Бескрайнее небо

***

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала — запах. Кровь. Металлический, приторный, въевшийся в ноздри, смешанный с пылью и старой бумагой от писем, разбросанных по полу. Потом — ощущение. Холодный пол под щекой, твердый, неумолимый, и что-то острое впивается в бедро — край конверта, неудачно подвернувшийся под ногу. И только потом — боль. Гулкая, разлитая по всей голове, пульсирующая в висках в такт сердцебиению. Каждый удар сердца отдавался в затылке, в глазницах, в скулах. Рико открыл глаза. Он лежал на полу в своей комнате. Вокруг — россыпь писем, конвертов, рисунков. Некоторые из них были в крови. Его крови. Бурые пятна расползлись по бумаге, делая нечитаемыми строчки, которые кто-то старательно выводил, думая о нем. Он провел рукой по лицу — пальцы наткнулись на запекшуюся корку под носом, на подбородке, на щеке. Кровь остановилась, но оставила след. Дорожка засохшей крови тянулась от носа к уху, пачкая волосы. Сколько он пролежал? Минуту? Час? Рико с трудом повернул голову, посмотрел на часы на тумбочке. Цифры плыли, но он смог разобрать — прошло около сорока минут. За это время никто не пришел. Никто не постучал. Никому не было дела. Эта мысль не вызвала боли. Только усталое, горькое подтверждение того, что он и так знал. Он медленно сел, опираясь спиной о кровать. Комната качалась перед глазами, стены плыли, но постепенно выравнивались. Взгляд упал на тумбочку, где аккуратной стопкой лежали письма, которые он отложил. Рисунок с «варанами». Письмо солдата. Конверт с единорогами. Розовый конверт с приглашением на кофе. Рико смотрел на них и не чувствовал ничего. Пустота. Абсолютная, выжженная пустота внутри. Как будто кто-то взял огромный совок и вычерпал все эмоции до дна, оставив только сухую, потрескавшуюся землю. Он перевел взгляд на злое письмо, которое держал в руках перед тем, как отключиться. Оно лежало рядом, тоже в бурых пятнах. Строчки расплылись, но некоторые слова все еще читались. «Слабак». «Ничего не стоишь». «Марионетка». Рико смотрел на эти слова и не мог найти в себе сил даже скомкать бумагу. Просто сидел и смотрел, как завороженный. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он вкладывал в это всё. Каждый день. Каждую ночь. Каждую каплю крови. Он терпел боль, он глотал слёзы, он заставлял себя вставать, когда уже не мог дышать. Он хотел, чтобы его заметили. Чтобы отец посмотрел. Чтобы Ичиро признал. Чтобы дядя похвалил хоть раз. Воспоминания накатывали волнами, не спрашивая разрешения. Пятилетний мальчик, который впервые взял в руки клюшку и смотрел на старших игроков с благоговением. Он тогда еще не знал, что через десять лет будет ненавидеть эту клюшку так же сильно, как любить. Семилетний ребенок, забивший первый гол и бегущий к дяде в надежде на улыбку. Тэцудзи даже не повернул головы. «Ты потерял позицию в защите. Будь лучше». Десятилетний мальчик, впервые услышавший: «Кевин талантливее». Он не плакал. Он просто вышел на стадион и бегал, пока не упал. Чтобы заглушить это внутри. Двенадцатилетний подросток, уже лучший бомбардир, но все равно не замечаемый. Он стоял перед зеркалом и спрашивал свое отражение: «Чего тебе не хватает? Что еще сделать?» Пятнадцатилетний парень, впервые получивший удар ремнем по голой спине. Он считал удары. Один, два, три... Двадцать три. И ни слезинки. Потому что Морияма не плачут. Морияма терпят. Морияма заслуживают. Восемнадцатилетний капитан, Король, смотрящий, как Кевин улыбается на пресс-конференции. Дядя рядом с ним. Дядя улыбается. Не ему. Кевину. Всегда Кевину. Ичиро. Холодный металл у виска. Выстрел. Темнота. И вот он здесь. Снова. С тем же багажом, с теми же шрамами, с той же болью. И что изменилось? Рико закрыл глаза и рассмеялся. Тихий, хриплый, надломленный смех вырвался из груди, переходя в кашель. Он смеялся над собой. Над своей глупой надеждой. Над тем, что посмел поверить, будто может что-то изменить. Он думал, что второй шанс что-то значит. Что он сможет