сонтез (сиа)

Карандаш вяло точится о бумагу, абсолютно со всех сторон заявляет о своей шершавости. Может, жалуется на текстуру бумаги. Стержень скрывается в руке Чуи, тот использует его, чтоб отрывать тихие линии. «Шх-шх-шхп». Чуя на жёстком кресле, немного горбится с закинутой на бедро ногой, успешно балансирует между сосредоточенностью и безучастностью. Осаму иногда посматривает на блокнот искоса, вверх ногами, и всегда — бледные линии съедает расстояние. — Что помнишь? — Чуя уточняюще хмыкает. — Не знаю. Может, ничего точного и не было, просто нагоняло тоски. — И всё? Осаму вздыхает. — Изображения. Что-то зелёное, белое… разное. И иногда всё было от третьего лица. Я, как бы, себя видел, потом перестал. Ну и, знаешь, эти вечные, неуверенные переплывы то в одну, то в другую личность, как обычно. Чуя игнорирует это «знаешь», не подкол же это, не похоже. Разговор остановился на том моменте из сна с ветвями мацу. Единственном, на который Чуя отозвался. Выслушав, заключил, что он бесполезен. Осаму почти натурально слышит, как хмурятся брови его внутреннего соносценариста. В блокноте вместо слов в какой-то момент начали выводиться какие-то броские линии. Чуя устроился за небольшим местом для "важных переговоров" — тошных бесед за перекуром. Дазай вяло клацает по кнопкам своего мобильника — передвигает пиксели в тетрисе. Говорил, у него порой голова болит от того, каким бесполезным методом он убивает время, но стабильно держится в рейтинге. Если убивать время, то хотя бы профессионально. Чуя какое-то время не реагировал на звуки его голоса. Сосредоточенно и отстранённо щурил глаза. — Печальные истории, названные, как печальные истории. — Чуя в секунду кротко усмехается губами. — То есть, твой мозг представил твои драмы в чём-то вроде меланхолично покачивающихся веточек, я не удивлён. — Всё почти всегда легче, чем кажется. Сны не могут быть сложными — им не из чего. — парирует Осаму, немного уронив голову набок. До Осаму по воздуху доносится чужое недовольство. — Всё, что ты вспоминаешь — голимая проза. — Он ясно старался выдержать тон, чтобы это не звучало как комплимент. — Не можешь же ты так… приукрашивать воспоминания из снов каждый чёртов раз, — говорил, заметно затормозив взглядом по бумаге. Дазай молчит. — Это — странно, — только отвечает он; долго и неподвижно смотрит в экран, думая, как установить пиксели. — Часто ли сны бывают такими абстрактными? — А? — Хотя с чего бы на это не хватало воображения? Да, ветки. Грустные, говорящие. С воспоминаниями, со связями — у них был доступ к моей памяти, почему это должно быть странным? Почему нет? Чуя слушает и молчит, что-то заставляет карандаш стать тише. — Я без понятия, что происходит в твоей голове, ты в курсе. Но, просто к слову: когда вспоминаю, что мне рассказывали знакомые о своих снах, их сны были бездарными и просто бездарно тупыми. — объяснил Чуя с ноткой потери интереса, начав что-то отвлечённо штриховать. — Возможно, у твоих источников просто скудное воображение и памятный архив. — И всё же, — Чуя слегка морщится от едкости последних слов, — на этот раз тебе не приснился какой-то помутнённый бред. Никаких галлюцинаций. Видимо, ночью к тебе прилетела сонная фея и вколола противоядие или что-то вроде того. — От чего? — он спрашивает у экрана. — Паразитирования. Чужая снисходительность