Смертью пахнет

      К вечеру глав врача Александра Петровича вызвали в 312 палату. Василий слишком сильно разбушевался, он кричал на весь этаж. Двое мужчин держали его, а он старательно вырывался.       — Что здесь происходит? — Саша вбежал в палату, судорожно поправляя очки.       Костя стоял у разбитого окна и смотрел на то, как вокруг здания летают чайки. Москитная сетка была в крови, а на шее Василия были те же две ранки.       — Господи, — прошептал Саша, когда увидел это.       Костя ничего не говорил, лишь снова и снова возвращался взглядом к разодранной сетке в крови.       — Дьявол! — громко кричал Василий.       Действие наркотических лекарств, которые сдерживали адскую боль, уже не справлялись. Василию было даже больно встать, его ноги давно не ходили без чудовищной боли. Сейчас, когда его придерживали двое крепких мужчин, он успокоился, хотя и кричал то и дело про дьявола.       — Уложите его, — приказал Саша, а затем подозвал медсестру. — Принесите снотворное.       — Но ему только недавно вкололи лекарство, можно ли так скоро давать снотворное?       — Принесите снотворное.       — Риски очень большие, Александр Петрович.       Но Саша уже её не слушал. Он повернулся к Василию, который всего на время затих, и подошёл к нему. Зрачки Василия были слишком большими, его нервная система была настолько разрушена, что даже глаза уже не реагировали на свет.       — Это его кровь?       — Его, Александр Петрович. Но кроме ран на шее больше ничего нет.       Костя молчал, рассматривая рану. Всё это казалось настолько нелепым и непонятным, что просто вводило в ступор.       — Но как же?...       И прежде чем Саша успел договорить, Василий вырвался из мужских рук и бросился на него. С криком он вцепился в него, а затем прокусил палец врача. Саша только и мог, что чувствовать резкое биение сердца, шум в голове и боль. Мужчины резко подбежали, схватили Василия и потащили по коридору, даже не спросив у врача рекомендаций. Его вели в подвал, обычно для пациентов с такими случаями это становится концом.       Костя потащил Сашу к медсестре, чтобы она зашила рану. По дороге были слышны крики Василия и звуки рвоты. С округлёнными глазами Саша шёл вперёд, ведомый кричащим Костей. Вокруг бегали медсёстры, когда к нему подбежала одна из них, Уралов прикрикнул на неё, и она сразу же убежала в другую сторону.       Всё было как в тумане. И приступ неконтролируемого кашля напал на него совсем неожиданно.       — Саша, пойдём скорее!       Кровь брызнула изо рта, и всё внутри сжалось. Приступ кашля накрыл сильнее, чем прошлые разы. Саша почти задыхался. Глаза слезились, грудь сжималась.       — Саша, боже мой!       Костя хлопал по спине, полагая, что Саша просто подавился. Но это похлопывание тяжёлой рукой Уралова вызывало только ещё более сильные приступы.       Паника накатила, когда кашель не прекращался уже пару минут. Выкашлянная кровь капала на пол сквозь пальцы. Белый халат уже давно испачкался, а на лице появился мёртвенно бледный оттенок.       — Саша, что с тобой? — растерянно крикнул Костя.       В коридоре царил полнейший хаос. Кругом бегали сотрудники лечебницы, все пациенты разом будто сошли с ума. Из соседних палат доносились крики.       Но все изменилось в один момент. Стоило дорогим лакированным туфлям иностранного врача отбить шаги, как всё успокоилось. Со стороны кашляющего Саши появился Михаил и утянул того в пустую палату.       Костя почувствовал странное спокойствие и уверенность в том, что всё будет хорошо. Глядя на тонкие и изящные губы мужчины, он вдруг вспомнил Юру. Счастье и трепетная дрожь завладели всем его сознанием. Он забыл про Сашу, про больных, про дела. Юра улыбался ему, а Костя невольно отвечал ему тем же ему в ответ.       В больнице стало тихо и спокойно, а Уильям Темзенд испарился в воздухе.

