Четвёртый лишний

— Он сказал, что заберёт нас всех. И тебя тоже. — И ты ему веришь? — Аарон страдальчески закатывает глаза, но по крайней мере сбавляет наконец тон своего недовольства после, кажется, нескончаемой тирады, насколько он был прав, а Эндрю идиот. Или, может, он просто набирается сил для следующей. Эндрю лишь пожимает плечами, продолжая лежать на полу после очередной бурной ночи, которую он, конечно, не помнит. Рядом валяется умная книжка Аарона, которую Эндрю, скорее всего, снёс на пол в очередном приступе беспамятства. А может, Аарон наконец набрался сил и ударил его ей разок, чтобы угомонить. Просто не признаётся. На то он и трус. Эндрю лениво бегает глазами по тексту на случайно открывшейся странице, хотя больше всё же рассматривает яркие картинки ядовитых цветов. Венерина мухоловка, ясенец, аконит. Подснежник. На нём Эндрю задерживает взгляд особенно долго, рассматривая белые лепестки. Он выглядит таким невинным, с опущенной вниз головой и прижатыми к стеблю лепестками, однако всё равно попал в этот жестокий список. И тут не поймёшь, ошибка ли это составителя-ботаника, как с Аароном, или умелая маскировка хитрого умысла, как с Нилом. — А подснежники правда ядовитые? — Чего не знаю, того не знаю, — качает головой доктор Пруст, поднимая с пола сначала умную книжку, а затем протягивая руку и самому Эндрю. Тот игнорирует этот жест доброй воли, продолжая созерцать белый потолок. Поворачивает голову к камере, мерцающей красным огоньком, приподнимает руку и машет человеку по ту сторону. — Есть ли что-то новое и нетипичное, о чём ты можешь мне рассказать? — доктор Пруст решает не заострять внимание на его грубости, принимаясь за обычный осмотр. — Есть, — Эндрю наконец обращает внимание на доктора Пруста, оставив камеру. — Когда насекомые забирают пыльцу у других цветов, они никак не могут им ответить или помешать. Но когда кто-то садится поверх венериной мухоловки, она съедает чужака, нарушившего её личное пространство. Удивительно, правда? — Но ведь пчёлы не просто так забирают эту пыльцу, — решает подыграть ему доктор. — Они относят её на другие цветы, чтобы опылить. И так у этих цветов появляются «детки» — новые цветы. — А я вот не хочу детей, — Эндрю фыркает, снова уставившись в потолок. — И другие цветы мне не нужны. И пчёлы. Я просто хочу, чтобы никто не трогал меня без разрешения. Если бы я был цветком, то венериной мухоловкой. Да, ей. Нил — подснежником, Натали — белладонной, а Аарон… Аарон бы был колокольчиком. Таким же, какие росли возле приюта. Маленький, бесполезный, но и не вредный. Другие мальчики их даже ели иногда. Придурки. Никогда не умели ценить красоту. Всё время приходилось срывать их и прятать, чтобы полюбоваться хотя бы пару дней, пока не завянут. Вечно всё красивое приходится прятать, чтобы какие-то придурки это не забрали. Красивые вещи, красивые цветы. Нила с его длинным языком. — А я садовником, — качает головой Пруст. О, нет, ты был бы сорняком. — Который бы следил за всеми цветами в саду. И за такими, как ты, Эндрю, тоже. Отгонял насекомых, давал бы удобрение… Как таблетки, — будто невзначай упоминает он. — Что, кстати, насчёт вчерашней твоей таблетки? Было ли что-то новое, связанное с ней? Эндрю отрицательно мотает головой, и доктор Пруст делает пометку у себя в блокноте, прежде чем протянуть Эндрю ещё одну таблетку. Не новую, такую, как и всегда. «Добрую» таблетку. Эндрю принимает её покорно, начинает вертеть между пальцев и рассматривать, будто ему правда интересно, пока на самом деле просто вспоминает, что вчера ему в полубреду сказал Нил, прежде чем дотащить до его комнаты и уложить на кровать, пожелав спокойной ночи. Какой милашка. Пруст протягивает ему стакан с водой, и Эндрю всё же не без труда принимает сидячее положение, забирая его. Подносит таблетку ко рту, на пробу сжимая пальцы, как научил его Нил. Вроде получается. И доктор Пруст даже не замечает этого мимолётного жеста, а таблетка всё же проникает в рот, прежде чем Эндрю запивает её водой. Нилу нужны только новые таблетки, про ежедневные он не сказал ни