Палач из Лилля

… Матье словно молния поразила. Не раздумывая ни секунды, он оттолкнул нормандского торговца, чуть не опрокинув его телегу, и бросился к Шарлотте, расталкивая зевак. — Прочь с дороги! — рычал он, не обращая внимания на возмущенные крики. Шарлотта, заметив его, растерянно улыбнулась, но он не дал ей опомниться. Схватив девушку за руку, он накинул на ее голову свой широкий красный плащ с капюшоном, стараясь спрятать ее лицо от чужих глаз. — Да ты что себе позволяешь, бородатый черт! — заорал какой-то пьяный солдат, которому Матье наступил на ногу. — Это моя невеста! — Твоя уже в таверне сидит, — рявкнул Матье, не оборачиваясь, — а это — моя дочь! И ей пора домой! Он практически втолкнул ошеломленную Шарлотту в телегу, сам прыгнул рядом, и лишь тогда позволил себе вздохнуть спокойно. Граф и его спутники все еще пробирались сквозь толпу, их внимание было приковано к центру площади. Они не успели разглядеть Шарлотту. Телега, словно лодка, подхваченная течением, устремилась прочь от оживленной площади, унося их в лабиринт узких парижских улочек. ...Шарлотта, освободившись от захвата Матье, откинула капюшон и, поправляя сбившуюся набок прядь, с укором посмотрела на него. — Месье Легран, что это значит? — воскликнула она. — Вы меня совсем перепугали! Зачем было так грубо отталкивать того милого солдата? Он всего лишь пригласил меня на танец! Матье молчал, крепко сжимая челюсти. Он не мог объяснить ей причину своего поступка, не рискуя еще больше напугать ее. Лишь когда телега оставила позади оживленные кварталы и выехала на тихую, пустынную улицу, он нарушил молчание. — Там был он, — хрипло произнес он, не оборачиваясь. — Граф де Ла Фер. Шарлотта вздрогнула, словно от удара. Кровь отхлынула от ее лица, а глаза широко распахнулись от ужаса. — Он… он видел меня? — прошептала она, и голос ее дрожал. — К счастью, нет, — тихо сказал Матье, не в силах оторвать от нее тревожный взгляд. — Но это было слишком опасно… слишком опасно… ...Вернувшись домой, Матье, не раздеваясь, принялся нервно прохаживаться по комнате, словно зверь в клетке. Шарлотта молча наблюдала за ним, сидя на краю кровати. Тревога, которой были полны её глаза ещё недавно, уступила место какому-то иному чувству. — Нам необходимо уехать из Парижа, — резко объявил Матье, останавливаясь напротив неё. — И чем скорее, тем лучше. — Уехать? — Шарлотта удивлённо приподняла брови. — Но месье, вы же нашли мне место… — Это уже не имеет значения, — отмахнулся Матье. — Он может увидеть тебя. — Но… как же так…? — в глазах Шарлотты вспыхнул неподдельный интерес. — Он… каким он вам показался? Что делал? Где вы его встретили? Матье удивлённо посмотрел на нее. Неужели ей не страшно? Он ожидал увидеть испуг, слезы, но никак не это почти лихорадочное любопытство. — Он… он был пьян, — неохотно проговорил Матье. — Угрюмый… И плащ на нём был… мушкетерский. Его называли другим именем… кажется, Атосом. Видимо, он решил порвать со своим прошлым. — Атос… — прошептала Шарлотта, словно пробуя это имя на вкус. — Как странно… В её голосе звучала не столько тревога, сколько какая-то непонятная Матье грусть… — Но почему, месье? — Шарлотта вопросительно посмотрела на него, ее брови слегка нахмурились. — Почему вы решили, что мне стоит его бояться? Может, он уже не держит на меня зла? Он… он выглядел несчастным? Она замолчала, словно обдумывая что-то важное, а затем продолжила уже тише: — Вы же сами сказали: он был пьян, угрюм… Возможно, он раскаивается в том, что совершил… Что причинил мне столько боли… Матье чуть не рассмеялся в голос. Детская наивность Шарлотты поражала и одновременно пугала его. Неужели она ничего не понимает? — Мадмуазель Шарлотта, — с усталой иронией произнёс он, — вы, кажется, не до конца осознаете, какой урон нанесли чести графа. Для таких, как он, нет ничего важнее репутации, непорочности имени. И если ему станет известно, что я… что я не выполнил его приказ… Нам обоим не сдобровать. Он ужасен в гневе. При этих словах перед глазами Матье вновь всплыло лицо графа, наблюдавшего за казнью: холодное, бесстрастное, почти скучающее. И лишь в глубине его глаз, словно тлеющие угольки в пепле, Матье заметил тогда зловещие огоньки удовлетворения… ...