Палач из Лилля

Вечерело. В камине тихо потрескивали дрова, отбрасывая на стены причудливые тени. Шарлотта, устроившись в кресле у очага, читала вслух старинный роман, который нашла на полке в гостиной. Мари, как всегда, была занята рукоделием – она вязала теплые чулки на зиму. — «О, моя прекрасная дама, – продекламировала Шарлотта с театральной интонацией, – ваша красота ослепляет меня, как солнце в зените! Я готов бросить к вашим ногам весь мир…» — Ох, эти мужчины! – улыбнулась Мари, качая головой. – Вечно они так говорят! А сами… Она не договорила, но Шарлотта поняла ее мысль. — А ты замечала, Шарлотта, как сегодня на тебя смотрели на рынке? — хитро прищурилась Мари, откладывая вязание на колени. – Такие все статные, завидные женихи! Один другого лучше! Шарлотта невольно покраснела, вспоминая пылкие взгляды, которыми ее одаривали молодые горожане. Ей было неприятно это внимание, оно будило в ней какие-то непонятные, тревожные чувства. — Ну что вы, Мари! – пробормотала она, опуская глаза. – Это все пустое… — Пустое-пустое, — проворчала старушка, но в голосе ее звучала явная неуверенность. – А может, нам стоит присмотреться к кому-нибудь? Раз уж ты теперь совсем одна… без родных, без близких… Шарлотта побледнела и резко отложила книгу на стол. Сердце ее болезненно сжалось при словах Мари. — Нет-нет, что вы! — поспешно выпалила она, боясь, что старушка прочтет ее мысли. – Это точно не для меня! Мне… мне никто не нужен. — Ну как же так? — не унималась Мари. – Ты еще так молода… красива… Неужели никто и никогда не был влюблен в тебя? А этот сапфир… такой красивый… тебе его подарил кто-то очень дорогой? От ее слов лицо Шарлотты стало еще бледнее. Она инстинктивно сжала руку в кулак, пряча кольцо с сапфиром в ладони. Да, этот камень был для нее очень дорог. Он напоминал ей о том, что она потеряла, о том, к чему у нее больше никогда не будет возврата. И о том ужасном секрете, который ей приходилось скрывать от всего мира. — Это… просто камень, — прошептала она, избегая взгляда Мари. – Не имеет никакого значения… Шарлотта встала и подошла к окну, отвернувшись от старушки. Ей нужно было остаться одной, чтобы привести в порядок свои мысли и чувства. «Любой из них… даже самый последний нищий, — с горечью подумала она, глядя на мерцающие в дали огни города, — узнав правду, с отвращением отвернулся бы от меня…». Время, словно мягкая лапа кота, стирало острые грани прошлого, наполняя дни Шарлотты спокойствием и тихой радостью. Осень вступила в свои права, раскрасив деревья в багряные и золотые тона, и жизнь в маленьком городке потекла своим привычным чередом. Шарлотта неузнаваемо изменилась. Румянец вернулся на ее щеки, глаза блестели живым блеском, а ее смех, который теперь часто звучал в доме палача, казалось, разгонял мрак и уныние. Горожане, поначалу с опаской поглядывавшие на новую жительницу, теперь души в ней не чаяли. Они приветствовали ее на улицах, угощали сладостями, а старушки даже начали присматривать ей женихов из числа местных парней. Странному преображению подвергся и сам Матье Легран. Раньше его обходили стороной, видя в нем всего лишь сурового исполнителя чужой воли, человека, связанного с миром смерти и насилия. Теперь же к нему относились с уважением и даже некоторой благодарностью. Ведь он, палач, не побоялся взять под свою опеку сироту, окружив ее заботой и теплом. Однажды вечером, когда Матье возвращался домой с работы, его остановил на улице молодой человек в богатом костюме. Это был сын местного купца, известный своей красотой и разгульным нравом. — Добрый вечер, мастер Легран, – с приторной улыбкой произнес он, приподнимая шляпу. – Не уделите ли вы мне минуту? Матье недоверчиво посмотрел на него. Он никогда не был в дружбе с подобной публикой, да и разговаривать с кем-либо, кроме Мари и Шарлотты, ему приходилось крайне редко. — О чем вы хотели поговорить? – спросил он, хмуря брови. — Видите ли, — продолжал юноша, не обращая внимания на его тон, — я слышал, что у вас в доме живет…  очаровательная племянница. Матье напрягся. Он сразу понял, к чему клонит этот разговор. — И что же? – холодно спросил он. — Я был бы рад… познакомиться