слова. Да и вряд ли бы Эндрю смог пережить ломку от двух лекарств сразу. Он не уверен даже, что одну-то сможет пережить, не выдав себя. Едва доктор Пруст выходит в коридор, закрывая за собой дверь, Аарон снова начинает свою тираду. Эндрю даже его не слушает, заткнув себе уши руками и прикрыв глаза, продолжая лежать неподвижно на полу, пока голос брата не стихает совершенно, а на смену ему приходят чужие шаги. Эндрю позволяет мальчишке-санитару поднять себя и дотащить до выхода, только чтобы столкнуться глазами с Нилом, едва переступив порог. Тот сверлит их обоих тяжёлым взглядом, крепко удерживая за руку Натали. Та тоже выглядит неважно, глядя сквозь них пустым взглядом, раз в несколько секунд дёргает головой, будто прогоняя сонливость. Нил с Эндрю обмениваются парой красноречивых взглядов, и Нил склоняет голову набок, открывая своё плечо в предложении опоры. Эндрю не раздумывает ни секунды, когда отталкивается от санитара, чтобы пройти пару шагов в его сторону и крепко схватиться за шею. Нил заметно морщится, но не говорит ни слова, лишь бёдрами подталкивает Натали, чтобы разбудить. Этой странной процессией они доходят до столовой, и Нил спускает их на скамейку, облегчённо выдыхая, делает шаг в сторону раздачу, когда Натали хватает его за штанину и пару раз резко дёргает на себя, заставляя наклониться. Эндрю пробует подслушать, о чём они говорят, но Натали умеет быть удивительно тихой, когда сама того захочет. Только по вновь поджатым губам Нила он может понять, что говорит она ему что-то не самое приятное. Однако тот лишь согласно кивает, отстраняясь, и уходит, оставляя их троих друг на друга. Натали зевает и падает головой Эндрю на колени, раскидывая ноги вдоль по скамье. Эндрю удивлён, что не к Аарону, раз он так ей нравится. Он выжидающе смотрит на брата, кивая на Натали, но тот никак не реагирует, продолжая молча пялиться на Эндрю. Это даже жутко немного, и Эндрю отворачивается, перебирая пальцами тёмные волосы Натали. — Ты вообще не спала этой ночью? — Почти нет, — так же сонно отвечает девушка, зевая на середине слова. — Мисс Лэнс предупреждала, что новое лекарство повышает возбудимость, но я не думала, что настолько. Днём всё ещё было хорошо, но к вечеру уже на ровном месте усидеть не могла и так до самого утра. У тебя? — Так же. Только с потерей памяти, — Эндрю мрачно усмехается себе под нос. — Сначала они скармливают нам таблетки, чтобы мы были спокойными, а потом сами же сверху накидывают таких, чтобы носились по палате из последних сил. Разве не идиоты? — Они старше. И опытнее. Может, знают и понимают что-то, чего не знаем и не понимаем мы, — Натали замолкает, задумавшись, морща свой прелестный лоб. — А может, и правда идиоты. — Давай поспорим, — предлагает Эндрю, убирая руку с её волос, находит её собственную, свисающую со скамьи, и переплетает их пальцы. — На что? — не особо заинтересованно уточняет Натали. — У нас ничего нет. — Тогда на желание. Проигравший выполняет желание победителя. — А если не сможет? — Ну, мы с тобой ведь не идиоты, чтобы не загадывать невыполнимое. Натали обдумывает его предложение с минуту (а может, просто впадает в быстрый сон, добирая необходимую энергию), прежде чем её ладонь крепко сжимает ладонь Эндрю. На стол опускается поднос с четырьмя тарелками каши, и Нил расставляет их вдоль их небольшой компании, каждому по одной. — О, ты как раз вовремя, — улыбается счастливо Эндрю. — Разрубишь спор? Нил подозрительно оглядывает их сжатые вместе руки, однако распрямляет ладонь и взмахивает ей в воздухе, подтверждая легитимность их противостояния. Он помогает Натали выпрямиться на своём месте и усаживается между ней и Эндрю, позволяя её голове рухнуть ему на плечо. Эндрю фыркает и глазами ищет брата, но того потеря своего обычного места, кажется, совсем не задевает, и он спокойно устраивается по левую руку от Эндрю. Даже в таком состоянии Натали не забывает о своей молитве. Её губы двигаются с трудом, а изо рта то и дело вырываются зевки вместо слов, но она всё же доводит свой каждодневный ритуал до закономерного конца. Нил