Бескрайнее небо

***

      Возбуждённый рёв трибун нарастал, сливаясь с рёвом кровли в ушах. Рико сидел в ложе, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, как того требовал дядя. Взгляд его был прикован к полю, но на самом деле он сканировал трибуны напротив. Ложа, где должен был появиться Ито, пока была пуста. Беспокойство скреблось гдето под рёбрами, холодное и навязчивое.       Его отвлекло движение внизу, у самой кромки поля, где расположились «Лисы». Ваймак что-то яростно жестикулировал, раздавая последние наставления. Игроки слушали, но их внимание, как и внимание близлежащих фанатов, было явно рассеяно. Болельщики показывали пальцами куда-то в сторону VIP-секторов. Рико проследил за их взглядами и почувствовал, как что-то сжимается у него внутри.       Они показывали на их ложу. На него и на Жана.       Он видел, как Нил, стоявший вполоборота к тренеру, лениво посмотрел через плечо Ваймака. Его взгляд скользнул по рядам, мимо ликующих «Лисичек», мимо журналистов — и наткнулся на огороженную зону, где они сидели. Рико не видел выражения его лица на таком расстоянии, но увидел, как всё тело Джостена резко замерло. Он будто окаменел посредь суеты разминки. Мир для него в тот момент действительно, казалось, замедлил ход.       Ваймак, заметив это, щёлкнул пальцами прямо перед его носом. Нил вздрогнул и отшатнулся так резко, что налетел на Кевина. Даже отсюда Рико уловил, как губы Нила шевельнулись — вероятно, бормоча извинение, которое так и не стало звуком. Ваймак круто развернулся, его взгляд, тяжёлый и стремительный, как пуля, пронзил расстояние между полем и ложей. Он вычислил их мгновенно. Когда тренер снова повернулся к команде, его лицо было темнее грозовой тучи.       «Лисы» тоже подняли головы. Рико увидел, как Бойд первым что-то выкрикнул, жестикулируя в их сторону. Затем Эндрю сделал резкий шаг вперёд, как будто собирался прямо сейчас преодолеть ограждение и выяснить отношения. Сердце Рико на мгновение ёкнуло — абсурдная, дикая надежда, что сейчас всё сорвётся, матч отменят, и этот кошмар отложится.       Но Ваймак был быстр. Он сгрёб зарвавшегося «Лиса» за шиворот, как котёнка, и оттащил назад. Его слова не долетали, но по движению губ и суровой мимике было ясно: «Не сейчас. Не здесь». Тренер перевёл взгляд на Кевина, что-то приказал ему, а потом резко обратился к Нилу, заставив того снова смотреть на себя.       После того леденящего взгляда, которым Нил пронзил его с поля, Рико пытался сосредоточиться на игре. Дядя требовал анализа, и он механически отмечал схемы, слабые места защиты «Техасса», грамотные перестроения «Лисов». Но его мысли были где-то в пустой ложе напротив, куда, наконец, вошли двое.       Ито, аккуратный и незаметный, занял место у прохода. А следом, сгорбившись, как бы стараясь не привлекать внимания, к нему подсел крупный мужчина в бейсболке и тёмных очках. Натан Веснински. Рико никогда не видел его раньше, но в этом скованном, напряжённом силуэте, в агрессивной сгорбленности плеч, угадывалась та же дикая, загнанная в клетку энергия, что и у его сына. Только у Нила она выливалась в скорость и дерзость, а у этого человека — во что-то тёмное и притаившееся, как у зверя перед прыжком.       Рико оторвал взгляд. Смотреть туда было невыносимо. Вместо этого он уставился на поле, где разворачивалась жестокий, но техничный бой.       Игра началась с разведки. «Лисы» и «Длиннорогие» прощупывали друг друга. Рико отметил грязноватый, силовой стиль полузащитников «Техасса». Он видел, как одна из них, рослая и агрессивная, буквально не отходила от Дэниэль. Их стычки напоминали не спортивное противостояние, а уличную драку. Жан, сидевший рядом, слегка поёживался при каждом очередном жёстком контакте — он слишком хорошо знал, каково это, когда на тебя давят, не оставляя пространства для манёвра.       