все исправить. Спасти Кевина. Защитить Жана. Стать другим. Настоящим капитаном. Человеком, которого будут уважать, а не бояться. Ничего не изменилось. Кевин сломал руку. Дядя его презирает. Джостен смеется в лицо. Жан все так же боится. Отец умирает, и ему плевать. Ичиро... Ичиро убьет его, как только представится случай. Второй шанс ничего не изменил. Он просто дал ему возможность еще раз проиграть. Рико открыл глаза и посмотрел на свои руки. На них была запекшаяся кровь. Его кровь. Символ того, что все усилия — просто пыль, которую сметут и не заметят. Тогда зачем? Зачем продолжать? Зачем пытаться? Зачем вставать каждый день и делать вид, что это имеет значение? Если результат всегда один и тот же — пустота, одиночество, смерть. Если его существование для семьи Морияма ничего не значит. Если брат может выстрелить ему в голову и даже не поморщиться. Рико поднялся на ноги. Комната качнулась, стены поплыли, но он устоял, схватившись за спинку кровати. Подошел к тумбочке, взял стопку писем, которые отложил... и замер. Рисунок с «варанами». Мальчик из Канады, Саша, семь лет, который старается делать зарядку каждый день, чтобы быть похожим на него. Который нарисовал их рядом — Рико и себя. Который верит, что если стараться, можно вырасти таким же. Письмо солдата. Крис, 22 года, горячая точка. Который смотрел его матч и на три часа перестал быть солдатом. Который орал на телик, когда Рико забивал гол. Который написал: «Если когда-нибудь будет хреново — вспомни, что где-то в пустыне сидит чувак и орёт на телик, когда ты забиваешь гол». Письмо женщины из России. Елена, 34 года. Которая написала: «Спасибо, что напомнили мне, какими должны быть мужчины». Которая сказала: «Если у вас есть мама — передайте ей, что она воспитала замечательного сына». У него нет мамы. Никогда не было. Но эти слова... Розовый конверт. Эмили из Чикаго. Которая думает о нем не как о Короле, а как о парне, с которым хочется выпить кофе в дождливый день. Рико смотрел на эти письма, и впервые за долгое время внутри что-то шевельнулось. Не надежда. Не радость. Что-то другое. Тихое, почти незаметное. Как будто в пустой комнате зажгли маленькую свечу. Он медленно, очень медленно, положил письма обратно на тумбочку. Все, кроме злого. То он скомкал и бросил в мусорное ведро. Пусть лежит там, где ему место. Потом поднял пакет с остальными письмами и поставил у двери. Жасмин заберет. Ей для самооценки. А эти четыре останутся здесь. Пока что. Рико вышел из комнаты и направился в душ. Кровь нужно смыть. Остальное — потом. Коридор был пуст и тих. Лампы под потолком горели ровным, холодным светом, не оставляя теней. Тишина давила на уши, но Рико не замечал. Он двигался как автомат — ноги сами несли его к душевым, тело работало на автопилоте, пока голова была занята другим. Он уже взялся за ручку двери, когда сзади раздался голос: — Рико? Рико замер, но не обернулся. Голос был знакомым. Зейн Ричер. — Рико, это ты? Шаги. Приближаются. Рико закрыл глаза на секунду, собираясь с силами, потом все же повернулся. Зейн стоял в конце коридора, в тренировочных штанах и влажной от пота майке, с полотенцем на плече. Видимо, только что вернулся с вечерней пробежки — Рико знал, что Зейн часто бегает по ночам, когда не может уснуть. Сейчас парень смотрел на него, и в его взгляде читалось беспокойство. Сначала обычное, дежурное. Потом, когда свет упал на лицо Рико, беспокойство сменилось тревогой. Зейн подошел ближе, и его глаза расширились. — Какого черта? — выдохнул он, разглядывая лицо Рико. — У тебя... у тебя кровь. Вся футболка в крови. Что случилось? Рико посмотрел на себя. Футболка действительно была испачкана — бурые пятна на груди, на плече, на рукаве. Он и не заметил, как испачкался, когда лежал на полу среди писем. — Ничего, — голос Рико звучал ровно, безжизненно, как у робота. — Не лезь. — Ничего? — Зейн не отступал. — Ты весь в крови, у тебя лицо бледное, как мел, и ты говоришь «ничего»? Рико, что произошло? Кто-то напал