***

      Пустые палаты лечебницы убирались каждый день на равне с теми, которые были заняты. Это было связано с тем, что неизвестно, как пройдёт сегодняшний день — вдруг в больницу неожиданно привезут нового больного.       Больной был в палате. Он жадно вдыхал воздух, ощущая, как изнутри горит горло. По щекам текли слёзы, а губы утыкались в белую рубашку. В том месте, где сейчас были глаза, по рубашке расплылось большое кровавое пятно. Саша медленно стекал вниз, но крепкие руки поддерживали его.       От того, кто держал его, пахло яблоками. А ещё он очень мягко держал Сашу, не позволяя сползать вниз.       «Костя?» — пронеслось в голове.       Нет, Костя был крупнее, его объятия ощущались по-другому. Он обнимал крепко, забирая почти весь воздух. А тот, кто обнимал Сашу сейчас, был мягким. Он держал Романова в руках, словно фарфоровую куклу.       В голове был туман. Ему словно вкололи опиум или что-нибудь посильнее, чтобы он даже думать о своём сумасшествии не мог. Сердце билось так быстро, будто после продолжительного бега. Успокоение Саша находил лишь в том, чтобы смотреть на пятно крови на белой рубашке и пытаться выровнять дыхание.       Тот, кто его обнимал, молчал. Саша не слышал биение его сердца, не слышал даже, как он дышит. В нём поднималась тревога. Вдруг он действительно сошёл с ума? Могло ли такое быть? Вполне. В этой лечебнице теряли душу не только больные, но и врачи.       Пару лет назад здесь умерла одна медсестра. Она была точной копией Саши — так же сильно сливалась воедино с больными. Её сердце не выдержало после того, как один из пациентов, к которому она довольно сильно привязалась, умер. Стоит сказать, что тот пациент уже долгое время не был собой. Его разумом завладели наркотические лекарства, лишающие не только боли, но и других чувств.       Умрёт ли он, как она? Или его лёгкие сделают это раньше?       — Александр, — послышался тихий мелодичный голос. Ещё днём он казался Саше солнечным, так приятно его было слушать. А сейчас в нём была мрачность и какая-то забота... — Вам лучше?       Нет, Саше не было лучше. Ему хуже с каждым днём. И даже не в болезни дело. Он, наверное, умирал изнутри. Эта болезнь, подобно той, о которой писал Достоевский, когда описывал больной город — Санкт-Петербург.       Саша тоже иссыхал. Его улицы разума давно пропахли мочой и другими отходами, которые люди выливать прямо на улицы в летнюю жару. В воздухе царил смрад: пот и дым от промышленных предприятий смешались воедино. На улицах не было цветов, там сидели умирающие люди, они просили помощи, но Саша ничего не мог сделать.       — Нет? — тихо переспросил голос.       Неужели мысли всё-таки вырвались наружу, и он признался? Какой стыд. Лучше бы это был Костя, а не...       Он поднял голову и увидел перед собой чистые голубые глаза, где только в некоторых местах у зрачка были красные оттенки.       Михаил.       Как жаль.       — Простите меня, — слабо прошептал Романов.       Прекрасные глаза расширились. Он увидел в них беспокойство, непонимание и даже какой-то страх.       — За что?       Можно было назвать любую причину, и Саша бы оказался прав. Потому что стыдно было за всё.       — За то, что испортил вам рубашку.       — Это совсем не важно! — воскликнул Михаил, но тут же смягчился.       Саша не отлипал от него, зная, что если станет полагаться на собственные ноги, то точно упадёт. Михаил не протестовал, наоборот, казалось, что ему очень хотелось утешить врача. Саша зажмурился, когда в его волосы неожиданно вплелись пальцы.       Его укололи успокоительным? Иначе он не мог объяснить это дурманящее чувство, которое одновременно успокаивало и возбуждало.       — Александр, — ласково, почти нежно спросил Михаил, — вы больны?       