с ней поближе, — юноша многозначительно улыбнулся. – У нас в городе не так много красивых девушек… А ваша племянница…  она прелестна! — Это невозможно, — отрезал Матье, сжимая кулаки. — Но почему же? — разочарованно протянул юноша. – Я бы мог… — Это не подлежит обсуждению! – рявкнул Матье и, резко развернувшись, зашагал прочь. Он еще долго слышал за спиной возмущенные выкрики оскорбленного денди, но не обращал на них внимания. Матье и сам не знал, как объяснить этому молодому дураку, что Шарлотта не для него. Что ее прошлое, ее тайна – это не то, с чем можно так легко и беспечно играть. Что он никогда не допустит, чтобы с ней обошлись так же, как обошлись… тогда. Вечером, когда Мари удалилась на кухню, Матье, собравшись с духом, решил поговорить с Шарлоттой. — Тебе… нужно быть осторожнее, — начал он, с трудом подбирая слова. — С мужчинами. В городе… много кто на тебя заглядывается. Шарлотта удивленно приподняла брови. — И что с того? – спросила она, прямо глядя ему в глаза. Матье замялся. Ему было неловко говорить об этом, но он считал своим долгом предупредить ее. — Найдется такой… дурак влюбленный, — продолжил он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Который… наобещает с три короба. А потом… узнает про… — И поступит со мной так же, как граф де Ла Фер? – перебила его Шарлотта. В ее голосе не было ни страха, ни упрека – лишь холодная ирония. Матье молчал, пораженный ее проницательностью. — Не тревожьтесь, месье, – продолжила Шарлотта, поднявшись с места и подойдя к окну. – Они все… ничто по сравнению с ним. Матье удивленно посмотрел на нее. Неужели она до сих пор... — Как вы думаете, – спросила Шарлотта, не оборачиваясь. – Возможно ли такое, что он… пожалел? Матье хмыкнул. — Глупая, — только и сказал он. – Не дождешься. Шарлотта долго не могла уснуть в ту ночь. Слова Матье, словно камешки, брошенные в тихую воду, нарушили хрупкое спокойствие, которое она так тщательно в себе выстраивала последние месяцы. Она подтянула одеяло к подбородку, пытаясь согреться. В комнате было холодно и неуютно, словно сама осень проникла сюда вместе с запахом сырой листвы. Шарлотта закрыла глаза, но сон не шел. В голове роились беспокойные мысли. Матье Легран… палач… человек, который разрушил ее жизнь. Шарлотта помнила тот день, как сейчас. Его холодный, пронзительный взгляд… грубые, сильные руки, касающиеся ее шеи… Она чудом избежала смерти, но разве то, что происходило с ней сейчас, было похоже на жизнь? Вечное бегство, страх, необходимость скрывать свое прошлое… Она стала тенью, призраком, обреченным на вечное одиночество. И все же… палач оставил ее в живых. Более того, он приютил ее в своем доме, доверив заботам Мари. Почему? Шарлотта никак не могла понять мотивов этого человека. Она знала, что он ненавидел ее. Ненавидел за смерть брата, за разрушенную жизнь… И все же, в его поведении порой проскальзывало что-то похожее на… заботу? Участие? Шарлотта поежилась. Нет, наверное, ей просто показалось. Матье Легран – палач. Он не может испытывать к ней ничего, кроме презрения и отвращения. Как и все остальные мужчины. Она горько усмехнулась. Какой в этом был смысл? Какая разница, что они чувствуют? Она все равно не может позволить себе ни любви, ни привязанности. Не после того, что случилось. Единственный мужчина, которого она действительно желала… которого любила… отверг ее, как только узнал правду. Граф де Ла Фер… Его имя отзывалось в ее сердце тупой, ноющей болью. Шарлотта перевернулась на другой бок, поджимая колени к груди. Нет, она должна забыть о нем. Забыть о прошлом. Ее жизнь теперь здесь, в этом мрачном доме, рядом с молчаливым, мрачным человеком, чье ремесло – смерть. И рядом с дорогой Мари, которая стала для нее настоящей семьей. Единственной радостью в ее нищенском существовании. Солнце уже давно поднялось над горизонтом, заливая небо нежными розовыми красками. Матье Легран ушел еще на рассвете, оставив после себя запах дымка и недопитый чай на кухонном столе. Мари, напевая себе под нос старинную песенку, колдовала у плиты, готовя на завтрак любимые Шарлоттой блинчики с малиновым вареньем. «Какое счастье, что эта девочка