Утро следующего дня встретило их хмурым небом и пронизывающим холодом. Матье, не сомкнувший глаз за всю ночь, собрал нехитрый скарб и, бросив на кровать Шарлотты её дорожный плащ, коротко бросил: — Собирайся. Та не спешила подчиняться. Она сидела у окна, и её взгляд был устремлён в далекие, затянутые туманом дали. — Месье Легран, — медленно произнесла она, не поворачивая головы, — прошу вас… Мне нужно знать… узнать, что он чувствует… — Что? — Матье резко развернулся к ней, чуть не выронив из рук тяжелый узел. — О чём ты говоришь? Разве вы не понимаете… — Встретьтесь с ним, — Шарлотта поднялась с места и подошла к нему, её глаза горели непонятной, лихорадочной тревогой. — Случайно… как будто так и должно быть… Узнайте… не считает ли он… не считает ли, что вы… что вы совершили тогда… страшное преступление… казнив меня… — Ты с ума сошли! — рявкнул Матье, отступая на шаг. — Он же… — Просто посмотрите на него… — голос Шарлотты, обычно такой звонкий и легкомысленный, сейчас дрожал. — Поймите, мне просто нужно знать… жалеет ли он… продолжает ли ненавидеть… Если да… если в его сердце нет для меня прощения… я поклянусь… поклянусь, он никогда больше меня не увидит. Мы тут же уедем… только скажите мне правду… Матье заколебался. Никогда раньше он не видел её такой — умоляющей, отчаянной, готовой на всё ради ответа… ...Матье провел ладонью по лицу. Просьба Шарлотты была не просто глупой — безрассудной. Смертельно опасной. И для неё, и для него. Но, глядя в эти полные мольбы глаза, он понимал, что не в силах отказать. «Будь что будет», — с горечью подумал он, вспоминая суеверный страх, с каким избегал раньше столицы. Казалось, эта девушка была способна разрушить все его привычные устои, все то, что он считал незыблемым. — Хорошо, — глухо произнёс он. — Я постараюсь его найти. Но обещайте, вы не покинете дома, пока… — Обещаю, — прошептала Шарлотта, и тень бледной улыбки промелькнула на её лице. — Я буду ждать вас… Матье, оставив сверток с вещами у порога, поспешил выйти. План ещё не сложился в его голове полностью, но Матье помнил слова Портоса: "Атос не любит проигрывать пари, а значит, мы ещё увидимся на этой площади". …Жизнь Атоса превратилась в пепел в тот самый миг, когда он увидел клеймо на плече своей жены. Всё, что было дорого ему — честь, любовь, вера в людей — рухнуло в одночасье, оставив после себя лишь горечь и отвращение. Он бежал из собственного дома, как от чумы, оставив прошлое позади, словно старую, ненужную одежду. Изменил имя, присоединился к королевским мушкетёрам, надеясь заглушить боль от предательства звоном шпаги и безумной отвагой. Но прошлое не отпускало. Лицо Шарлотты, её лживые глаза, полные нежности и преданности, преследовали его повсюду. Он ненавидел её, эту обольстительницу, разбившую его жизнь, и вместе с ней — всех женщин, особенно юных и прекрасных, особенно тех, в чьих волосах отливало золото, напоминая ему о ней. Дни сливались в один сплошной кошмар, разбавленный лишь крепким вином, заливавшем незаживающую рану на сердце. Даже дружба, даже бесшабашная веселье товарищей по шпаге не приносили ему облегчения. Казалось, он навсегда потерял способность радоваться жизни. «Проклятье! Проклятье! » — шептали его губы, когда в очередной раз перед глазами вставало лицо Шарлотты. — Будь ты проклят тот день, когда я встретил тебя на своём пути!» В тот день, когда Арамис и Портос уговаривали его проводить их на ярмарочную площадь, его душу охватила особенно сильная тоска. Рассказы о красоте незнакомки, её ангельском голосе и золотистых волосах резанули по сердцу словно лезвием. «Глупцы, — с горечью подумал он тогда, — разве вы не знаете, что в мире нет ничего более лживого и коварного, чем женская красота?» Но вдруг, сквозь шум толпы, до него донеслись звуки музыки и… пение. Голос был нежным, чистым, с едва уловимой ноткой грусти. Сердце Атоса сжалось от боли. Этот голос… где-то он его уже слышал… «Это безумие, — промелькнуло у него в голове, — не может быть…» Но он уже шёл вслед за друзьями, словно подчиняясь какой-то не подвластной ему силе. В конце концов, что он терял? На площади было слишком много народа. Атос так и не увидел девушку с ангельским голосом, хотя отчётливо понимал, что это всего лишь игра его воображения, усталого мозга, отравленного вином и болью. Но голос… голос