на тебя? Дядя? Опять? — Нет. — Рико покачал головой, и это движение отозвалось болью в висках. — Сам. Нос разбил. Упал. — Упал? — Зейн прищурился, явно не веря ни единому слову. — Ты похож не на человека, который упал. Ты похож на человека, который... — он запнулся, подбирая слово. — Который встретился с чем-то очень плохим. Рико посмотрел на него. Зейн не отводил взгляда. В его глазах не было страха, который Рико привык видеть у Воронов. Не было подобострастия или желания выслужиться. Было что-то другое. Беспокойство. Настоящее, живое беспокойство за другого человека. Странно. Рико не привык к такому. — Со мной все в порядке, — сказал он, но голос предательски дрогнул. — Просто... тяжелый день. Зейн молчал несколько секунд, изучая его лицо. Потом кивнул, медленно, как будто принимая какое-то решение. — Ладно. Не лезу. — Он сделал шаг назад, давая Рико пространство. — Но если захочешь поговорить... ты знаешь, где меня найти. Крыша. Я там часто бываю. Рико кивнул, не доверяя голосу. Развернулся и толкнул дверь в душевую. Вода была горячей, почти обжигающей. Рико стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как тепло растекается по телу, расслабляя затекшие мышцы. Красная вода стекала по лицу, по груди, по спине и уходила в слив, кружась воронкой. Кровь. Его кровь. Пятнадцать лет крови, пота и слез — и все это стекает в канализацию, как будто ничего и не было. Он поднял лицо к воде, позволяя ей смывать остатки запекшейся корки. Под веками все еще стояли образы — детские рисунки, солдатские письма, розовые конверты с приглашениями на кофе. И злое письмо. То, которое называло его слабаком и марионеткой. Кто был прав? Тот аноним, который ненавидел его? Или те люди, которые писали, что он для них что-то значит? Рико не знал. И в этом было самое страшное — он действительно не знал. Он выключил воду и долго стоял, упершись руками в холодный кафель стены, слушая, как капли падают с тела на пол. Потом накинул чистое полотенце и вышел. Зейна в коридоре не было. Ушел. И правильно. Разговаривать было не о чем. Рико вернулся в комнату. Пакет с письмами стоял у двери, как он его и оставил. Четыре письма лежали на тумбочке. Он переоделся в чистую футболку — черную, обычную, без цифр и надписей — и сел на кровать, глядя в стену. В голове было пусто. Абсолютно, оглушительно пусто. Как будто кто-то выключил звук внутри. Телефон на тумбочке завибрировал. Рико посмотрел на экран. Незнакомый номер. Но код... Япония. +81. Сердце пропустило удар. Он знал, кто это. Знал еще до того, как взял трубку. Знал, потому что этот звонок должен был случиться. В прошлой жизни его не было — тогда Ичиро даже не потрудился сообщить о смерти отца. Рико узнал случайно, через месяц, из газеты. Значит, что-то все-таки изменилось. Хотя бы это. Он взял трубку. — Слушаю. — Рико. Этот голос он слышал только однажды. В прошлой жизни. Перед выстрелом. Ледяной, равнодушный, как зимний ветер. Ичиро. Его брат. Человек, который считал его мухой на стене. Который смотрел на него с таким же презрением, с каким смотрел бы на насекомое, случайно залетевшее в комнату. Рико молчал. Не потому что не знал, что сказать. А потому что не видел смысла что-то говорить. — Ты слушаешь? — в голосе Ичиро проскользнуло раздражение. — Слушаю. — Голос Рико был ровным, безжизненным. Как у человека, которому все равно. Пауза. Длинная, тяжелая. Ичиро явно не привык к такому тону. В прошлый раз, когда они говорили... хотя они никогда не говорили. Ичиро просто стрелял. — Звоню по просьбе отца, — наконец сказал Ичиро. Голос звучал холодно, официально, как у секретаря, зачитывающего деловое письмо. — Он в больнице. Второй инсульт. Врачи говорят, что вряд ли протянет долго. Неделя, может быть, две. Если хочешь попрощаться... я могу организовать. Рико слушал и чувствовал... ничего. Абсолютно ничего. Ни боли, ни обиды, ни надежды. Просто пустота. Отец. Человек, который дал ему жизнь и никогда не интересовался, что с этой жизнью происходит. Который