быстро опустошает свою тарелку и отодвигает в сторону, тянет руки к порции Натали. Эндрю не успевает съязвить о том, как это некрасиво, отбирать еду у бедной девушки, когда Нил мягко толкает Натали плечом несколько раз, пробуждая от новой быстрой дрёмы. Она так и не открывает глаз, но хотя бы приоткрывает рот, и Нил кормит её с ложки, следя за тем, чтобы она всё пережевала и проглотила, прежде чем зачерпнуть новую порцию каши. Эндрю хмыкает себе под нос и тоже валится Нилу на плечо, демонстративно зевая. — Не ломай комедию, — отмахивается он, не отрываясь от Натали. — Я видел, что ты можешь есть самостоятельно. Она — нет. — Я и не говорю тебе бросить её ради помощи мне. Я подожду, сколько нужно. — Тебе помощь не нужна. Ты просто страдаешь хернёй. — Ай-яй-яй, какие нехорошие слова, — качает головой Эндрю. — Какой невоспитанный мальчик. И куда смотрели твои родители? — На стойку с ножами, мечтая прикончить друг друга. Эндрю отстраняется, наклоняясь вперёд, чтобы рассмотреть лицо Нила, понять, врёт он или нет. Слова Нила звучат как неудачная шутка, попытка просто отвадить от себя Эндрю. Точнее, так они бы звучали, произнеси их кто угодно другой. Но от Нила, от того, как просто и быстро он это сказал, даже не задумываясь, это не звучит, как шутка. Даже очень плохая. Скорее, очень плохая правда. — И как? — только и спрашивает Эндрю. — Получилось? В этот раз Нил отвечает не сразу. Рука с ложкой, полной каши, замирает на полпути к лицу Натали, так что та даже приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть, что случилось. Но Нил тут уже устраняет возникнувшую заминку, возвращаясь к своему занятию, вновь даже не обернувшись к Эндрю. — У отца — да. Хоть я и надеялся, что мать будет быстрее. Услышав такое, люди должны ахать от ужаса и возмущения. Голоса их должны наполняться скорбью, а глаза сочувствием, и с губ должно слезать должно-вежливое «соболезную», или «мне так жаль», или «прости, что заставил тебя вспомнить об этом». Но Эндрю не верит в сожаления, в то, что они приносят хоть какую-то пользу. И он не заставлял Нила вспоминать об этом — он сам начал этот разговор. Врать Нилу Эндрю не хочет, но молчать тоже не хочется, заканчивая разговор на этой странной ноте. Поэтому он говорит единственное искреннее, что ему приходит в голову, прежде чем вернуться к трапезе. — Я надеюсь, что он сдох долго и мучительно, за то, что сделал. — Он сдох глупо и позорно, — отвечает ему Нил. — Если бы он мог посмотреть на свою смерть со стороны, он бы возненавидел то, как умер. А маме бы понравилось. — А тебе? — Я просто рад, что его больше нет. Неважно, как, но он мёртв и больше меня не потревожит. Этого вполне достаточно. Больше они не говорят друг другу ни слова. Закончив, Нил относит на раздачу тарелки, поддавшись уговорам Натали. Покинув столовую, они доводят её до комнаты, позволяя доспать необходимые часы, с обещанием вернуться сюда в обед. Эндрю уже может держаться на ногах без чужой помощи, но Нил соглашается взять его за руку, чтобы успеть подхватить, если всё станет хуже. Ещё он позволяет Эндрю выбрать, куда они пойдут, и Эндрю снова тащит его в своё любимое место, в кинотеатр. В этот раз они приходят первыми, и Эндрю включает «Дамбо», плюхаясь в кресло-мешок рядом с Нилом. Но, в отличие от Натали, пользуется моментом, падая головой Нилу на колени. — Я могу пододвинуть тебе ещё кресло, если хочешь полежать, — тихо говорит ему Нил. — Если бы я хотел полежать головой на мягком кресле, я бы положил её на мягкое кресло. Но я хочу полежать здесь. Нил молчит некоторое время, обдумывая его слова, прежде чем прийти к очевидному выводу, гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Эндрю не знает, гордиться ли ему своей методикой обучения или расстраиваться, что Нил так быстро поумнел. — Я уже сказал, я никем не интересуюсь. Можешь прекращать свои попытки. — Я и не сказал, что пытаюсь тебя заинтересовать. Я просто хочу здесь полежать. — Просто? — Нил скептически вздёргивает бровь, подозрительно всматриваясь в лицо Эндрю, словно он может быть интереснее, чем летающий