Боги уже здесь

341 год до основания Риара.

До падения Цидийской империи остается 5 лет.

Тело его жены лежало посреди круглого тронного зала, залитого солнечным светом. Отделенная от него голова была неподалеку, смотря прямо на него, и Эленон задрожал всем телом и замер на пороге зала. Ноги, отказавшись слушаться его, приросли к полу, и когда его нетерпеливо толкнули в спину, он едва не упал. — Агирра! Разве так должно обращаться с ним? Не дыша, Эленон перевел взгляд на говорившую. Цергиа, родная тетя убитой ей же Марцеи, сияла в этом слепящем солнечном свете, и чересчур широкая улыбка растягивала ее тонкие губы. Не ее кровь пятнами лежала на черных доспехах и гладиусе, не убранном в ножны. — Здравствуй, Эленон, — сказала она. Эленон сморгнул горячую влагу. Он не мог дышать. Императрица Цидии лежала мертвая и обезглавленная, а Цергиа улыбалась, и ее черные глаза безумно триумфально горели. Все это было неправильно. Цергиа подошла к нему, переступив через тело Марцеи. Эленон ощутил, как его отпустили, но не пошевелился с места. Он сделался мраморной статуей, неспособной на движение, на дыхание и на иные чувства, кроме зияющей пустоты. — Ты все так же прекрасен, как и пять лет назад, — сказала она. Теплая рука Цергии легла на его подбородок. Эленон не смотрел на нее, он смотрел на супругу, безнадежно, бесконечно мертвую, ее благородная кровь растекалась по мозаике каменного пола, она навсегда останется там, в стыках между разноцветными кусочками, складывающимися в рассказ об основании города. Его руки дрожали. Дрожали так сильно, что он не мог ни сжать их в кулаки, ни поднять их, ни пошевелить ими. Держа его за подбородок, Цергиа поцеловала его над бровью. Эленон качнулся назад, и от омерзения и ужаса все, что было внутри него, слиплось в ледяной каменный ком. — Боги не простят тебе этого, — услышал он свой шепот. — Не простят? — Цергиа сделала шаг вбок и приобняла его за талию, привлекая к себе. Каждое ее движение казалось ему бесконечно медленным, золоченое время текло загустевше, и непослушный воздух никак не тек ему в пылающую спертую грудь. Цергиа прижимала его к своим доспехам, нагретым на солнце, и Эленон ощущал это тепло сквозь одежду. — Взгляни на солнце, — прошептала Цергиа, ее губы касались его уха, и с трудом Эленон оторвал взгляд от Марцеи и обвел взглядом тронный зал. Он увидел, что людей здесь было совсем мало, судя по доспехам и оружию, все они были ближайшими сподвижницами Цергии. Были здесь не только цидиицы, а еще и сафы с их смуглой кожей, и суртиицы с той стороны Врат Этельхарда с их светлыми волосами, и даже одна крылатая варварка с одеждой, расшитой драконами. И слепящее восходящее солнце заглядывало прямо в тронный зал сквозь высокую колоннаду обширного балкона, словно сама Эрмела свидетельствовала все, что происходило здесь, и ревнивый своенравный Сантейн, и нежный домашний Риаз, — все они смотрели и одобрительно молчали. — Видишь? — спросила Цергиа, прижимаясь щекой к его виску и смотря на все это вместе с ним. — Боги уже здесь. Эленон ничего ей не ответил. Медленно он вновь посмотрел на Марцеу. Сколько же было крови. Цергиа вздохнула и взъерошила его кудрявые волосы, а потом отстранилась и сказала, обращаясь к кому-то: — Приведите ее щенков. Эленон вздрогнул и вскинул голову. Способность к движению разом вернулась к нему несмотря на холод, сковавший все тело. — Нет, — сказал он шепотом. Его с Марцеей дочерей привели тотчас же. Старшая, семилетняя и названная в честь матери, расплакалась сразу же, как ее ввели. Она смотрела на труп матери, и тряслась, хватаясь за держащую за ее волосы руку. Младшей, Атее, не было и двух, ее принесли на руках, небрежно держа под животом, и она заливисто рыдала. — Нет, — повторил Эленон, впервые смотря на Цергиу прямо. — Нет. Ты не сделаешь этого. Цергиа медленно перевела на него практически скучающий взгляд. Детские вопли нисколько не смущали ее. Старшая дочь надрывно звала его. Он боялся на нее смотреть. Эленон упал перед Цергией на колени, хватаясь за подол туники, выглядывающий из-под доспеха. — Нет, пожалуйста, нет, — зачастил он, задыхаясь. Сердце больно билось прямо о ребра, кололо, шпарило огнем. Не могли боги не простить такого, не могли! — Они просто дети! Цергиа погладила его по волосам. Эленон не мог больше на нее смотреть, его глаза слезились, надрывный вой его дочерей забирался ему под кожу, и всего было слишком-слишком-слишком много, невыносимо, пожалуйста, хватит… хватит! — Убейте их, — бросила Цергиа. — Нет! И крики оборвались. Эленон замер, зажмурив глаза, и тишина оглушила его, и сделала еще больнее, чем бесконечные крики, звеневшие теперь в ушах. — Я не стану убивать твоего сына, — сказала Цергиа мягко. — Унесите их. Эленон не поднимал головы. И не дышал тоже. Он вновь не мог шевелиться, вновь все его тело сковало, и только непроходящая