появилась в нашем доме, – думала она, ловко переворачивая блин на сковороде. – Матье, конечно, никогда в этом не признается, но я-то вижу, как он к ней привязался. Она словно лучик света в этом мрачном доме... И так похожа на Жан-Поля в детстве… такая же светлая и радостная…» Мари взяла в руки поднос с завтраком и направилась наверх, в комнату Шарлотты. Она тихонько постучала в дверь, но, не услышав ответа, осторожно приоткрыла ее. Девушка спала, раскинувшись на кровати в непринужденной позе. Одна рука ее свесилась с постели, а ночная рубашка слегка спустилась, оголяя плечо. Мари улыбнулась, собираясь уже разбудить ее, но вдруг замерла на месте. На бледной коже Шарлотты виднелось небольшое клеймо – лилия, выжженная раскаленным железом. Мир вокруг Мари померк и закачался. Она с трудом подавила в себе желание закричать. Лилия… метка палача… и знак той самой женщины, что разрушила жизнь ее любимого Жоржа. Шарлотта проснулась от ее тяжелого взгляда и, увидев ужас на лице старушки, инстинктивно потянула одеяло к подбородку. Но было уже поздно. Мари все видела. — Я… я все объясню… – пролепетала она, чувствуя, как ее охватывает дрожь. Мари молчала, она словно окаменела. Ей не нужны были объяснения. Она все поняла. Эта девочка… эта ангельская внешность… все это было лишь маской. Маской той, чью душу давно пожрал дьявол. И Матье знал! Знал и все равно привел ее в дом… У Мари подкосились ноги. Она отступила к двери, не в силах оторвать взгляда от Шарлотты, которая в один миг из дорогого гостя превратилась в исчадие ада. Она хотела была что-то сказать, но горло ее сдавило спазмом. Развернувшись, она бросилась прочь, к выходу. — Мари! – вскрикнула Шарлотта, пытаясь встать с кровати, но упав на колени, она успела ухватиться за подол платья Мари, прежде чем та выбежала из комнаты. - Не уходите! Прошу вас! Не бросайте меня! Я все та же Шарлотта! Но Мари, не отвечая, лишь высвободила подол из ее рук и быстро зашагала прочь. Дверь с грохотом захлопнулась, оставив Шарлотту наедине с ее горем и отчаянием. Комната вокруг словно потеряла цвет и звук. Тишина давила на нее с неимоверной силой, усиливая ощущение безысходности. Сумерки уже опустились на город, когда Матье Легран вернулся домой. Он открыл дверь и замер на пороге, удивленный непривычной тишиной. Обычно в это время Мари уже накрывала на стол, а из комнаты Шарлотты доносились звуки чтения или тихий смех. Но сегодня дом встретил его зловещей тишиной. — Мари? Шарлотта? – позвал он, вешая плащ на крючок у двери. Ответа не последовало. Лишь с чердака донесся чей-то шорох, словно там пробежала крыса. Матье нахмурился. Что-то было не так. Он прошел на кухню – пусто. Стол не накрыт, в камине еле тлели угли. Матье почувствовал, как холодная волна нехорошего предчувствия пробежала по его спине. Он поднялся наверх, к комнате Шарлотты, и уже собирался постучать, как услышал доносившиеся из-за двери рыдания. Тихие, глухие, словно кто-то разрывал его сердце на мелкие части. Матье резко открыл дверь и замер на пороге. Шарлотта лежала на кровати, свернувшись калачиком, и безутешно рыдала Ее тело сотрясалось от рыданий, волосы рассыпались по подушке, а лицо было залито слезами. — Шарлотта! – Матье подскочил к ней, в голосе его звучала непривычная тревога. – Что случилось? Тебе плохо? Девушка резко села на кровати и посмотрела на него заплаканными глазами. — Она… она ушла, – прошептала она, и голос ее сорвался на хрип. — Кто ушла? О чем ты говоришь? – не понимал Матье. — Мари, – Шарлотта всхлипнула. – Она… она узнала. И ушла… Сказала, что не хочет меня больше видеть… Матье почувствовал, как сердце его пропустило удар. Он все понял. Мари случайно узнала про клеймо. Случилось то, чего он так боялся. — Она… она сказала, что я… чудовище, – Шарлотта вновь разрыдалась. Матье присел на край кровати и неуклюже обнял ее за плечи. Он не знал, как ее успокоить. Слова застряли в горле, словно он вдруг разучился говорить. — Это все из-за Вас! – сквозь слезы проговорила Шарлотта, отстраняясь от него. – Из-за этого проклятого клейма! Вы сами обрекли меня на это! Граф… теперь Мари… все отворачиваются от меня… Ненавижу Вас! Матье