слон на экране. Что с тобой не так, Нил? Это же летающий слон! Будь у меня летающий слон, я бы не отрывался от него целыми днями! Кормил бы, ухаживал за ним, дрессировал. А потом поднимался бы на нём в небо над городом и летал, как птица. Ещё клал бы в хобот финики или орехи и расстреливал бы так тех, кто мне не нравится. Доктор Пруст умер бы первым. Наверное. Не уверен, насколько смертоносными могут быть орехи, если только у тебя нет на них аллергии. — Если ты против, просто скажи мне убраться. — Ты мне не мешаешь, конечно… — начинает Нил, и Эндрю берёт на себя смелость его перебить. — Если ты не хочешь, чтобы я лежал здесь, просто скажи об этом. Причина не имеет значения, если это «нет». Нил тратит мгновение на обдумывание, переведя наконец взгляд на летающего слона, прежде чем ответить. — Я не против, если ты хочешь полежать так. Просто не хочу давать тебе ложных надежд. Большего Эндрю и не нужно. Он поворачивает голову набок, так, чтобы видеть фильм, и при том не сдвинуться с чужих коленей. Да, они жёстче, чем могло быть мягкое кресло, но для Эндрю так почти идеально. Почти — потому что перед глазами кино, а в руках ни грамма сладкого попкорна. Он смутно припоминает, что кто-то из приёмных родителей покупал его ему, когда они ходили в кино. Гораздо ярче он помнит сам попкорн, его вкус и запах, насколько липкие после него пальцы и как иногда в сладкой жареной кукурузе попадались чёрные твёрдые орешки, которые он не мог раскусить. Один раз попробовал, и у него откололся кусочек зуба, и приёмный отец долго кричал, что у них нет денег на стоматолога. Но были деньги на целого второго ребёнка в семье, кроме их родного старшего сына. Странные люди. — Натали говорила мне, что ты не выносишь непрошенных прикосновений, — Нил снова обращается к нему, когда на экране уже бегут титры. — Но тогда я просто проигнорировал это, потому что не думал, что ты будешь таскаться за мной. Расскажешь? — Что именно? — Ну, — Нил растерянно пожимает плечами. — Почему это так. В чём причина. — В том, что я не хочу, чтобы меня трогали без спроса, — отзывается Эндрю лениво, зевая в кулак. — Это не причина, — хмурится Нил. — Причина. Если я чего-то не хочу, это уже достаточная причина чего-то не делать. — Я и не спорю. Но и у этого нежелания должна быть причина, — продолжает настаивать на своём Нил. Эндрю устало закатывает глаза, краем уха слыша, как кто-то заходит в кинотеатр. Нил резко поворачивает голову в сторону дверного проёма, зачем-то выставив руку над головой Эндрю, будто в попытке защитить его от чего-то, что может рухнуть с потолка. Эндрю тоже поворачивается, разглядывая молодого мужчину, чуть старше их двоих. Тот, не обращая никакого внимания на Эндрю и Нила, подходит к проигрывателю, вставляя новый фильм, и по ушам бьёт музыка из заставки. Нил выжидает ещё минуту после того, как мужчина занимает кресло-мешок где-то позади них, прежде чем наконец облегчённо выдохнуть и повернуться обратно к Эндрю, убрав свою руку. — Если это слишком больная тема, так и скажи, — говорит он, склоняясь ниже, чтобы только Эндрю мог его услышать. — Но пока что это выглядит так, будто ты нарочно уходишь от ответа, пока я не начну умолять тебя на коленях. Если это так, можешь прекращать: я не начну. — А было бы неплохо, — усмехается Эндрю, наслаждаясь тем, как неясной эмоцией перекосило лицо Нила. — Но я уже услышал, что тебе это не по душе. Теперь твоя очередь услышать меня. — Я услышу, когда ты дашь мне простой ответ, — всё никак не желает отступиться Нил. Эндрю чувствует, как раздражение начинает подступать к его горлу, но снова разливается умиротворяющей негой по каждой мышце, и из стиснутых до боли зубов вырывается лишь тяжёлый выдох. — Тогда назови мне причину, по которой тебе не нравится ничего, кроме тупого стикбола, — цедит он, борясь с натягивающейся против его воли широкой улыбкой. — Если у всего должна быть «нормальная» причина, то и у этого тоже. — Я и не говорил, что её нет, — выдыхает Нил, но с самим ответом не торопится. Его ресницы дрожат, когда он закрывает глаза, погружая себя