лопнула в воздухе. То ли от скуки, то ли подкол и вправду сработал? Чуя слышит многозначительный выдох и дополняет: — Не то чтобы ты в плюсе, да? Теперь ты избавлен от одной из причин для отлынивания от работы. Хоть в чём-то этот мир справедлив. Человек может не спать около десяти полных суток, а его соноказусы длятся чуть меньше месяца. Очевидно, Чуя с самого начала сказал ему обратиться в больницу, чтобы тому выписали отменных снотворных и записали на какой-нибудь вшивенький курс психотерапии, где его поспрашивали бы что-то вроде «Как проблемы со сном влияют на ваши отношения с близкими?», «Как вы себя чувствуете после пробуждения? (Бодрым, уставшим, раздраженным?)», «Что вы обычно едите и пьете перед сном?» и тому подобное. Очевидно, Осаму из того мерзкого типа людей, которые не принимают никакую помощь. А Чуя просто хотел, чтобы он никому не делал мозги. Осаму думал, что на этом вовлечённость Чуи в его проблемы со сном иссякнет, но он сказал «расскажи поподробнее». Спрашивать, почему его это интересует, у Осаму пока не хватает мужества. Возможно, у него что-то личное к сомнологии. После нескольких секунд размышлений, Осаму выдаёт хриплым голосом: — Мне действительно впервые снится практически чистое воспоминание, я даже вспомнил благодаря этому сну слова брата, которые не вспоминал лет… — Он зависает. Взгляд цепляется за деревья, ветер и серые кирпичи. — Много. В целом, всё выглядело, как старая пластинка. Чуя поднимает голову с прищуренными бровями. — И с хера молчал? — Вялый упрёк. — Помнится, ты назвал этот сон скучным и бесполезным? — Дазай отводит скептичный взгляд и, очевидно, выдавливает ухмылку. У Чуи на лице стоит застывшее желание что-то сказать, но выражение лица другого полностью вымывает эту потенцию, оставив разводы в виде закатывающихся глаз и полного абстрагирования. Так, в тишине посторонних смытых разговоров, шорохов, механического голоса и криков автомобилей из окна проходит время. — У меня перерыв кончается. — У нас один перерыв, — полувопрошает Дазай. — Нет, мой дольше. Моё рабочее место ближе, и я хожу быстрее мертвяка. Твой закончился пару минут назад. Дазай откровенно закатывает глаза, не глядя выключает телефон и обращает к тому свой "презрительный" взгляд. Чуя сначала неторопливо встаёт с бордового кресла, позже рукой тянет всё ещё раскрытый блокнот на себя. Его останавливают, чуть задевая ладонью чужую. Довольно остро. — М? — Чуя оборачивается на резкое движение. — Я возьму, — констатирует Осаму. В мыслях было произнести это вопросительным тоном только четверть секунды. — Мы оба уже поняли, что он бесполезен, я его выброшу. Чуя некоторое время смотрит навстречу каким-то мерклым взглядом. Потом он перетекает во взгляд, с которым говорят о том, что Солнце тяжёлое, а Земля не центр Вселенной. — Ты безнадёжен, но делай что хочешь. Сказав это, Чуя возвращает руки в свои законные места — карманы брюк. Первый раз свистит подошвой по полу, уходя, и больше не оборачивается: — Удачно порефлексировать. Осаму опускает взгляд на стол. Зрение фокусируется на открытой странице, которую он придерживал тремя пальцами. Крепкие тонкие линии сплетались в одной волнистой ветви, расплетались — петлеобразными холёными листьями, и несколько небрежно вогнанных в бумагу слов. Осаму ощущает, что эта страница горячая. Греет. Потому что прелесть.