Саша сильнее зажмурился, отгоняя наваждение. Это сон, это просто очень приятный сон. Пожалуй, ему стоит чаще обращаться за опиумом, потому что это ощущение слишком ему нравилось.       — Откуда вы узнали?       — Ваша кровь...       Михаил замялся. Саша услышал, как он сглатывает.       — Неужели снова я кашлял с кровью? — туманно удивился он.       Да, снова. Его кровь была противной, мерзкой. Само её естество было искажено болезнью. У Михаила не выделяется слюна, когда он чувствует его кровь. Он не заламывает себе руки, лишь бы только не поддаться жажде. Инстинкты молчат, поэтому это верный знак, что кровь больна.       Он не видит, но скорбный взгляд, будто в нём Михаил узнаёт себя, проходит по Саше. Это глупо, правда глупо. Зачем он так смотрит?       — Вы так сильно кашляли, я решил, что у вас тяжёлая болезнь, раз вы не могли никак остановиться.       — А...       — Вам прокусили палец, я обмотал его, но боюсь, что сделал это неправильно. Вам стоит обратиться к кому-нибудь.       — Спасибо...       Но даже когда слова кончились, Михаил не собирался его отпускать. Они приросли друг к другу, вжались и почему-то не могли отойти ни на шаг.       — Простите, что так всё получилось.       Даже если это был сон, Саша на всякий случай извинился. Вдруг Михаил решит прийти ещё раз и осчастливить его.       — Ничего страшного. Я пришёл, потому что мы договаривались сходить к морю.       — Да, — слабо ответил он.       — Что с этим пациентом? Почему он укусил вас?       — Вы видели... — с сожалением произнёс Саша. — Мне очень жаль.       — Это не ваша вина, Александр.       — Моя. Я несу ответственность за всё в этой больнице. И то, что Василий сорвался, тоже моя вина.       — Он принимал особые лекарства?       — Да, — Саша качнул головой, и шея не выдержала. Он прислонился лбом к пятну крови на рубашке.       На секунду показалось, что Михаил хочет что-то сказать, — кадык его дрогнул. Но он быстро подавил это желание и снова принялся гладить Сашу по спине, чуть заходя на шею.       — Он уже довольно долго их принимает. Я думаю, Василий совсем скоро...       Михаил стал разминать ему шею. Саша медленно закрыл глаза, чувствуя, как от наслаждения зрачки закатываются.       — Ваш отец прибегал к таким мерам очень редко — когда всё было уже очень плохо. Даже я...       — Что?       — Он оттягивал время, чтобы не принимать подобные меры.       — Случай Василия... слишком тяжёлый.       — Смерть тянет до последнего, понимаю.       Саше стало холодно, несмотря на то, что в Крыму такое бывает редко. Возможно, этот холод родился изнутри, а не от погоды.       — Михаил, позвольте мне один вопрос, — тихо сказал он.       — Конечно.       — Вы бы решились здесь работать? Я имею в виду... — внезапное ощущение, что это явно не сон затмило любые вопросы. — Боже, можете не отвечать! Простите, я всё ещё не в своём уме.       Саша, словно обезумевший, замотал головой, сжался, а потом отстранился от Михаила. Не нужно было ничего ему говорить. Как так получилось, что он почти выдал себя? Рассказать переводчику иностранного врача о том, что в их лечебницы на самом деле не рай? Да это же путь на виселицу.       — Забудьте всё, что я сказал! — крикнул Саша.       И убежал. Как позорно иногда бывает убегать от людей, которые так искренне смотрят. И тем более от Михаила. Саша всего на миг ощутил с ним какую-то тонкую, почти невидимую связь. Ему хотелось поддаться ей на встречу, но... нельзя. Сашино место здесь, в лечебнице.       Ничего не должно меняться, ведь в этом есть какой-то драматизм. Это не решается так просто. Болезнь у него такая, что невозможно найти правильно лечение.       Саше просто легче умереть. И забыть всё.