в пучину воспоминаний. Эндрю смотрит наверх, на него, достаточно долго, чтобы заметить, как вдруг утрачивает ритм дыхания его грудная клетка, заходясь в непоследовательном, хаотичном ритме, как ладони Нила сжимаются в кулаки, а зубы сталкиваются друг с другом. Ему требуется несколько минут, чтобы успокоить вдруг поднявшуюся внутри него бурю и снова заговорить с Эндрю, что всё это время не отрывал от него взгляда, даже краем глаза не удосужившись посмотреть на всё ещё транслирующий что-то экран. — Просто «стикбол» был всем, что мне позволялось, — голос Нила достаточно ровный, чтобы заставить поверить в его спокойствие кого угодно, кто не лежит сейчас у него на коленях, прижавшись к торсу, чтобы чувствовать каждую мелкую судорогу, рождённую мелкой дрожью в его тоне. — Мой отец думал, что сможет… отдать меня в перспективную команду Малой Лиги экси, поэтому он позволял мне тренироваться с другими ребятами. Мама тоже поддерживала меня и приходила на каждый матч, потому что это было единственное время, когда отец позволял покидать ей дом без него, и мы могли побыть с ней наедине. Но также я должен был стать одним из лучших, чтобы попасть в лучшую же команду нашего штата, играть и выигрывать, приносить семье хорошие деньги. Мне запрещались все другие развлечения, все спортивные секции и хобби, кроме экси. И тогда я научил себя любить этот спорт. Подумал, что если отдавать всю свою любовь тому же делу, которому отдаёшь все свои силы и время, у меня будет больше шансов достичь в нём высот, чем если бы я занимался этим просто потому, что нужно. — Не уверен, что экси-поле в лечебнице для психически больных преступников, было тем, о чём мечтал твой отец, — замечает Эндрю. — Получается, что всё это было зря? — Получается, — легко соглашается Нил. — Обидно? — Не то чтобы, — Натаниэль пожимает плечами. — Я понял, что спортсменом мне не стать, когда мне было десять. Тогда было обидно. Потом смирился. Появились проблемы важнее разбитой детской мечты. И тем более, — он поворачивает голову к экрану. — Кажется, я нашёл себе новое увлечение. И оно мне даже нравится. — Какое? Работать подушкой для парней, которые тебе не нравятся? Нил фыркает, дёргая ногами, заставляя голову Эндрю на них опасно подпрыгнуть, однако держит колени на весу достаточно долго для того, чтобы Эндрю успел скатиться обратно к его бёдрам. Эндрю издаёт недовольный звук, ударяя Нила по ногам, и тот не удерживает смеха, настолько громкого, что мужчина позади них шипит, приказывая заткнуться. Нил подчиняется, но с явной неохотой, закатив глаза и пробормотав что-то невнятное, кажется, даже не на английском языке. Собственный вопрос будто вылетает у него из головы, и он приковывает свой взгляд к экрану, замирая в одной позе, будто правда превращаясь в диковинное кресло. Эндрю решает его не отвлекать, но и про свою очередь не забывает, вместо мира фильма погружается в собственный разум, выискивая необходимый ответ. Он блуждает по коридорам памяти, пропуская бесполезные факты, отрывочные воспоминания раннего детства, моменты ругани с Аароном и тихого чтения с Натали, пытается копать ближе к моменту своего ареста и суда. Если за что ему и могли предъявить другие глупые дядьки в строгих костюмах, то лишь за то, как рьяно он отстаивал своё право остаться нетронутым и, возможно, перегнул в этом палку. Но даже добравшись до нужного отрезка своего летоисчисления, он всё равно не может вспомнить ничего, что с этим связано. Не может вспомнить, кто стал первопричиной и когда. Ни обстоятельств, ни времени, ни лиц. Можно было бы опять обвинить во всём проклятые таблетки, разрушающие его день ото дня, но Эндрю чувствует, что есть что-то ещё, кроме них. Что-то внутри его собственного разума, прячущее за собой ключевые детали пазла, который он тщетно пытается собрать в целостную картину, чтобы показать Нилу. Эндрю зажмуривается и напрягается весь от макушки до самых кончиков пальцев, вглядывается в неясное блеклое пятно, перекрывающее ему обзор, пытаясь разглядеть если не то, что оно скрывает от него, то хотя бы, что оно такое. Это