А потом случилась та сцена. Дэн, доведённая до предела, совершила идеально рассчитанную подножку, а потом — жест вежливости, который был хуже любого оскорбления. Рико почти усмехнулся — жёстко, цинично, по-вороньи. Он оценил расчёт. Спровоцировать, но остаться в рамках. Это была игра ума, а не только мышц. Последующая пощёчина техасской полузащитницы была предсказуема. Хаос на поле после этого нарастал, как снежный ком. Жёлтые карточки сыпались одна за другой. Тело Нила, мелькавшего в самой гуще схватки, раз за разом принимало на себя удары, толчки, падало на паркет и поднималось снова. Рико ловил себя на том, что следит не за его игрой, а за тем, как он держится. Видит ли он в каждом новом синяке, в каждой сбитой с ног колодке будущую отметину от руки отца?       Перерыв. Счёт 4:2 в пользу «Лисов». Нил, весь в грязи и поту, плелся с поля, лицо его было каменной маской усталости и сосредоточенности. Он прошёл мимо Ваймака, отбивавшегося от журналистов, не глядя по сторонам. Рико вдруг с острой ясностью представил, что чувствует его тело — каждую мышцу, каждый новый ушиб. Ту же боль, что и он сам после тренировок под присмотром дяди. Только у Нила это был выбор. Его боль вела к победе, а не к унижению.       Второй тайм превратился в ад. «Длиннорогие», поняв, что проигрывают по чистой игре, стали играть ещё грязнее. Красные и жёлтые карточки для них стали обычным делом. Но «Лисы», к удивлению Рико, держались. Они не поддавались на провокации. Он видел, как Кевин, сжав губы, отводил в сторону разъярённого Эндрю, как Ники заглушал свою ярость ледяными шутками. И Нил… Нил играл. Он не лез в драки, не отвечал на подножки. Он просто делал свою работу — быструю, точную, смертоносную. Как будто вся его ненависть, весь гнев, всё презрение к миру и к Рико, сидящему на трибуне, были спрессованы в эту стальную концентрацию. Это было страшно. Страшнее любой вспышки ярости.       И они победили. 7:6. Сирена, рёв трибун, оранжевое море, выплеснувшееся на поле. Рико, выполняя роль наблюдателя, отметил про себя: дисциплина в критические моменты, умение использовать чужие фолы. Материал для отчёта дяде был.       Игроки потянулись к туннелю, к раздевалкам. Рико собирался встать, когда движение внизу привлекло его внимание. Рене — та самая милая, беззлобная защитница «Лисов» — отделилась от толпы и направилась прямо к их ложе. У Рико ёкнуло сердце. Что, чёрт возьми?       Он видел, как Нил, уже уходивший, резко остановился и обернулся, его взгляд стал острым, настороженным.       Рене подошла близко, улыбнулась — неловко, но искренне. Она что-то сказала, протянула руку. Рико смотрел на её ладонь, на это простодушное предложение мира после только что отгремевшей войны, и внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Приказ дяди висел в воздухе незримым давлением: Ты — «Ворон». Ты — не они. Не признавай их равенства.       Но в её глазах не было ни вызова, ни ненависти. Была усталость после тяжёлой игры и какая-то глупая, бессмысленная доброта. Та самая доброта, которой не было места в «Гнезде». И глядя на эту протянутую руку, Рико вдруг с невероятной ясностью увидел всю чудовищную нелепость своего положения: он сидит в этой золотой клетке, играя роль надзирателя, в то время как в двухстах метрах решают судьбу человека, а он боится пожать руку девушке, потому что это «против правил».       Правила. Те самые правила дяди, которые вели к смерти.       Его рука, лежавшая на колене, дрогнула. Это была не мысль, а чистый импульс, вспышка протеста против всей этой ледяной, бесчеловечной машины, частью которой он был. Он поднялся. Не встал во весь рост — просто приподнялся с кресла. Его движение было резким, почти судорожным. Он протянул руку и на мгновение коснулся её ладони. Рукопожатие длилось меньше секунды. Его пальцы были холодными и скованными, её ладонь — тёплой и потной от перчаток.       