Смертью пахнет

      В кабинете Уильяма пахло чем-то очень сладким. Этот приторный запах совсем не подходил его холодной и расчётливой натуре, что уж говорить о том, что любой, кто вдохнул этот аромат, наверняка бы закашлялся. Слишком сладкий и почти удушающий, как сама смерть, запах проникал в лёгкие. Московский давно перестал удивляться этой странности Мистера Темзенда. Он помнил, что тот зажигает благовония всякий раз, когда на душе его становится паршиво. И только в такие моменты Уильям мог рассказать что-то из своего прошлого.       Миша часто слушал рассказы о Лондонском пожаре. Уильям умел рассказывать о том событии так, что в груди его становилось совсем тяжело. Он видел, как кричали о помощи люди, бегающие по улицам, он слышал их отчаяние мольбы о спасении. Но страшнее всего было видеть, как холодно и безразлично Уильям говорит о человеке, который приехал из Франции в ту самую пекарню, откуда начался пожар.       Уильям говорил, что он пах чем-то приторным, почти невыносимым для обоняния обычного человека. Но из всех слов, которые мог сказать скупой на какое-либо проявление человечности, он выбирал те, в которых была заложена неимоверная нежность и почти искренняя любовь, хотя и выглядел при этом отстранённо. Словно тот приторный аромат был приятнее всех запахов на свете, словно его Уильям мог бы вдыхать снова и снова.       Миша часто думал об этом проявлении души Мистера Темзенда. Он тратил дни и ночи после их разговоров, чтобы хоть отдалённо объяснить себе, что произошло в тот период истории не с Лондоном, а именно с молодым Уильямом. И заметив, что тот всякий раз где-то покупает сладкие благовония, зажигая их на протяжении всей ночи, так и вовсе уверился, что душа Темзенда действительно кроется в этих воспоминаниях.       Но сегодня ему не нужно было слушать про пожар, ему не хотелось даже влезать в душу Уильяма, которую он изучал уже столько лет. Сегодня он пришёл впервые не к другу, а к всемогущему.       — Он страдает, — с порога начал он.       Руки его подрагивали от эмоций. За столько лет разлуки с Петром он начал думать, что сердце его одеревенело, подобно сердцу Уильяма. Кровавая жажда сожрала последние остатки его души. Но… глядя в такие же серые глаза, как и двадцать лет назад, он вдруг ощутил прилив сил, прилив чего-то человеческого.       — Я хочу ему помочь.       Уильям его, казалось, не слышал. Он сидел у окна и смотрел на бескрайнее синее море, покуривая трубку и запивая это всё французским вином. Отчего-то Мистер Темзенд признавал только алкоголь, произведённый во Франции, в лучших винокурнях мира.       — Кому? — безучастно пробормотал Уильям.       Миша недовольно посмотрел на почти догоревшие благовония и на лежащие на столе ещё несколько догоревших палочек. Уильям мог предаваться своей тоске по прошлому ещё очень долго, ведь в чемодане его всегда находится то, что вдохновляет его продолжать — коробка с тысячами палочек благовоний и вино.       — Александру Петровичу. Я хочу помочь ему, — твёрдо сказал Миша.       Уильям медленно сделал затяжку, а затем выдохнул дым. Миша не был уверен, можно ли курить на территории лечебницы, но с их способностью наводить беспорядок он был уверен, что никакого наказания не последует. Тем более Саша после его слов точно не станет ругаться.       Вспомнив о доверчивом выражении лица Александра Петровича, о том, как он готов бросится в объятия любого, кто даст малейшую надежду на спасение, в душе всё похолодело.       — Ты хочешь, чтобы моя душа истрепалась окончательно? — медленно произнёс Уильям, словно в трансе. Море заставляло его не отводить взгляда от себя, словно о чём-то напоминая.       — Истрепалась? О чём ты говоришь?       Даже в таком положении, когда душа его была открыта, он не сдержался и закатил глаза.       — Я и так нарушил наказ того, кто меня спас. И теперь страдаю от болей за то, что спас тебя. Ты хочешь, чтобы моя голова болела ещё больше?       Миша замер. Впервые он слышал о чём-то таком. Уильям страдал? Из-за его спасения?       — О чём ты?...       Уильям снова сделал затяжку, на этот раз разворачиваясь лицом к Московскому. Море до сих пор было сзади него, напоминая о тёмно-синих глазах.       — Если тебе действительно хочется его спасти, то спаси его сам. Не втягивай меня в ещё большие страдания. Всему должен быть предел.       