похоже на игру в гляделки, на старую шутку, которую Эндрю тоже не помнит, от кого слышал. «Если достаточно долго всматриваться в темноту, то темнота начнёт всматриваться в тебя». И она смотрит, открывая свои карие глаза, на которые спадает белёсая чёлка, обрамлённые бледной, испачканной грязью и синяками под глазами кожей. На Эндрю смотрят его собственные глаза, но Эндрю знает, что перед ним не он, потому что он смотрит сейчас на «него». Он вглядывается упорнее, усерднее, и вскоре вокруг глаз образуется целое лицо, затем вся голова, с волосами и прилегающей шеей, которая медленно переходит в размытый силуэт тела, отражение его собственного, с трусливо обхватившими друг друга поперёк груди руками и подрагивающими ногами с идеально чистыми коленками, в отличие от тех, что принадлежат Эндрю, вечно сбитых и ободранных. И Эндрю наконец различает безошибочно, что перед ним стоит Аарон. Стоит безмолвно и без единой эмоции на лице, стоит не двигаясь, служа единственной цели, скрывая от Эндрю то, до чего он так жаждет добраться. Эндрю сверлит его взглядом, приказывая отойти, но Аарон стоит на прежнем месте, никак не меняясь ни в лице, ни в позе. Эндрю вытягивает руку в желании дотянуться, сдвинуть его в сторону и ухватить то, что скрыто. Это даётся ему с трудом, но Эндрю не сдаётся, тянется к безмятежному, безразличному Аарону, уже едва-едва не касаясь его кончиками пальцев. Их лица уже так близко друг к другу, а Аарон всё так же не показывает ни толики страха или беспокойства. Но стоит Эндрю наконец коснуться его, уложив ладонь на недвижную грудь, надавить в попытке оттолкнуть, он наконец подаёт признаки жизни. Рука его отражения поднимается наверх, и он вытягивает два пальца, которые кладёт Эндрю на веки. Он не успевает ничего сделать в ответ, когда Аарон одним движением опускает их, не позволяя открыть вновь. Эндрю распахивает глаза, но уже в другом мире, где нет ни бесконечного белого коридора его сознания, ни размытого силуэта близнеца. Только громкий звонок, объявляющий обеденное время своим оглушающим трезвоном, вспыхнувший в кинотеатре свет, включённый девушкой-санитаркой в белом халате, и вполне чёткий Аарон, сидящий в мягком кресле рядом, молчаливо взирающий на него, подтянув к груди свои ноги. Эндрю так же молча смотрит на него в ответ, пока приходит в себя окончательно, осознавая реальность вокруг. Был ли это просто чудной сон или что-то, выбравшееся из его подсознания? Связан ли правда Аарон с его воспоминаниями? Раскроет ли он их Эндрю, если тот потребует? Он ведь не пьёт этих ужасных таблеток, его мозги и память должны быть в порядке. Почему Эндрю раньше не додумался спросить его? — Я, конечно, сказал, что не против, когда ты вот так лежишь, — доносится голос сверху, и Эндрю отрывает взгляд от Аарона, поднимая его к Нилу. У того комично надуты щёки и напряжённо сведены к переносице брови, а голос сиплый настолько, будто свои слова он выдавливает с не меньшим усердием, чем Эндрю только что тянул руку к фантому близнеца. — Но я очень хочу в туалет. — Тогда почему ещё здесь? — Ты так сладко спал. Не нашёл в себе смелость тебя разбудить. — Теперь флиртуешь ты. Нил беззлобно закатывает глаза и снова дёргает коленями, намекая освободить его. Эндрю бы остался лежать просто назло, посмотреть, насколько хватит чужой выдержки, прежде чем его просто скинут на пол, не церемонясь, но и в его интересах тоже, чтобы Нил исчез на несколько минут. Он зевает, переползая на собственное кресло, и жестом показывает Нилу идти вперёд. — Ты знаешь, за что меня упекли сюда? — спрашивает он у Аарона, когда они остаются наедине. — Потому что нашли у тебя психическое расстройство, — равнодушно отзывается близнец. — Почему ещё кто-то может оказаться в психбольнице? — Психбольнице для преступников, — поправляет его Эндрю. — Почему я здесь? Что я сделал? — С каких пор тебя это волнует? — раздражение сквозит в чужом тоне, но вместо того, чтобы в признаке злости свести брови к переносице, Аарон отводит взгляд, делая вид, что ему очень интересен кинопроигрыватель. — С этих. За что