дрожь сотрясала его, собираясь комом в животе. Они мертвы. Несколько часов назад его жена Марцеа обняла его и сказала, что не сдаст трон, а теперь она мертва. Его старшая дочь обнимала его за шею и шепотом признавалась ему на ухо, что ей страшно, а он говорил ей, что все будет хорошо, и теперь она мертва. Его младшая дочь мирно спала тогда. А теперь она мертва. Они мертвы. И трон сдан. И Цергиа теперь императрица. Цергиа, завистливая младшая сестра матери Марцеи, Цергиа, что еще пять лет назад пыталась прикоснуться к нему и в открытую насмехалась над наследницей. И трон теперь ее, и город, и вся империя, и каждый ее поданный, и Эленон — Эленон ее в первую очередь. Его пробрало рыданием, беспомощным и жалким. Цергиа взяла его за волосы и потянула куда-то. Эленон сначала воспротивился, но ее сильные руки вздернули его вверх, и он приподнялся на слабых ногах. Она подтащила его к одному из низких столиков — они стояли здесь по всему периметру зала, и уронила на него грудью. И когда Эленон услышал хор голосов, растянувших понимающее «ооо», услышал их усмешки, их подбадривания, до него дошло. И он нашел в себе силы, извернулся, пытаясь упереться Цергии в грудь, и закричал. — Нет. Нет! Она ударила его по лицу и уронила обратно. Резные края столика больно впивались в его живот, царапая кожу и разрывая легкую ткань его платья. Цергиа взяла его за волосы и подняла его голову, и он увидел, что тело Марцеи все еще здесь, и что ее голова вновь повернута к нему лицом. И ее глаза были открыты, и распахнут был рот, и она смотрела-смотрела-смотрела, не моргая, не могла больше моргать. И ему чудилось в этих глазах осуждение, а во рту ему чудились черви. — Смотри на нее, — прошептала Цергиа, яд капал ему прямо в ухо. Рука из волос исчезла, но легла на его горло и сдавила, пригвождая к месту, а другая рука, путаясь в ткани, пыталась добраться до его кожи между ног. — Смотри на нее, пока будешь кончать подо мной. Эленон задышал чаще, воздух из него вырывался с хрипами. Он чувствовал взгляды. Слышал смешки. Он был единственным здесь развлечением, и взглядов было слишком много, они оседали на его коже. Горло пережимало, его жгло желчью, грудь спирало, под кожей кололо иголками с ядом. Он не мог дышать, не мог смотреть. Он жмурил глаза, мотал головой, бился под сильными руками, пытаясь сбросить Цергиу с себя, но она жалась к нему крепко, больно, притискивала к себе руками, знавшими сотни сражений и мечей. И ее рука, наконец, справившись с его подолом, сжала его мягкий член, и его горячо обожгло омерзением, и у Эленона вырвался надсадный вскрик. Она мяла его, больно, быстро, его бедра лизало огнем. Она вот-вот возьмет его прямо над трупом его жены, заклеймит, о чем он слышал и читал лишь в легендах о прекрасных и несчастных коосунах, обративших на себя внимание богинь или могущественнейших цариц. Это не должно было происходить с ним. Его мертвая жена лежала на полу, его мертвых дочерей, убитых при нем, уже унесли. И Цергиа держала его, и он понимал, что его тело, его отвратительное гадкое слабое тело, отзывается ей. И от одной только мысли об этом его почти вырвало, он подавился воздухом, кашляя, совершенно выбившись из сил. Цергиа над ним тяжело дышала. Тяжело дышали все вокруг, и он все еще слышал смешки, слышал то, как женщины вокруг него переговариваются. Может, ему чудилось, но они говорили о том, что взяли бы его тоже, что он так красив, что его бы возжелала сама богиня. Рыдая, Эленон захлебывался в слезах и слюне, и, кажется, он то и дело кричал, переходя на жалобный надсадный вой. Цергиа сжимала его окрепший член, быстро и болезненно двигая рукой, и тем не менее это тяжелое гадкое ощущение удовольствия, которого он не желал, расползалось у него под кожей. Он не должен был так себя чувствовать. У него не должно было встать. Его мертвая жена смотрела на него с осуждением. Когда Эленон кончил, больше всего он желал умереть. Цергиа сразу же отстранилась от него, показывая всем собравшимся окропленную семенем руку. И все вокруг заполнилось одобрительными возгласами, смехом и поздравлениями. И Цергиа громко сказала: — Эленон! Не успел ты овдоветь, а уже выходишь под новую жену! Эленон закрыл пылающее лицо ладонью. Рыданий было столько, что лилось через край. Он ощущал себя грязным. Он никогда в жизни не был грязнее. На внутренней стороне его бедер остывали разводы свидетельства его позора и унижения. Он сполз на пол, сжимаясь там и мотая головой, цепляясь за свои локти и плечи, не зная теперь, что с собой делать. Цергиа дернула его за плечо, вынудив его слегка повернуться, и вытерла руку о его лицо. Эленон зажмурился, не дыша, плотно сомкнул губы. Горло сжало таким спазмом, что он подавился опять, и закашлялся, чувствуя на языке горечь. Его семя липко холодило его лицо. — Он мой муж теперь, — сказала Цергиа, — кто его тронет, та лишится руки.