Миша глупо хлопал глазами, не понимая, о чём говорил Уильям.       — Ты говорил, что это пустяк…       Темзенд хмыкнул.       — Я так говорил этому Петру, чтобы он прекратил действовать на меня, стараясь разжалобить. И тебе, потому что было бы странно признать, что я мучаюсь от последствий нахождения моей крови в твоём теле.       — Но как…       — Разве ты не знал, что за всё приходится платить? Глупый мальчишка, ты даже этого не понял за свои годы. Живёшь так, будто ничто в мире не способно тебя заставить страдать, — он говорил резко, и каждое его слово было словно нож. Но при этом в зелёных затуманенных глазах не было гнева или раздражения, Уильяму было всё равно.       Миша, удивлённый таким странным поведением Уильяма, глупо моргал. Этот Мистер Темзенд ему был совсем незнаком. Он знал, что у того на душе не всё спокойно, но… отчего сейчас он говорил так, будто было что-то важнее, чем просто спасение человеческой жизни от страдания?       — За всё придётся платить своей душой, даже если внешне это будет незаметно, — тихо сказал Уильям, прижимая к себе руку, в которой держал трубку для курения. Этот жест сделал его настолько уставшим и разбитым, что невольно Мише захотелось его утешить.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь.       Уильям хмыкнул.       — Большего я от тебя и не ожидал.       Миша проигнорировал саркастическое замечание, зацепившись за другую фразу Уильяма.       — Ты говорил, что за всё нужно платить… Ты ведь имеешь ввиду, что тебе что-то пришлось отдать, когда ты спас меня от смерти. Верно?       Уильям стал ещё хуже выглядеть. Сколько ему было лет? Двести? Триста? Но сейчас он выглядел, как потерянный юноша, которому хотелось признаться, но в тоже время эта информация была тем, что могло бы разрушить его.       Отчего-то ему вспомнился Пётр, этот отчаянный человек, который мог заставить чувствовать всех подряд свои страдания, будто это их на самом деле касается. Проклятый врач добился того, чтобы Уильям совершил то, что поклялся не совершать. И всё из-за находчивости Петра Алексеевича. Конечно, хитрость тоже помогла ему, да и жестокость, которую он применил, чтобы одеревеневшее сердце Уильяма зашевелилось снова.       — Это не важно.       Миша нахмурился.       Уильям знал, что тот так просто не сдастся. Его раздражал этот юношеский темперамент, который нельзя было остановить здравым смыслом. Всё юноши такие, когда дело касается чувств.       Выдохнув, он снова сделал затяжку.       — Важно. Я собираюсь помочь Александру и мне нужно знать всё.       — Ты ему не поможешь, — жёстко ответил Уильям.       Московский недовольно посмотрел на него, а затем схватил бокал с вином и залпом осушил его. Вкус у Уильяма был изысканным, но странным. Это вино совсем не подходило под английские предпочтения, в Англии все пили другой алкоголь.       — Отчего же? Я помогу.       — Глупый, — покачал головой Темзенд. — Просто прими судьбу. Он умрёт, это не зависит от тебя. Такова жизнь.       Миша яростно замотал головой, совершенно несогласный. Сердце его по-прежнему держались на молодой крови, можно даже было сказать, что вместе с телом во времени застряла его юная душа.       — Он не должен умирать! Я пообещал, а он мне поверил! Я дал обещание! Слышишь?       Уильям устало откинулся в старом кресле. Когда-то и он был таким, только ни к чему хорошему это желание справедливости не привело.       — Но так решил Бог. Он должен умереть.       Московский открывал и закрывал рот, пока его голову не поразила мысль: он ведь тоже должен был умереть. Но сейчас стоит здесь живой и полный жизни. Смерть не добралась до него, а Бог создал таких существ, которые даруют жизнь даже самым отчаянным.       Саша тоже заслуживаю второго шанса. Он тоже заслуживаю жить спокойно, вдали от людей, которым он с рождения был что-то обязан. Ему, наверняка, хотелось путешествовать по миру, побывать в самых разных местах, попробовать самые необычные блюда.       Ему тоже этого хотелось! Он просто не мог позволить себе мечтать об этом, чтобы не осознавать, насколько жалко его нынешнее положении.       — Но я жив! И ты жив. Почему мы должны жить, а он должен умереть?       