Он не сказал ни слова. Не мог. Просто кивнул, один короткий, отрывистый кивок, и сразу же отвёл руку, словно обжёгшись. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он нарушил негласный приказ. Он признал врага. Он совершил акт слабости перед глазами дяди, который сидел в полуметре и, несомненно, всё видел.       Но ничего не произошло. Тишина. Только гул стадиона. Рене, казалось, даже не удивилась его скованности, просто мягко улыбнулась и кивнула в ответ. Потом её взгляд перешёл на Жана.       И тогда вперёд шагнул Жан. Медленно, почти против своей воли, будто пример Рико дал ему какую-то призрачную отмашку. Он наклонился, что-то тихо сказал Рене, и — к изумлению Рико — пожал её руку уже по-настоящему. Рукопожатие затянулось. Всего на секунду, но достаточно, чтобы это заметили. Жан смотрел на Рене не как враг, не как пленный «Ворон». В его потухших глазах вспыхнула крошечная, испуганная искорка чего-то живого. Признания. Связи.       Рико видел, как Нил, наблюдавший за сценой с расстояния, замер. Его взгляд скользнул с Рене на Жана, а потом — на него, Рико. В тех зелёных глазах, обычно полных одного лишь презрения, мелькнуло нечто нечитаемое. Удивление? Непонимание? Оценка? Не важно. Это был взгляд, в котором Рико перестал быть просто карикатурным злодеем, «пафосным гондоном». На секунду он стал… просто парнем, который тоже может пожать руку после матча. Парнем, в котором ещё не всё умерло.       Нил медленно развернулся и ушёл к туннелю, но этот последний взгляд повис в воздухе между ними, как невысказанный вопрос.       Рико опустился обратно в кресло, чувствуя, как ладонь, коснувшаяся Рене, горит. Это был не физический жар. Это было жжение стыда, страха и странного, щемящего облегчения. Он совершил что-то неправильное с точки зрения «Гнезда». Но это было по-человечески. И в этом крошечном, никем не замеченном жесте (кроме Нила, кроме Жана, кроме всевидящего Тэцудзи) оказалось больше силы, чем во всех его прошлых попытках казаться непоколебимым «Королём».       Дядя поднялся, не проронив ни слова. Его лицо было, как всегда, бесстрастной маской. Но Рико поймал его быстрый, скользящий взгляд. В нём не было гнева. Была холодная, аналитическая оценка. Ещё одна переменная в уравнении. Слабость, которую нужно учесть. Рико понял, что этот жест ничего не изменит в планах дяди. Он лишь добавил ему, Рико, ещё один пункт уязвимости.       Вырвавшись из ложи на прохладный вечерний воздух, Рико не питал иллюзий насчёт покоя. Гул толпы, крики, вспышки камер — всё это было частью шума, который он помнил. Он машинально опустил голову, делая вид, что проверяет телефон, но его внимание было приковано к группе журналистов. И к той фигуре, что пыталась улизнуть от них — к Нилу.       Когда тот молодой репортёр крикнул свой вопрос про «королевский двор», у Рико не ёкнуло сердце. Напротив, внутри что-то холодное и тяжёлое повернулось, как хорошо отлаженный механизм. Снова, — промелькнула мысль. Всё идёт по старой колее.       Он видел, как Нил останавливается, как оборачивается. Не с той яростной спонтанностью, которую Рико ожидал в этой жизни, а с какой-то новой, холодной расчётливостью. Это было небольшим отклонением от сценария, который он помнил. В прошлый раз Нил взорвался сразу. Сейчас он взвешивал. Искал самый болезненный угол атаки.       Рико не стал отводить взгляд. Он наблюдал, как Нил срывает пластырь, обнажая цифру «4». Вспышки камер ослепляли, но Рико уже не чувствовал того острого жжения стыда, которое съедало его изнутри тогда. Теперь это было как смотреть плохую пьесу, где знаешь все реплики наизусть. «Ошибка». «Не хватает ума». «Дядино имя». Слова бились о него, но не ранили, а отскакивали, как горох от брони. Он уже слышал это. Уже пережил этот публичный распад своего достоинства. Это был старый шрам, к которому прикоснулись снова.       