***

      Размеренный издевательский смех британца выводил из себя. Один его взгляд будоражил чувство гнева, которое Миша старательно давил. Ему не стоило попадаться на глаза этому идиоту.       Но всё же лучше было отвлечься от того, что сегодня он увидел.       — Не понимаю, чего ты вообще ожидал. Заставил меня ехать в такую глушь ради чего?       — Твоё поместье в Уилтшире не развалится от пары недель отпуска. Тем более даже стенам нужно отдохнуть от тебя.       Только Уильям умел смотреть так: приподнятая бровь, взгляд исподлобья, но шея вытянута. Сколько цинизма и снобства в этом человеке? Точнее, вампире, если верить россказням Брэма Стокера и его коллег.       Не могли же Дракулу писать с этого черта? Хотя Мише бы очень хотелось, чтобы Уильям спал в деревянном гробу с землёй на дне. Возможно, однажды Темзенда съедят черви и он, наконец, закроет рот.       Но пока приходится терпеть надоедливое бурчание на английском.       — Лучше объясни мне, дорогой мой, ради чего я трачу своё драгоценное время?       Миша шутливо посмотрел на часы, а потом сказал:       — Позвольте узнать, Мистер Темзенд, во сколько ваша жизнь прекратится? Я запишу это время и буду его ждать.       Уильям цокнул. Было даже неловко проходить по набережной Ялты и ощущать на себе взгляды прохожих. Неужели британец так сильно выделяется? Конечно, Миша тоже бы удивился при первом взгляде. Руки Уильяма, казалось, уже давно приросли к заднице. Иначе он просто не может найти причину, почему Темзенд постоянно складывает руки за спиной.       — Пётр Алексеевич просил через время приехать и проследить, чтобы с его сыном всё было хорошо.       — Пётр Алексеевич не казался мне вменяемым. Может, помешанным. Но точно не адекватным.       Миша хмуро посмотрел на него.       — Не смей так о нём говорить. Он спас мне жизнь.       — То, чем он тебя наградил, нельзя назвать жизнью, — отмахнулся Уильям.       Сколько ему было лет? Триста? Четыреста? Если он такой долгожитель, то почему ведёт себя как ребёнок?       Миша молча уставился на море. Здесь оно всегда было особенным. Это не похоже на буйный Ла-Манш, который Уильям гордо называл Английским каналом. Чёрное море очень подходило этому месту, если учесть лечебницу, которая располагалась на его берегу.       — Этот Александр не выглядит как счастливый человек, — задумчиво сказал Уильям. Миша порой ненавидел его за то, как холодно и отстранённо он говорит о людях.       — Согласен. Честно говоря, я совсем не это ожидал увидеть по приезде.       — Вероятно, были какие-то особые запросы?       Миша закатил глаза.       — Не настолько убитый вид.       — Он ближе к смерти, чем мы. Даже если его кровь меня совсем не привлекает — от неё пахнет смертью.       — Предпочитаешь кровь девственниц и девственников?       — Предпочитаю тишину, — отозвался Уильям.       — Мне его кровь показалась больной. Возможно, он болен тем же, чем и я когда-то.       — Вряд-ли. У тебя была острая форма онкологии, а у него обычная чахотка.       — Но чахотку сейчас лечат. Да, с трудом, но лечат, — удивился Миша.       — Чего, по-твоему, больше всего хочет этот Александр? — вдруг спросил Уильям.       Брови его немного приподнялись, словно ему было почти безразлично, что сейчас ответит Миша. Но Московский знал Уильяма уже двадцать лет. Он успел прощупать его и узнать слабости. Да и Уильям оказался одиноким вампиром, которому явно не хватало друга.       Друзьями их сложно было назвать. Но Миша отчего-то чувствовал в себе силу убить за Уильяма Темзенда. Возможно, к этому подтолкнули его жизненные обстоятельства, которые случились двадцать лет назад.       — Жажды к жизни у него я не заметил. Он словно призрак. Даже очевидные странности его не волнуют, хотя я бы уже что-то заподозрил.       — Сегодня я с тобой согласен.       — А вчера?       — Вчера ты нёс бред.       — Я всего лишь говорил, что нам стоит сходить к морю и искупаться!       — Чем тебя не устраивал Сассекс? Там отличная вода.       — Тем, что там холодно.       Фыркнув, Миша отвернулся. С Уильямом всегда так, но это очевидный плюс в его характере. Он приносил в мрачность свет. Пусть даже с помощью своей железобетонной гордости.       — Я должен помочь Александру. Пётр меня просил позаботиться о нём.       — У тебя есть две недели, чтобы это сделать. На большее я не согласен.       