] [

Тучный вечер, бездонный стакан, светящаяся белым подушка. Отрывки из блокнота. На некоторых страницах волны: «29 авг. — лунатизм (ок. 3:30) «1 сент. — обряды (?), огонь, шляпы, гудение — скараб. на гору, трость, карандаш (работа) — странные конфликты (неважно)» «2 сент. — темнота, такси, лес, дорога ^дождливый — история, мужской голос, крики (громко) — пропавшие дети (страх, восп-я), разветв. тропинки (замеш-во, выбор)» «6 сент. — авария, обрыв. связь, крутой поворот, зел. обочина — больницы (размыто, никак), трудное пробуждение (блять)» «11 сент. лунатизм (ок. 2:30)» «15 сент. — взлом кв. (обман, деньги), шантаж, один в сознании — шатающаяся ручка в ванной — вслед за друзьями. вырубит? (размыш-я, долго, напряж-е) — бессознательно» «17 сент. — разговор (слышно только нескольким, восприн. картину отрывками) — весна, незнакомые товарищи — тревога.» «18 сент... Бесполезно листать дальше. Просто самовлюблённые бессмысленные истории, вылившиеся из головы. Не имеют смысла. Описания откликаются, определённо: глухота сна остаётся; под веками растекается чётко-цветной стоп-кадр, после него другой, все знакомые — будто печатаются на принтере: сразу — мгновенностью и до мелких деталей. Сохраняются воспоминания симулятивных эмоций, структуры древесной коры — но в этом детальность, разумеется, ложь, — волны интонаций слов, сухие звуки — на деле обманчивые плывущие по пространству материальные буквы. Буквально то, что остаётся в памяти спустя несколько лет от законченного сюжета. Мысли болят. Это чувствуется, как упираться головой в огромную соломенную шляпу, когда сам ты — размером с рисовое зерно. Волочиться так вслепую, доверяя каждой подряд сверху щели, пропускающей свет. Глупо биться головой и чувствовать намагниченные волосы, ударяться о неизвестные предметы по пути. Вроде как, ты, наконец, стал настоящей живой игрушкой из своего детского домика, а по итогу — страшно привыкшему к мышечной свободе существу хочется только быстрее отсюда пропасть; Видеть рябящую картинку из пустого и тёмного ничего и весенне-лукавых умных цветов. Наблюдать и запах, и цвет, осязать буквальные прямолинейности солнечных лучей той же самой весны, упрямо и грубо прятаться за ресницами, но всё это — с неглушимым коротким замыканием на тёмном пустом фоне, спиной чуять незнакомое «ничего». Точнее, можно ли узнать «ничего» в лицо? Рассуждая об этом, можно увязать по лоб в плавающих крайностях этого лукавого «ничего» без конца, что, как бы, было бы очень по-идиотски. Просто глупо. И вздорно. Так же, как в действительности быть похороненным под могильным памятником «Здесь лежит Дазай, который ни разу не обыграл Оду Сакуноске в покер.» Вспоминался недавний сон с Одой, так вышло, что привычным гостем. То есть, его никогда не приходится ждать — Осаму отучился об этом думать, — он просто появляется время от времени, время от времени исчезает. Ни больше, ни меньше. Было что-то вроде… Знакомые оттенки интерьера: поедающих друг друга чёрного и белого, рядом спокойного рыжего, немного красного света. Налакированная барная стойка: проскальзывая по ней взглядом, улавливается что-то общее с камином. Ощущалось, как воздух здесь не просто сосуществует с тобой и помогает наполнять лёгкие, а лавирует, скользит по плечам, исследует и несёт всё увиденное в свою записную книгу. Запах алкоголя виснет облаком, в глазах напротив льётся светло-карий, по рыжим волосам течёт свет, посвящающий всё в красноту. Я рассматривал свои несколько карт, Ода смирял свои безмятежно бдительным взглядом, слегка наклонившись. В такой позе плечи выглядели напряжёнными. — Надо принести сюда как-нибудь сёгу,— вдруг подумалось мне. — У тебя есть? — спрашивает Ода, не отрывая взгляд от колоды. — Нет. — М. Сегодня мысли особенно упорно топят всё, кроме расслабленной музыки на фоне. Или, напротив, музыка всё топила в себе — здесь, вероятно, нет чего-то единого. Покой, гармония почти симфоническая. Почти просветлённость. Безмолвие, мягкая подушка, крепкий грифель. Умиротворение плавает в его глазах. Именно что "плавает" — а ведь очень вероятно могло бежать, притоптывать, карабкаться, в конце концов! А нет, у Оды Сакуноске это вторая способность от рождения — удачливый он чёрт, — превращать всё в подручную естественность. Во взгляде изредка что-то подёргивало. Какая-то маленькая червеобразная линия дрогнет, будто на линзе появился пыльный волосок. Плёнка на этом место съёживалась, полосился свет — будто бы проявлялась аберрация, хроматическая. В руках плывёт красный, секундно наезжает на чёрный. Больно смотреть. Осаму поднимает глаза, натыкается на рыжий свет. С ним тоже что-то не так. Свет за Одой мыльный, больше похожий на всеобъемлющий дым — будто облаком проходит сквозь него, будто Одасаку существует посреди гало. В какой-то момент свет вызывает небольшие помехи. А тень Одасаку с той же безучастностью вздыхает, облокачивается на барную стойку, терпеливо ждёт мой ход, параллельно анализируя свою ситуацию, прямо так, как делал в реальности. Реальность?.. В какой-то момент света становится слишком много.