Действительно. Почему, Мистер Темзенд? Отчего Вы жертвуете собой, но не даёте жертвовать собой другим? Любовь — чудесное свойство всех молодых, не так ли? — сладкий голос с акцентом ударил, словно молния. Сердце заболело и он глубоко вдохнул, чувствуя, как проникает поддельный запах чего-то родного в лёгкие.       — Хорошо, — хрипло произнёс Темзенд. — Ты можешь его спасти. Я расскажу тебе всё, но только завтра.       Московский едва не подпрыгнул.       — Завтра? Отчего не сейчас?       — Ты слишком нестабилен в своих эмоциях. Потерпи, ведь смерть его не так близка.       — Но…       — Я проверил его кровь, он не так близко к смерти, как сам думает.       Вспомнив о том дне, когда в лечебнице случился переполох и пациент, которого Уильям укусил по ошибке вдруг вышел из себя и принялся безумствовать, Миша снова прожил тот момент, когда Александр ему признался. Пусть и совсем немного, рассказал крупицу информации, но это было первое, что зародило интерес к нему.       Уильям в ту ночь мучился от последствий лекарства, которое принимал пациент для усмирения своих болей. Мистеру Темзенду было плохо, он едва ли мог дышать от отравления той кровью. Но позже всё равно вернулся к тому пациенту, чтобы снова укусить и проверить качество крови Александра Петровича, которого укусил тот больной.       Мише тогда было всё равно, но сейчас вдруг вспомнил испуг Александра и ему непроизвольно захотелось защитить его.       — Не нужно больше такого. Хватит с тебя экспериментов.       Уильям хмыкнул.       — Ты ведь заботишься сейчас не о моём самочувствии, верно? Тебя волнует сын Петра?       Московский не стал отрицать, но и подтверждать тоже не собирался. Он не знал, что чувствует. Ему просто хотелось помочь сыну того, кто его спас.       — Я буду ждать.       — Я уверен, что ты прибежишь, — как это здесь говорят?— с петухами.       Миша замер, а затем рассмеялся. Закрывая за собой дверь, он увидел, как Уильям подходит к скрытой в шкафу сумке. В ней хранились все записи, которые Мистер Темзенд заставлял везде носить его. Вынув из сумки целую папку, Уильям сделал ещё одну затяжку и посмотрел на море.       Ничто не могло усмирить воспоминания, которые обрушивались на него всякий раз, стоило только вспомнить выразительные синие глаза того, кто жил почти век на этой земле.

***

      Он влетел в кабинет словно ветер, гонимый с одного конца Земли на другой. Щёки судорожно краснели, а по телу пробежала дрожь. Саша прикрывал рот, чтобы оттуда не вырвались неприличные ругательства или жалобные вздохи. От переизбытка чувств, он прислонился к двери, прикрывая глаза рукой.       Это было чем-то странным и невероятным.       Быть того не может! Он доверился тому, кого едва ли знает. Даже его хороший друг Костя никогда не слышал от Саши таких отчаянный слов. Даже ему он никогда не признавался в своей слабости перед судьбой.       Вспомнив честные и искренние глаза Михаила, ему тут же стало жарко. В кабинете будто кончился весь воздух, оставив за собой только жаркий пар. Всё внутри колотилось, а в голове снова и снова повторялись слова, на которые Саша не мог не повестить.       «Если вы хотите, то я помогу Вам».       «Если Вам больно, то я избавлю Вас от боли. Только доверьтесь мне, прошу».       И затем это жалкое, едва слышное и отчаянное:       «Я Вам верю».       Его снова окатило волной жара. Смущение сбивало с толку, хотелось немедленно стереть тот момент из памяти, чтобы больше не было стыдно за свою слабость.       Отчего он признался ему? Зачем открыл свою израненную душу тому, кого едва знал?       Саша, словно не мог выдержать давления стыда на плечи, сполз по двери на пол. Спрятав горящие от смущения уши за волосами, он уткнулся лбом в колени. В самом деле, что Михаил может ему предложить? Саша умирает, и этого уже не изменить. Его здоровье с каждым днём ухудшается, даже Михаил заметил, что его кровь отвратительна.       Саша не стоил таких слов. Он уже давно разрушил себя, пойдя против наставлений отца. И будет вынужден заплатить за свою ошибку.       Может быть, под конец жизни он будет биться головой о стену от боли. И даже тяжёлые наркотические препараты ему не помогут.       Тяжело выдохнув, он в очередной раз отругал себя за откровенность. Встав с места он прошёлся по кабинету, который раньше принадлежал его отцу. Со смерти Петра тут ничего не изменилось, только появилось ощущение, будто хозяин стал хуже. Цветы на подоконнике завяли, а краска на стенах начала трескаться и темнеть от влажности.       