Но когда Нил произнёс «отвратительные создания», что-то всё же дрогнуло в глубине. Не боль от оскорбления. А нечто иное. Рико смотрел на это бледное, злое лицо, смотрящее в камеры, и видел за гневом нечто знакомое до жути — ту самую бездну отчаяния и ярости, которая когда-то жила в нём самом. Тот же самый огонь, направленный вовне, потому что сжечь себя изнутри было невыносимо. Нил не просто оскорблял его. Он оскорблял всю систему, всё «Гнездо», весь тот ад, в котором они оба, каждый по-своему, горели. «Отвратительные создания» — это было не только про «Воронов». Это было про всех, кто ломал других, чтобы почувствовать себя целым. И Рико, стоя здесь, зная, что ждёт Нила, вдруг почувствовал не злорадство и не гнев, а леденящую усталость от этой бесконечной, бессмысленной карусели ненависти.       Именно в этот момент Нил, поймав, должно быть, чрезмерную реакцию прессы, сменил тон. Начал говорить о реванше, о финале, о «увлекательном сезоне». Отклонение от сценария номер два, — отметил про себя Рико. В прошлый раз Нил ушёл, хлопнув дверью, оставив за собой только скандал. Сейчас он попытался оставить ещё и интригу. Это было умнее. Опаснее. Это показывало рост. Не просто взрывной подросток, а игрок, начинающий понимать правила большой игры. И это делало всё происходящее ещё более трагичным.       Рико услышал тихий, аналитический голос дяди рядом: «…переводит личную ненависть в плоскость публичного соперничества. Хорошо просчитано».       «Просчитано, — эхом отозвалось в голове Рико. — Но не настолько, как ты думаешь, Джостен. Ты играешь в игру, не зная, что ставка в ней — твоя жизнь».       Когда журналисты набросились на них с вопросами, Рико не почувствовал ни ярости, ни желания защищаться. Он смотрел на их жадные лица, на микрофоны, и ему было просто… скучно. Пусто. Эти слова уже не имели над ним власти. Его унизили в тысячу раз сильнее, когда он стоял на коленях в пустом зале «Гнезда», сжимая голову руками и слушая, как его личный кошмар дышит в двух метрах от него. Публичный позор был мелочью по сравнению с тем частным адом, который он уже прошёл. Он не ответил на вопросы. Он даже не повернулся к ним спиной с демонстративным презрением, как сделал бы раньше. Он просто посмотрел сквозь них, как сквозь стекло, и медленно, без всякой спешки, направился к машине. Его спокойствие было настолько неестественным, что даже Тэцудзи бросил на него короткий, оценивающий взгляд.       Сидя в салоне внедорожника, глядя на уплывающие в темноту огни, Рико анализировал не свои уязвлённые чувства, а данные. Отклонения от известного ему прошлого. Новую, более расчётливую злобу Нила. Его попытку манипулировать повесткой. Это делало переменную «Джостен» ещё более неустойчивой и, следовательно, опасной в уравнении дяди. Натану Веснински будет труднее справиться с таким сыном. Или, что более вероятно, его ярость только возрастёт от осознания, что его «слабость» стала сильнее.       Рико закрыл глаза. В ушах стоял голос Нила, произносящий «отвратительные создания». Но теперь он слышал в нём не оскорбление, а эхо. Эхо его собственных мыслей о себе, о «Гнезде», о всей этой извращённой системе. И самое чудовищное заключалось в том, что, зная, что ждёт Нила, он чувствовал не торжество, а тяжёлое, неотвязное чувство ответственности. Как будто, пережив всё это однажды, он стал невольным хранителем этой трагедии. И наблюдал за тем, как все актёры, включая его самого, неумолимо движутся к тому же финалу, произнося те же реплики, с той лишь разницей, что теперь он знал конец пьесы.       И это знание не давало силы. Оно лишь давило тяжелее, чем любое публичное унижение. Потому что зритель, знающий развязку, — самый беспомощный из всех.