меня осудили? — Не скажу. — Почему? — Потому что мы дали друг другу обещание, — Аарон возвращает к нему свой взгляд. — Мы обещали защищать друг друга от того, что может причинить нам боль. А это причиняло тебе боль. Обещание, которого Эндрю не помнит, как и многое из того, что было частью его прежней жизни. И Аарон знает об этом лучше, чем кто-либо. Мог ли он сам придумать это «обещание», а затем убедить в его реальности Эндрю? Ума бы на такое ему хватило точно, но смелости? Разве что в порыве отчаяния, в последней попытке удержать Эндрю рядом… или спрятать от него что-то, о чём говорить не хотелось, чтобы «обезопасить». «Я не могу раскрывать такую информацию пациентам, но тебе не о чем волноваться. Очень скоро Эндрю снова будет в порядке». Эндрю глухо усмехается про себя, продолжая сверлить взглядом Аарона. Ну вот почему что-то настолько важное его мозг не способен удержать при себе, а дурацкую болтовню дурацкого Пруста — запросто? Ещё и воскресить в голове безо всякой воли Эндрю в самый неподходящий момент. — А если я нарушу обещание? — спрашивает он с опасным оскалом на губах, склонив голову набок. — Если причиню тебе боль первым. Причинишь ли ты мне её в ответ? — Ты этого не сделаешь, — отвечает Аарон, не задумываясь. — Не сможешь. — А если смогу? — Не сможешь. — Смогу. — Не сможешь. Не сможет. Они оба это знают. Точнее, Аарон просто надеется, что не сможет причинить ему боль. Эндрю знает наверняка. И надеется, что Аарон не сможет прочесть его мыслей, когда заносит кулак для удара. Несколько секунд он молча смотрит на Аарона, выжидая реакции, прежде чем запустить руку в полёт, прямо в лицо близнеца. Кулак останавливается в сантиметре или двух от своей цели, но Аарон даже не вздрагивает, только вскидывает издевательски бровь, складывая руки на груди. Эндрю перебирает пальцами сжавшейся ладони, будто рассуждая, ударить или нет, когда Нил окликает его из дверей. — Эндрю, что-то случилось? Аарон случился. Его очень умный брат. Слишком умный и проницательный. С третьим курсом сильно уменьшил. Когда Нил вытащит их отсюда, Аарона впору будет отправлять сразу в магистратуру, а то и докторскую защищать. По крайней мере, защищать тайны Эндрю от него же у него получается неплохо. — Ничего, — отвечает он задористо, опуская кулак и поворачиваясь к Нилу. — Просто немного затянулся один спор. Нил требовательно складывает руки на груди, плечом опершись на косяк, и Эндрю поднимается с места, направляясь к нему навстречу. В этот раз Аарона за собой он не зовёт — раз такой умный, и сам догадается. — Я и сам не знаю, почему, — говорит Эндрю, когда они с Нилом пересекают пустые коридоры — все остальные давно спустились на обед. — Не могу вспомнить. Просто каждый раз, когда кто-то дотрагивается до моей кожи, появляется чувство, будто по мне ползёт огромный слизняк. Хочется поскорее сбросить его и раздавить, а потом смыть с себя всю эту мерзкую грязь, — он снова усмехается, растягивая губы в забавляющейся ухмылке, когда смотрит на Нила снизу вверх. — Слишком бурное воображение, да? — Не вижу в этом проблемы, — пожимает плечами Нил, и голос его разносится эхом по лестничному пролёту, пока они поднимаются наверх, к Натали. — Но тогда какая разница между тем, чтобы тронуть тебя с разрешением или без? — Такая же, как между тем, когда в тебя швыряют паука, и тем, когда ты сам берёшь его в руки, чтобы вернуть его обратно на паутину, откуда он сполз, — Эндрю почти слышит, как закатил глаза Аарон позади них. — В первом случае ты просто вынужденно принимаешь, что он на тебе, потому что тебя окружают идиоты, и стараешься быстрее избавиться от него, а то вдруг попадётся ядовитый. Во втором — сам протягиваешь руку, надеясь на то, что он тебя не тронет, а лишь использует, чтобы добраться до своего дома. — Но второй паук тоже ведь может быть ядовитым, разве нет? — Нил хмурится, кажется, правда пытаясь понять чужой полубред. Эндрю это даже льстит. — Может и так, но ты сам выбираешь думать, что это не так. В первом случае это простая надежда, во втором — доверие. — И что ты сделаешь с пауком, если