вытащил блокнот и записал в него просьбу Саши.       — До сих пор мучают проблемы с памятью? — заботливо спросил Саша, выплёвывая косточку.       — Ты же знаешь, что никаких проблем с памятью у меня нет. Просто если начинается беготня, то я точно всё забываю.       — Меня папа учил рисовать крестики на руке, но я всё равно забывал, что нужно сделать.       Костя хмыкнул.       — Моя классная руководительница тоже советовала этот способ.       — Не помогло?       — Ни разу.       С Костей здесь легче и теплее. С ним даже на море можно сходить искупаться, когда выдаётся минутка. Уралов очень закрытый человек, и Саша почти ничего о нём не знает. Но то, как он заботится о друге, отлично чувствуется. Хотя Романову эти нотации о том, что он себя разрушает, совсем не нужны.       Лучше бы Костя рассказал что-то хорошее. Например, о своём друге из Свердловска. Об Юре Татищеве Костя очень любил говорить. Причём это было похоже на восхищение, смешанное с любовью.       Чёрт его знает, что у них там. Но уж лучше слушать про Юру, чем про то, что Саше не стоит уделять такое внимание пациентам. Он и сам знает, что не нужно, но не может по-другому.       Косте легче, его жизнь не здесь. А Саша другого не знает, с детства он варился в этом: бегал по саду, общался с больными, которые вскоре умирали. Косте легче, ведь он может уехать в Свердловск к Юре, и ничего в его жизни не изменится.       А Саше было сложно. Ему хотелось жить, но и хотелось покоя. К сожалению, он не знал такого решения, чтобы все его желания сбылись.