действительно был знаком… ... На следующий день ноги сами привели Атоса к проклятой площади. Он был пьян, разбит, не помнил, как покинул казарму и отстал от друзей, бесцельно брел по шумным улицам, повинуясь лишь тупому, ноющему чувству в груди. Атос и сам не знал, чего искал на этой площади, чего ждал. Возможно, надеялся снова услышать голос, похожий на призрак из прошлого, снова окунуться в пучину самонаказания, вспоминая её, жену-предательницу… Яркое солнце резало глаза, от чего голова кружилась ещё сильнее, а звуки ярмарки сливались в один бессмысленный гул. Атос, прислонившись к стене какого-то дома, с тоской оглядывал толпу. Нет, этого голоса он больше не слышит… Внезапно его взгляд, блуждавший по толпе, наткнулся на знакомую фигуру. Высокий, сутулый человек в поношенном плаще, с рыжей, тронутой сединой бородой… Лилльский палач! Что он здесь делает? Сердце Атоса пропустило удар. … Атос, превозмогая слабость, протолкнулся сквозь толпу навстречу палачу. Тот стоял, неподвижный, словно изваяние, среди пестрой ярмарочной суеты, и казалось, не замечал ни шума, ни криков торговцев, ни зазывных песен бродячих артистов. Его взгляд, тяжелый, пронизывающий, был устремлен в одну точку, словно он видел то, что было скрыто от глаз остальных. — Месье Легран, — с нажимом произнес Атос, останавливаясь напротив палача. Тот вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна, и медленно повернул голову. — Граф де Ла Фер, — протянул он, и тень неуверенности промелькнула на его обветренном лице. — Какая неожиданная встреча! Не полагал, что встречу вас здесь, в этой… сутолоке. ... — Я бы предпочел более уютное место для нашей беседы, — мрачно произнёс Атос, с трудом преодолевая приступ тошноты. — Но, боюсь, судьба распорядилась иначе. Вы не откажетесь составить мне компанию, месье Легран? Он кивком указал на ближайший лоток с вином, и палач, слегка помявшись, кивнул. Они присели за один из шатких столиков, и Атос жестом попросил трактирщика наполнить две кружки. — Признаться, месье Легран, — продолжил Атос, когда трактирщик отдалился, — я не ожидал… встретить вас в таком… месте. Но, видимо, судьба… Палач с усилием проглотил ком в горле. — Всё, что случилось той ночью… — начал он, но голос его прервался. — Этот грех… он не даёт мне покоя. Я ведь… я фактически совершил убийство. По вашей просьбе, граф… но всё же… Матье замолчал, с трудом встречая взгляд Атоса. На мгновение ему показалось, что граф сейчас вскочит и взбешенно перевернёт их шаткий столик. Но Атос и не думал злиться. Он молча наблюдал за палачом, и в его глазах читалось… сочувствие? — Скажите, — прошептал Матье, не выдерживая тяжелого молчания, — а как вы… как вы с этим живёте? Вас… совесть не мучает? — Понимаю… — тихо произнёс Атос, и в его голосе звучала неподдельная горечь. — Вам, как палачу, не привычно убивать… без суда и приговора. Но разве эта женщина… разве она не заслужила своей участи? Вы забыли, месье Легран, что она сделала с вашим братом? Матье вздрогнул, словно от удара. — Я… я тогда сам пришёл в замок, — пробормотал он, опуская глаза. — Убитый горем… жаждал возмездия… — Вот видите, — Атос сделал большой глоток вина, словно пытаясь заглушить подступающую боль. — И что изменилось с тех пор? Она мертва, но… разве нам стало легче? Я каждую ночь вижу её во сне… эти глаза… эти руки… и убиваю её снова и снова… собственными руками… Он замолчал, сжав кулаки, и Матье с содроганием подумал, что сейчас Атос всполошит всю ярмарку своим отчаянием. — Эта женщина… она отравила мне жизнь, — прохрипел Атос, с трудом беря себя в руки. — Всё, к чему я стремился, о чём мечтал… всё превратилось в прах. — Нет, граф, — палач неожиданно для самого себя осмелился возразить. — Мы… мы не имели права так поступать. Даже с ней. Она… она была молода, быть может … не до конца испорчена. Быть может, её ещё можно было спасти… Он замолчал, вспоминая лицо Шарлотты, её сияющую улыбку… И впервые позволил себе усомниться в правоте своего мщения. Ведь не только она была виновата в гибели Жоржа… в первую очередь, его брат сам сделал свой выбор… Атос с изумлением слушал палача, и слова Матье казались ему дикой, нелепой шуткой. — Спасти? — переспросил он с горечью. — Это был демон, месье Легран. Демон в ангельском обличии. Мы всего лишь… отправили его обратно в ад. Туда, где ему и место. ...