Саша удивлённо посмотрел на стол, где теперь лежала папка с бумагами. Он помнил, что перед уходом доделал все свои дела и стол был пустым. Совершенно ничего не подозревая, он решил, что это кто-то мог занести ему на рассмотрение. Открыв первую страницу, он почувствовал, как всё тело в один миг стало таким тяжёлым, что он не удержался на ногах и упал в кресло.       Почерк, который он так давно не видел, выделялся на страницах, заставляя подумать, что он сошёл с ума. Но нет, Саша по прежнему был здесь и был тем разбитым и потерянным человеком.       А в руках его были старые бумаги с прописными буквами, оставленные рукой Петра Алексеевича.       Прижав руку ко рту, Саша начал читать.       Я верю, что должен извиниться перед Вами, и не просто извиниться, а молиться Богу, чтобы с Вами всё было хорошо. Пожалуйста, не отвергайте мою последнюю волю.       Если Вы получили это письмо, то я счастлив, будь я на небесах или на земле. Нет ничего, что сделало бы меня таким счастливым, как спасение чужих жизней. И жизнь моего Миши — это то, за что я должен понести наказание перед Небесами. Но мне не жаль. Вы, должно быть, это отлично знаете.       Уильям, я не встречал кого-то, кто бы так хорошо понимал человеческие эмоции и манипуляции. Вы поняли меня с самого начала, как только я нашёл Вас. И я благодарен за то понимание, которое вы дали смертному мне.       Мне искренне жаль, что я был вынужден вплести Вас в это дело, но я ни о чём не сожалею, простите меня. Миша слишком дорог для меня, если бы на его месте был мой сын, то я бы сделал тоже самое.       Я прошу у Вас прощения за то, что мне пришлось давить на Вас с помощью того, чем Вы поделились со мной. Я говорил грязные и бесчестные вещи, упоминая человека, которым Вы когда-то дорожили. Мне действительно жаль. Но Миша… Вы должны были уже понять, что он — исключение из правил, ради него стоит пожертвовать всем. Редко я встречал тех, кто рождал бы свет там, где его почти нет. Вот и меня он спас своим появлением.       Вы верно заметили странность его поведения и то, насколько он бывает легкомысленным. Не судите его строго, у него не было детства. Мать умерла при родах, а отец остался, но, думаю, лучше бы и он тоже умер. Мальчик рос на берегу моря в Одессе, но от жаркого солнца не получал ничего, кроме страданий. Отец заставлял его работать с самого юного возраста, а если что-то шло не по его, то он тут же применял силу к мальчику.       Когда я говорил, что хочу, чтобы он жил, то Вы смеялись надо мной. Но в итоге Вы должны были заметить, как сильно он повлиял на Вашу жизнь. Стала ли Ваша мигрень слабеть? Стали ли образы того человека рассыпаться, как только Миша входил в комнату?       Я верю, что Вам стало лучше.       Простите мои несуразные мысли, я болен. Думаю, мне не долго осталось, поэтому я пишу Вам это письмо в надежде, что Вы меня простите, ибо совесть нещадно мучает меня.       Мальчик работал за двоих на работе, которую и группа людей не осилит. Позже его отец стал выпивать, разрушая и так неустойчивое самосознание Миши. Он стал мучиться от приступов паники и сильно пугался. Я знаю, что в то время он даже не смог сдерживаться и постоянно портил штаны, потому что приступы настроили его в самом разном состоянии. Он страшно боялся всего, поэтому недержание стало обыденностью.       В год когда я приезжал в Одессу, я встретил его отца. Тот был совсем плох, но даже в таком состоянии не забывал о своём сыне, который работает за них двоих. Не думайте, что он не забывал его из любви, отец отправлял мальчика работать в любую погоду, лишь бы были деньги на выпивку. К моему сожалению, в тот день я безразлично уехал, считая, что это вовсе не моё дело.       Через неделю моего пребывания в городе, я вновь увидел мальчика. На этот раз он сидел у двери и плакал. Сжимая голову руками, он отчаянно сдерживал всхлипы, штаны были испачканы мочой. Я, поборов удивление, опустился на колени перед ним и спросил:       — Почему ты плачешь?       Он мне ничего не ответил. Его лишь сильнее затрясло.       Я, припомня его отца, сказал, что знаком с ним. Но мальчику от этого стало только хуже, он отчаянно мотал головой, отказываясь пускать меня в узкую комнату, где они вдвоём помещались: отец на жёсткой кровати, мальчик — у двери на полу.       — Не ходите туда! — кричал он мне, пытаясь оттолкнуть меня.       Но я всё равно зашёл. Тогда меня поразила чудовищная мысль: если бы я неделю назад не ушёл, то смог бы уберечь Мишу от того, чтобы он смотрел, как его отец медленно разлагается.       Влажность в наших краях очень большая, поэтому мёртвое тело быстро начинает вонять. Смрад распространяется по всему помещению, а вид… Господи, что это был за ужас!       От природы пугливый Миша напугался ещё сильнее. Позже он признавался мне, что отец умер в тот же день, когда я его встретил. Всю неделю мальчишка думал, что он просто спит. А в тот день, когда я ворвался в их комнату, он решил разбудить отца.       Насекомые, Уильям, здесь ужасно жестоки. Всё тело было изъедено мошками, а щёки так сильно впали, что можно было видеть жёлтые зубы.       Я врач, но даже меня напугала такая картина, что уж говорить о ребёнке. В тот же день я увёз его в Ялту. Признаюсь, он упирался, и я использовал снотворное, чтобы увезти его. Бедный мой Миша плакал даже во сне.       Первое время он отказывался от еды, даже не говорил со мной, считая, что я как и его отец буду издеваться над ним. Но я был мягок, как и со всеми умирающими пациентами. В то время я не верил, что этот потерянный ребёнок сможет жить дальше.       Детская психика это что-то неведомое. Отчего дети забывают всё, что их ранит? Отчего они не помнят даже счастливых воспоминаний? Все эти вопросы мучали меня раньше, но сейчас я молился, чтобы измученный мозг Миши всё забыл.       И он действительно забыл Одессу, отца и лик смерти. Он стал обычным ребёнком! Ждал, когда я принесу ему конфет, когда в столовой будут ягоды. Он бегал к морю каждый день, чтобы собрать красивые камушки, а затем аккуратно положить их рядом со старым деревом. Он сидел на скамье под альбицией и болтал ногами, ожидая, когда я закончу говорить с коллегами.       Он вырос, но, кажется, на нём было какое-то проклятье, которое ни за что не позволит ему жить как обычному человеку. Мой бедный Миша заболел. Неизлечимо и я, к моему стыду, заметил это, когда делать уже было нечего.       Метастазы заполнили всё его тело, мгновенно превращая здорового юношу в старика. Я страдал тогда сильнее всего, не веря, что вот он… живой и счастливый, Миша стал таким жалким и слабым.       Я стал искать любой способ, чтобы спасти его. Когда я нашёл Вас, Уильям, я собирался ехать в Албанию, чтобы найти там алхимиков или ведьм, сейчас уже не вспомню. Я был готов поверить даже в это. Но появились Вы, словно Божье проведение.       Вы сказали мне тогда, что ничего не можете сделать. Но в тот же вечер, наполненный отчаянием, я увидел, как Вы мучает одного из моих пациентов. Кровь на Ваших губах была для меня яснее любого объяснения. И я стал искать любую информацию.       Господи, один лишь Бог знает, откуда я узнал про Лондонский пожар и про некоего Уильяма Темзенда, который работал в той пекарне за жалкие копейки. Та пекарня была местом, с которого всё началось. Пожар начался именно там, верно? Позже я узнал от Вас о неком Месье, к которому Вы питали сильные чувства. Вы признались мне, что ждёте его одного, что готовы пожертвовать частью своей души ради того, чтобы обратить его, родись он обычным человеком.       Но я разрушил Ваши планы, простите меня. Миша был слишком дорог мне, а тот Месье был дорог Вам. И между ними я выбрал Мишу, о чём никогда не пожалею. Извините.       Я обманул Вас, сказав, что ждать столько лет — бесполезное дело, не стоящее ничего. В самом деле, я верю, что он переродиться хотя бы ради Вашего спокойствия. Вы отдали часть себя за моего Мишу, не получив ничего взамен.       Я буду вечно Вам обязан за эту услугу, но всё же надеюсь, что я был прав, и Миша принёс в Вашу жизнь краски. Ведь он настоящий, а не просто образ из прошлого.       Будьте счастлив, Уильям.       Прощайте.       От ужаса он уронил бумаги на пол, заставив порыв холодного ветра разбросать по полу листы, исписанные отцом. Саша потрясённо смотрел куда-то в пустоту, не веря тому, что узнал.       Кто такой Миша? Был ли это тот человек, которому он доверился? И был ли он человеком вовсе?       Саша прижал руку ко рту, не смея закричать.