отправил его к дяде, как ненужную вещь, и забыл о его существовании. Который даже не пришел на его похороны в прошлой жизни. Ичиро пришел. Чтобы застрелить. А отец даже не появился. — Не нужно, — сказал Рико. Тишина. Длинная, напряженная. Потом: — Что? — В голосе Ичиро впервые проскользнуло что-то похожее на эмоцию. Удивление. Настоящее, живое удивление. — Ты не хочешь попрощаться с отцом? — А зачем? — Рико откинулся на кровати, глядя в потолок. Белый, ровный, без единой трещинки. Таким же ровным и безжизненным был его голос. — Чтобы он в последний раз посмотрел сквозь меня? Чтобы я снова увидел в его глазах пустоту? Чтобы он умер, даже не заметив, что я там стоял? Я это и так знаю. Спасибо, не надо. — Рико... — начал Ичиро, и в его голосе появились нотки, которых Рико никогда не слышал. Что-то среднее между раздражением и... неуверенностью? — Ты не понимаешь. Это последний шанс... — Последний шанс на что? — Рико усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — На то, чтобы он наконец заметил, что у него есть второй сын? На то, чтобы я услышал от него хоть одно слово, не связанное с семьей Морияма и моим долгом? Ичиро, я перестал надеяться на это много лет назад. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Потом заговорил снова, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Знаешь, Ичиро, я долго думал, что мне нужно ваше признание. Ваше одобрение. Ваш взгляд. Я столько лет убивал себя, чтобы вы меня заметили. Чтобы отец хоть раз посмотрел на меня как на сына. Чтобы ты хоть раз заговорил со мной как с братом. Голос дрогнул, но Рико заставил себя продолжать. — Я тренировался до потери сознания. Я терпел боль, которую ты даже представить не можешь. Я позволял дяде избивать меня, потому что думал — если я вытерплю, если я стану лучшим, вы наконец увидите. Вы поймете, что я чего-то стою. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встала картина — пистолет, приставленный к виску, ледяное спокойствие в глазах Ичиро, выстрел, темнота. — А потом ты застрелил меня. И знаешь что? В тот момент я понял: я никогда ничего для вас не значил. И не буду значить. Сколько бы я ни старался, сколько бы ни тренировался, сколько бы крови ни пролил — для вас я всегда был и останусь просто мухой на стене. Досадной помехой, которую нужно убрать. В трубке молчали. Ичиро явно не знал, что сказать. Возможно, он думал, что Рико сошел с ума. А возможно, просто переваривал услышанное. — О чем ты говоришь? — наконец спросил Ичиро, и в его голосе появилось что-то, чего Рико никогда не ожидал услышать. Растерянность. — Какой выстрел? Ты вообще в себе? Ты понимаешь, что несешь? Рико не ответил. Он смотрел в потолок и улыбался. Странно, но говорить это вслух было почти приятно. Освобождающе. Как будто он снимал с себя груз, который носил всю жизнь. — Мне не нужно твое одобрение, Ичиро. Мне не нужно, чтобы ты считал меня человеком. Мне не нужно, чтобы отец признал меня перед смертью. И знаешь что? Мне даже не нужно, чтобы дядя меня хвалил. Он сел на кровати, переводя взгляд на тумбочку, где лежали письма. Кусочки бумаги, которые значили для него больше, чем вся семья Морияма вместе взятая. — Есть люди, которым я нужен. Которые пишут мне письма. Которые рисуют мои портреты. Которые смотрят мои матчи и забывают о своих проблемах. Есть семилетний мальчик в Канаде, который делает зарядку каждое утро, чтобы быть похожим на меня. Есть женщина в России, которая написала, что я напомнил ей, какими должны быть мужчины. Есть девушка в Чикаго, которая хочет выпить со мной кофе. Голос окреп. Впервые за долгое время в нем появилась жизнь. — Для них я — не цифра, не инвестиция, не мусор. Я — тот, на кого они хотят быть похожими. Я — тот, кто дает им надежду. И знаешь что? Это стоит больше, чем все признание семьи Морияма. Больше, чем взгляд отца. Больше, чем твое уважение. В трубке молчали. Рико почти физически чувствовал, как Ичиро пытается переварить услышанное. Для него, выросшего в мире, где