Они расстались так же неожиданно, как и встретились, словно два корабля, на мгновение столкнувшиеся среди бурного моря жизни. Но что-то в душе Атоса изменилось. Слова палача о возможном раскаянии, о том, что эту женщину ещё можно было спасти, запали в душу занозой. А её голос… голос той девушки, что так взволновал его накануне… не может быть двух таких одинаковых голосов, таких пронзительных и… знакомых… «Глупости, — отмахнулся Атос от этой мысли. — Это просто вино… и усталость… играют злую шутку». И всё же… всё же было в этой встрече что-то странное, что-то такое, что не давало ему покоя. Он пришёл на площадь, чтобы найти обладательницу голоса, похожего на голос его погибшей жены… и встретил человека, который отправил её на тот свет… «Совпадение? — хмуро подумал Атос. — Возможно…» Он вспомнил, как накануне, опьянённый вином и собственным цинизмом, отмахнулся от рассказов друзей о прекрасной незнакомке. Арамис тогда не унимался, пытаясь разжечь в нём хоть искру интереса. — Ты бы видел, как она танцевала! — восклицал Арамис, сияя от восхищения. — Легкая, как пёрышко… грациозная… И этот голос… словно ангел спустился с небес! — Тебе лишь бы вздыхать о юных красавицах, — с насмешкой проворчал тогда Атос, наливая себе ещё вина. Но Арамис, увлекшись своим рассказом, не обратил на его слова никакого внимания. Он подробно, в красках описывал внешность незнакомки, её платья, её улыбку… Атос тогда лишь отмахивался, но в душе его шевелилось непонятное, тревожное чувство. Позже, когда девушка исчезла, Арамис, расстроенный тем, что Атос так и не оценил красоту незнакомки, расспросил одного из музыкантов, что подыгрывали ей на лютне. — Куда же она делась, эта прелестница? — с притворной грустью в голосе спросил Арамис. — Отец увёл, — пожал плечами музыкант. — Сказал, ей пора домой… да так торопился… словно она что-то натворила… ...«Словно она что-то натворила…» — слова музыканта вновь эхом прозвучали в сознании Атоса. В тот вечер он не придал им значения, но сейчас… сейчас, после встречи с палачом… в голове Атоса рождались самые невероятные догадки. «Нет, это просто бред, — повторил он про себя, пытаясь унять дрожь в руках. — Не может быть…» И всё же… он должен был знать правду. — Гримо! — рявкнул он, с трудом поднимаясь из-за стола. Старый слуга, терпеливо дожидавшийся хозяина в тени дома напротив таверны, тут же поспешил к нему. Гримо был немногословен и незаметен, словно тень. Он служил Атосу ещё в те времена, когда тот был графом де Ла Фер, и хорошо помнил молодую графиню... Именно поэтому он не стал вмешиваться в разговор Атоса с палачом, но отчётливо слышал каждое их слово. Атос, превозмогая приступ тошноты, посмотрел на своего слуги и указал рукой в сторону уходящей фигуры лилльского палача. — Следи за ним, — прохрипел он, вкладывая в ладонь Гримо несколько монет. — И не спускай с него глаз. В этот раз Атос не стал бороться с желанием заглушить душевную боль вином. Он пил долго и много, словно надеялся утопить в хмельном угаре свои подозрения, свои страхи… ...Солнце уже клонилось к закату, когда Матье вернулся домой. Шарлотта, не спавшая всю ночь из-за своего безрассудного желания узнать о чувствах Атоса, и весь день бесцельно крутившаяся перед зеркалом в попытках хоть как-то унять душевную дрожь, услышала знакомые шаги ещё на лестнице. Она встрепенулась, словно птица, почуявшая приближение хищника, и бросилась к двери. — Месье Легран! — в её голосе была такая неподдельная радость, что у палача екнуло сердце. Неужели она до сих пор лелеет какую-то… надежду? — Ну что? — не терпеливо спросила Шарлотта, не в силах сдержать волнения. — Вы видели его? Что он сказал? Он… Матье молча снял плащ и устало опустился на стул. Лицо его было серым и усталым, а взгляд — полным невысказанной боли. — Он сказал, — медленно произнёс палач, тщательно подбирая слова, — что мы поступили… справедливо. Что вернули демона… обратно в ад. Шарлотта побледнела, её руки бессильно опустились вдоль тела. Матье поспешил добавить, боясь, что она сейчас упадёт в обморок: — Я же говорил… говорил, что не стоит питать иллюзий. Он вас ненавидит… он… он рад, что вы… Он не договорил, но Шарлотта и так всё поняла.