молчал, чувствуя, как его душу разъедает вина. Он и сам не знал, что сказать. Он не ожидал, что Мари поступит так жестоко. Ведь Шарлотта не сделала ей ничего плохого… — Все будет хорошо, – тихо проговорил он, прижимая ее к себе. – Я поговорю с Мари… она вернется. Все наладится… Выйдя из дома, Матье глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Слова Шарлотты жгли его, словно раскаленное железо: «Ненавижу Вас!». Он сам навлек на нее эту ненависть, сам толкнул в объятия отчаяния. Дом Мари показался Матье чужим и неприветливым в свете заходящего солнца. Он шел, тяжело ступая по мостовой, и с каждым шагом вина и стыд сдавливали горло все сильнее. Какой же он глупец! Мстил, мстил, а в итоге сам загнал себя в ловушку собственных чувств. Хотел увидеть страдания  этой девушки,  но  ее боль  отражалась  теперь  в его душе  нестерпимым  уколом Он вспомнил их первую встречу в доме графа. Шарлотта смеялась и ее глаза, теперь наполненные тревогой и скрытой печалью, сияли живым блеском. Она казалась счастливой, любимой, неприкасаемой в своем золотом гнезде. И лишь позже, когда он сорвал с нее маску благополучия, то увидел в ней не демона во плоти, не коварную совратительницу, а всего лишь напуганного запутавшегося ребенка, которого он собственноручно толкнул в бездну отчаяния. "Даже Мари, добрая Мари, не смогла устоять перед силой клейма, перед ядом чужих пересудов", - с горечью думал он. – "Что уж говорить об остальных?" Он постучал в дверь, ожидая ответа с томительным нетерпением. Дверь отворилась, и на пороге появилась Мари, сжав губы и сложив руки на груди. Её взгляд, обычно добрый и участливый, сейчас был холодным и отчужденным. — Ты зачем явился? – спросила она, и в ее голосе послышалась горечь. Матье молча переступил порог и опустил голову. — Мари, прости меня, — прохрипел он, не поднимая глаз. — Я знаю, что поступил глупо, скрывая от тебя правду. — Правду? – старушка горько усмехнулась. – Ты скрыл от меня, что притащил в дом ту самую дьяволицу, которая погубила нашего Жоржа! Как ты мог?! — Я... я не хотел, чтобы ты ее осуждала, — пробормотал Матье. — Осуждала?! – Мари всплеснула руками. – Да она заслуживает самого страшного наказания! И ты, ты, палач, должен был это понимать! — Я наказал ее, Мари, — тихо сказал Матье, и в его голосе послышалась боль. — Наказал так, как не смог бы ни один палач в мире. Я раскрыл ее секрет графу. — И что? – старушка с вызовом посмотрела на него. – Разве это искупит вину этой женщины?! Разве это вернёт нам Жоржа?! — Граф... Он попросил меня убить ее, — Матье сделал над собой усилие, чтобы произнести эти слова. — Сказал, что сам бы это сделал, но не хочет марать руки. Мари замерла, словно пораженная громом. Она знала графа как человека жестокого, но чтобы настолько... — И ты… ты согласился? – с трудом прошептала она. Матье кивнул. — Я повесил ее, Мари, — голос дрожал. — Как обычную преступницу. Но... Он замолчал, вспоминая тот момент, когда уже собрался бросить бездыханное тело в заранее приготовленную могилу. — Она ожила, Мари, — прохрипел он. — Открыла глаза и посмотрела на меня. Как будто ничего не было. Словно это я был мертв, а не она. Мари побледнела. — Это... это невозможно, — прошептала она. — Но это так, Мари! Я не знаю, как это объяснить, но она была жива! И тогда я понял... Понял, что не могу ее убить. Что Бог дал ей второй шанс. И мне показалось, что я должен дать ей этот шанс. Он схватил руку Мари, в его глазах блестели слезы. — Мари, прошу тебя, вернись к ней! Ей сейчас так плохо! Ты не представляешь, какой это удар — когда от тебя все отворачиваются. Когда весь мир считает тебя чудовищем. Ей нужна хоть капля добра, Мари! Хоть капля тепла! Мари высвободила руку. Ее лицо было бледным и строгим. — Это не Бог вернул ее к жизни, Матье, — медленно проговорила она. — Это проделки дьявола! Он играет с тобой, Матье! Играет твоими чувствами, твоей виной! Не дай ему себя одурачить! — Мари, о чем ты говоришь?! — Матье с отчаянием смотрел на старушку. — Прогони ее, Матье! Слышишь?! — голос Мари дрожал от гнева. — Немедленно прогони эту ведьму из своего дома! Иначе она погубит и тебя, как погубила