важны только кровь, долг и фамилия, эти слова звучали как белый шум. — Так что можешь передать отцу: мне жаль, что он умирает. Правда жаль. Не потому что я его люблю — я его не знаю. Никогда не знал. А потому что он так и не понял, что семья — это не фамилия. Это не кровь. Это не долг перед кланом. Это те, кто рядом. А рядом с ним никогда никого не было. Он сам сделал свой выбор. И в этом он виноват сам. Рико встал, подошел к тумбочке, взял в руки розовый конверт. Провел пальцем по аккуратному почерку, по наклейке с сердечком. — Я справлюсь сам. Без вас. Без семьи Морияма. Без твоего одобрения. И знаешь что? Я хочу, чтобы ты смотрел. Смотрел, как я буду играть. Как буду выигрывать. Как люди будут восхищаться мной. Не потому что я Морияма. А потому что я — Рико. Просто Рико. И плевать, что вы там обо мне думаете. Он нажал отбой, даже не дождавшись ответа. Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя на телефон в своей руке. Потом положил его на тумбочку и перевел взгляд на письма. Четыре конверта. Четыре человека, которым он зачем-то нужен. Он аккуратно сложил их стопкой — рисунок с «варанами» сверху, потом письмо от команды, потом письмо женщины из России, потом розовый конверт. Убрал в ящик тумбочки, подальше от чужих глаз. Потом развернулся, чтобы выйти — может, на крышу, подышать воздухом, — и замер. В дверях стоял Зейн. Он смотрел на Рико с выражением, которое трудно было прочитать. Смесь шока, непонимания и... уважения? Восхищения? Что-то такое, чего Рико никогда не видел в глазах других Воронов. — Сколько ты слышал? — голос Рико был ровным. — Достаточно, — Зейн шагнул в комнату. Его взгляд скользнул по тумбочке, по закрытому ящику, по лицу Рико. — Ты... ты в порядке? Рико посмотрел на него. На этого парня, с которым они курили на крыше. Который помогал мазать ему спину мазью, хотя Рико его не просил. Который приходил на поле по ночам, потому что хотел быть лучше. Который просто был рядом, хотя Рико никогда не просил его об этом. — Нет, — сказал он честно. Впервые за долгое время — честно. — Но это неважно. — Важно, — Зейн покачал головой. Он подошел ближе и сел на стул у двери, не спрашивая разрешения. — Ты только что сказал своему брату все, что я думал о тебе с самого начала. Ты не просто «Король». Ты человек, который прошел через ад и до сих пор стоит. Это дорогого стоит. Рико усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты меня успокаиваешь? — Нет. — Зейн посмотрел ему прямо в глаза. — Я просто говорю правду. Знаешь, я тоже не просто так здесь. У меня тоже есть причины быть тем, кто я есть. Причины ненавидеть, причины бояться, причины притворяться. И глядя на тебя... я вижу не монстра. Я вижу того, кто пытается выбраться. Того, кто борется. Даже когда кажется, что бороться бесполезно. Рико молчал. Слова Зейна отдавались где-то внутри, пробиваясь сквозь пустоту. Тихо, осторожно, как первые капли дождя по сухой земле. — Тот солдат, про которого ты говорил, — продолжил Зейн. — Он прав. Если когда-нибудь будет хреново — вспоминай, что есть люди, для которых ты что-то значишь. Даже если ты их не знаешь. Даже если они далеко. Это не отменяет дерьма, которое с тобой происходит. Но это... это дает силы встать на следующий день. Он поднялся, поправил полотенце на плече. — Иди спать, Рико. Завтра тренировка. А если захочешь поговорить... ты знаешь, где меня найти. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Рико остался один. Он стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовал что-то странное. Не пустоту. Не боль. Что-то другое. Теплое, почти забытое. Он подошел к тумбочке, открыл ящик и снова посмотрел на четыре письма. Взял розовый конверт, достал письмо и перечитал последние строчки: «Просто знай, что где-то в Чикаго есть человек, который думает о тебе не как о «Короле», а как о парне, с которым хочется выпить кофе в дождливый день». Кофе в дождливый день. Рико улыбнулся. Слабо, едва заметно. Но улыбнулся. Может быть, когда-нибудь.