Миша улыбнулся. Конечно, если он будет нужно, то Уильям останется здесь хоть на десять лет. Эта дружба была ему дороже Англии. Англия не могла поговорить, Англии нельзя было доверить тайны вековой жизни. А с Мишей можно делать всё, что угодно.       — Если тебе будет скучно, то я найду тебе какого-нибудь француза. Будет с кем обсудить историю.       Уильям закатил глаза. Похоже, они делали это почти одинаково.       — Тогда я съем твоего Александра.       Миша изобразил притворный ужас.       — Будь добр, не подавись.       И всё же здесь, в Ялте, было как в детстве. Это место с годами становилось только приятнее. Миша помнил дворцы, набережную, море, гальку. Все эти вещи он двадцать лет хранил в памяти, как самые дорогие воспоминания. Здесь он прожил всю свою юность.       Если бы не болезнь, то Миша мог бы остаться здесь надолго. Он бы видел, как взрослеет сын Петра, видел, как стареет сам. Ему было бы уже сорок лет. Конечно, по меркам Уильяма это ничтожный срок. Но люди к этому возрасту уже имеют достаточно.       Почему Александр был столь мрачен? Почему в его отцовских серых глазах не мелькала радость? Почему он дрожал, когда Миша его обнимал?       Что сломало сына его опекуна?       Уильям мог знать ответ на эти вопросы, только вот ему совсем не нравилось о них думать. Смерть для Уильяма была запретной темой. Пусть Темзенд не рассказывал о том, как сам оказался обращён, Миша мог догадаться, по какой причине Уильям выбрал путь вечной жизни.       Мистер Уильям Темзенд боялся смерти, даже перекинуться с ней взглядами ему было тяжело. Его каждый раз коробило от вида стариков, проявления болезней и последних минут жизни людей. Кого он видел вместо этих людей?       — Здесь приятнее, чем в Москве, — задумчиво сказал англичанин.       — Это моё любимое место.       — Тебе не стоит стараться вытащить сына Петра из всего этого, — тихо сказал Уильям. — Когда люди загоняют себя в подобные условия, об излечении уже не идёт речи.       — Ты считаешь, что я могу просто забыть об обещании? Пётр Алексеевич ничего больше не просил, только о том, чтобы я позаботился о его сыне.       — Пётр давно умер, — заметил Уильям.       Миша презирал его холодность. Он сам мог ответить так кому-нибудь, но нельзя было думать так о Петре, о человеке, который спас его, нашёл выход из страшной ситуации.       — Мне нужно узнать его ближе, потому что иначе ничего не выйдет.       Уильям недовольно цокнул.       — Ты никогда меня не слушаешь.       — И не стану слушать. — Миша сложил руки на груди и упрямо посмотрел на Уильяма.       — Хорошо. В любом случае, меня это не касается. Я буду дальше изучать кровь больных.       — Они уже что-то заподозрили, будь аккуратнее. Искусать весь четвёртый этаж — было самым глупым твоим решением.       — На нижних этажах те, кто принимают наркотические лекарства. Я не стану травиться, — фыркнул Уильям.       — Но что ты сделал с Василием? — улыбнулся Миша.       Уильям в привычной манере закатил глаза. Миша знал, что тот укусил Василия для пробы крови. Обычно Уильям предпочитает не делать такие опасные для своего здоровья вещи. Но в этот раз Василий его заинтересовал.       — Он чрезвычайно интересный больной.       — И какова его кровь на вкус?       — Не отвратительнее, чем твоя.       Миша притворно ужаснулся, а затем засмеялся.       — Если бы я знал, что ты однажды укусишь меня, то такого бы себе в кровь намешал.       — Не желаю больше с тобой говорить, — фыркнул Уильям. — Не ищи меня, я буду искать здорового человека. От крови больных меня уже тошнит.       — Не забудь принести мне тоже! — крикнул Миша удаляющемуся Уильяму вслед.       Уильям мог бы просто растворится в воздухе, но делать это посреди набережной, когда на них смотрят люди, было бы неправильно.       Помнится, когда Миша впервые его встретил, то ему было не до того, чтобы узнать поближе британского врача, о котором ему так долго говорил Пётр Алексеевич. Тогда он мучался от невероятной боли, раздирающей душу.       Кто бы мог подумать, что через время он станет почти другом этому одинокому вампиру, которого Пётр неизвестным способом нашёл. Уильям сколько угодно может прикрываться своим любопытством к изучению болезней, но Миша точно знал, что что-то Темзенд от него скрывает.