Жоржа! — Мари, умоляю, не делай этого! – Матье встал перед старушкой на колени. – Не оставляй ее одну! Пожалей ее! Хоть немного притворись, что она тебе не безразлична! Мари  отшатнулась,  словно он ударил ее. Ее лицо было искажено отвращением, а в глазах плескалось презрение. — Притворяться? – выплюнула она. — Ты хочешь, чтобы я лгала ей в лицо? Чтобы обнимала и утешала ту, которая сломала жизнь нашему Жоржу?! С ума сошел! Защищаешь эту… эту… Да ты же сам говорил, что она дьявол во плоти! — Я… я ошибался! — сбивчиво проговорил Матье, сжимая и разжимая кулаки. — Она просто ребенок, Мари! Испуганный, одинокий ребенок! — Ребенок? — старушка издала короткий смешок, полный горечи. — Не смеши меня, Матье! Этот ребенок уже не одного мужчину сгубил! Неужели ты, видавший столько зла, не видишь, как ловко она тобой манипулирует? — Манипулирует? – Матье отшатнулся, как от пощечины. — Да что ты такое говоришь, Мари? Ты же знаешь меня! — Знаю? — старушка с вызовом посмотрела на него. — А не ты ли притащил в дом эту грешницу? Не ты ли защищаешь ее, как свою собственную дочь? — Я… — Матье запнулся, не находя слов. Слова Мари больно ранили его, обнажая правду, которую он так старательно пытался от себя скрыть. — Очнись, Матье! — Мари понизила голос, перейдя на шепот. — Неужели ты не видишь, что эта девчонка уже вскружила тебе голову? Матье вспыхнул от гнева. — Да как ты смеешь?! – прорычал он. — Тебе, Мари, всех людей подозревать в гадостях! Думаешь, я хочу воспользоваться бедой и красотой этой несчастной девчонки?! — А разве не так? — голос Мари дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Зачем ты помог ей? Зачем притащил в дом? Что с тобой, Матье? — Ты… ты просто старая, злобная карга! — выкрикнул он, не узнавая себя. — Ненавидишь ее ни за что! Как и все! Матье развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. — Она уже опутала тебя своими сетями, Матье, — послышался ему вслед тихий голос Мари. — Боюсь, тебе уже не помочь… Матье, не оборачиваясь, быстрым шагом направился прочь. Сердце его разрывалось от боли и обиды. Он так надеялся на понимание Мари, на ее доброту, но получил лишь обвинения и презрение. "Она права", — с горечью подумал он. — "Я и сам уже не понимаю, что творю. Но не могу я бросить Шарлотту. Не могу..." Матье шел домой, не разбирая дороги. Ноги будто налились свинцом, а в голове царил хаос. Мари отказалась помочь. Отказалась даже выслушать. Ненависть к Шарлотте оказалась сильнее разума, сильнее летней дружбы. “И что теперь?” — с отчаянием подумал он. — “Как мне теперь быть? Как помочь ей?” Он представил лицо Шарлотты, когда он войдет в дом. Ее глаза, полные надежды и тревоги. На мгновение ему показалось, что он видит в них искорку радости — наивной, детской радости от того, что он вернулся. Вернулся не один. Сердце Матье сжалось от боли. Он не мог обмануть ее ожидания. Не мог снова причинить ей боль. — Мари больше не придет, — сказал он, едва переступив порог. Шарлотта сидела у окна, обхватив колени руками. Услышав его слова, она медленно повернулась, и Матье увидел на ее лице то самое выражение, которое так боялся увидеть — тихую, безнадежную печаль. — Я знала, — прошептала она, опустив глаза. — Я знала, что так будет… — Шарлотта… — Матье присел рядом с ней, не зная, что еще сказать. — И так будет с каждым, да? — спросила она, не смотря на него. — Как только они узнают… Матье молчал, не в силах произнести ни слова. Шарлотта была права. Клеймо — это проклятие, которое будет преследовать ее всю жизнь. Навечно отделяя от мира, от любви, от счастья. — Да, — хрипло проговорил он наконец. — Ты должна быть осторожна. Никто… никто не должен знать твоего секрета. Шарлотта вздрогнула, словно от удара. Она вновь осталась одна со своей тайной, со своей болью. С тем клеймом, которое стало символом ее проклятой судьбы. Она вспомнила лицо Мари, ее глаза, полные гнева и отвращения. И поняла, что это выражение уже видела. Тогда, в замке графа. Когда он велел палачу сорвать с платье, обнажив клеймо. Тот же ужас, то же презрение… будто она перестала быть человеком в их глазах. Превратилась в чудовище, не достойное ни сострадания, ни понимания.