он не оправдает твоё доверие и укусит? — С пауком — ничего, — пожимает плечами Эндрю, стуча несколько раз в дверь палаты Натали. — Он ведь безмозглый и не знает, что такое доверие и предательство, действует, исходя из своей природы. А с человеком, — он поворачивает голову к Нилу, выдерживая паузу, прежде чем снова оскалиться, глядя в чужие глаза. — Ну, в Истхейвен хорошие люди не попадают. Если бы Нил собирался предать его доверие, он бы испугался. Задрожали бы пальцы, дрогнул бы кадык или метнулись бы в сторону глаза. Но Нил лишь ровно моргает, прежде чем кивнуть, и поворачивается к Натали, сканируя её взглядом. Та выглядит в разы лучше, чем с утра, на губах сверкает обычная приветливая улыбка, а руки сжимают небольшую книжку, заложив пальцем место, где она остановилась. — Не зайдёте потом со мной в библиотеку? — спрашивает она, склонив голову набок. — Я почти дочитала. Закончу уже там и сразу возьму новую, чтобы не бегать по несколько раз туда-сюда. — Без меня, — сразу отзывается Нил, отходя в сторону, чтобы пропустить девушку. — Мой врач просил подойти сегодня к нему к часу дня. Кажется, кто-то всё же привлёк к себе ненужное внимание. Эндрю качает головой, то ли сочувствуя, то ли укоризненно, в знаке «я же говорил». Эндрю сам не уверен, чего в нём больше. Нил, поймав его взгляд, лишь закатывает глаза с тяжёлым вздохом и складывает руки на груди, безмолвно признавая своё поражение. Эндрю поднимается на носки, сокращая расстояние между их лицами, лишь затем, чтобы ткнуть Нила пальцем в нос. Нил фыркает, как кролик, и Эндрю даже на секунду кажется, что он вот-вот укусит этот противный человеческий палец, смутно похожий на недозревшую морковь. Он спешно убирает руку и вскидывает ладони вверх, показывая, что это не еда. Нил, вроде бы, ему верит, хотя внутри, возможно, вынашивает план, как всё же оттяпать ему что-нибудь, чтобы не наглел. Натали пробегается взглядом по ним обоим и прикрывает рот рукой, посмеиваясь. — Я рада, что вы подружились, ребята, но мы пропустили почти половину обеда. И пока вы пожираете друг друга глазами, я всё ещё ужасно голодна. — Никто не мешает тебе присоединиться к нашей трапезе, — хмыкает Эндрю, бросая взгляд на Аарона. Однако Натали всё так же упорно не смотрит на объект своей глупой влюблённости, перебегая взглядом от Эндрю к Нилу и обратно, прежде чем вынести свой вердикт. — Откажусь. Вы оба красавчики, но мой желудок не считает кого-то из вас привлекательнее тарелки горячего супа. — Моё сердце разбито, — Эндрю театрально хватается за грудь, заваливаясь корпусом набок, чтобы явственно показать всю степень своей печали. Однако физика вновь напоминает ему, что они с ней вовсе не друзья, и новый смешок Натали переходит в испуганный вскрик, когда Эндрю теряет остатки равновесия и летит на пол. Он сжимает веки и напрягается всем телом, мысленно готовясь к встрече с полом, но в последний момент чужие руки подхватывают его подмышки, возвращая в прежнее положение. — Несчастная любовь вовсе не повод кончать с жизнью, — назидательно говорит Нил, отпуская его. — Ты ещё найдёшь того, кто согласится всю жизнь провести с тобой бок о бок. Уже нашёл. Только он ужасно противный, слишком умный и у него слишком много от меня секретов. А найти кого-то ещё мне не позволяет его гомофобный бубнёж. Вслух Эндрю ничего из этого не говорит, спеша за Натали и Нилом, но бросает многозначительный взгляд на Аарона. Мол, давай, читай мои мысли, как ты умеешь. Аарон молча отводит взгляд, складывая руки на груди, отгородившись и от Эндрю, и от его друзей, что забирают Эндрю у Аарона, сами о том не подозревая. Он не хочет читать его мыслей, слышать и понимать всё то, что Эндрю о нём думает. А может, он уже прочитал их, и ему стыдно. Может даже, когда они снова останутся вечером одни, он расскажет Эндрю что-то из того, что он хочет знать, чтобы извиниться. А может, наоборот, упрекнёт за то, что Эндрю поддался чужому тлетворному влиянию. Вечером станет ясно. Но сейчас — обед. Натали и Нил рядом. Аарон между ними. Тихая молитва, пресная еда, умиротворение и покой.