Бескрайнее небо

***

Рико ждал этот день. Не с того момента, как очнулся в этой жизни, задыхаясь от собственной крови и не понимая, реальность это или бред. Он ждал этот день с самого детства. С того самого момента, как понял, что отец никогда не посмотрит на него. Что он умрёт — и Рико даже не узнает об этом вовремя. В прошлой жизни ему никто не сказал. Он прочитал в статье. Случайно, набирая в поисковике свою фамилию, чтобы найти статью о прошедшем матче. «Сохей Морияма, глава клана Морияма, скончался на шестьдесят восьмом году жизни в Нью-Йорке после продолжительной болезни. Похороны состоятся в семейном кругу». Пять строчек. И ни слова о нём. Как будто у Сохея Мориямы был только один сын. Ичиро. Наследник. Правильный сын. Рико даже не пригласили. Не позвонили. Не прислали записку. Он узнал из чёртовой статьи. В этот раз Рико знал дату. Он помнил её так же чётко, как день собственной смерти. Шестое ноября. Десять утра по нью-йоркскому времени. Шесть часов назад. Отец мёртв. Рико сидел на кровати в своей комнате, уставившись в стену. Он ждал. Ждал, что дядя позовёт его. Ждал, что скажет: «Отец умер». Ждал хотя бы слова. Хотя бы намёка. Но ничего не происходило. Тэцудзи Морияма был в «Гнезде». Рико проверил — машина дяди стояла на парковке, свет в кабинете горел. Он был здесь. Всё это время был здесь. Не в Нью-Йорке, не у гроба брата, а здесь. На тренировках. В своём кабинете. В «Гнезде». Рико поднялся. Тело ныло — ключица, ушибленная дядей несколько дней назад, всё ещё болела, но он привык. Он привык ко всему. Он вышел в коридор. Ноги сами несли его к кабинету. Он не знал, что скажет. Не знал, зачем идёт. Но он должен был увидеть. Должен был услышать. Должен был понять, почему, чёрт возьми, его собственный отец мог умереть, а дядя предпочёл остаться здесь. Почему для семьи Морияма он всегда был пустым местом. Дверь в кабинет была приоткрыта. Рико замер в нескольких шагах, услышав звуки. Глухие, мокрые удары. И всхлипы. Подавленные, полные боли всхлипы, которые кто-то пытался сдержать, но не мог. Он узнал этот голос. Жан. Рико толкнул дверь и застыл на пороге. То, что он увидел, навсегда врезалось в память. Кабинет дяди — всегда безупречный, холодный, стерильный — сейчас был местом пытки. Тэцудзи стоял над Жаном, который лежал на полу, скорчившись, пытаясь прикрыть голову руками. Трость в руке дяди — чёрная, тяжёлая, с резной рукоятью — опускалась снова и снова. Удары приходились по бокам. По рёбрам. По рукам, которыми Жан пытался защититься. Жан не молчал. Он кричал. Не те подавленные стоны, которые Рико привык слышать от Воронов. Не тихие всхлипы, которые они прятали в подушки. Настоящий, животный крик человека, которого ломают заживо. — Пожалуйста... хозяин... пожалуйста, перестаньте... — голос Жана срывался, переходил в хрип, в кашель, в кровавые булькающие звуки. — Я не... я сделаю всё... только... Тэцудзи ударил снова. Трость встретилась с рёбрами, и раздался звук, от которого у Рико похолодело внутри. Хруст. Тупой, влажный, невыносимый. Жан закричал — длинно, заходясь, как раненое животное, а потом затих. Рико стоял как вкопанный, глядя на лужу крови, которая растекалась по паркету. На сломанные пальцы Жана, вывернутые под неестественным углом. На его лицо — разбитое, опухшее, с заплывшим глазом и кровью на губах. Жан не двигался. Только хрипел — тихо, прерывисто, будто каждым выдохом прощаясь с жизнью. Сердце Рико пропустило удар. Он шагнул вперёд. Потом ещё. И ещё. — Хватит! — его голос прозвучал громко, почти выстрелом. — Хватит, слышишь?! Тэцудзи обернулся. Его глаза — пустые, чёрные, лишённые всякой человеческой теплоты — остановились на Рико. В них не было ни удивления, ни гнева. Только раздражение. Как будто племянник был мухой, которая мешала ему заниматься важным делом. — Выйди, — приказал дядя. — Это тебя не касается. — Не касается? — Рико шагнул вперёд, не обращая внимания на боль в плече. — Ты избиваешь моего игрока в моём присутствии и говоришь, что это меня не касается? — Твоего игрока? — Тэцудзи усмехнулся. — Всё, что здесь есть — моё. Ты, он, эта команда, это поле, этот чёртов «Гнездо». Всё моё. Я создал это. Я построил. И я разрушу, когда захочу. Рико не ответил. Он подошёл к Жану, упал на колени в лужу крови, провёл рукой по его лицу. Жан был в сознании — едва, на грани, но его глаза открылись. Заплывшие, мутные, полные такого ужаса, что у Рико перехватило дыхание. — Рико... — прошептал Жан. Кровь выступила на губах, потекла по подбородку. — Помоги... пожалуйста... Рико поднял голову. Посмотрел на дядю. — Ты его убьёшь, — сказал он. Голос дрожал — от ярости, от страха, от чего-то ещё, чему он не мог дать имя. — И что с того? — Тэцудзи пожал плечами, поигрывая тростью. — Он никто. Таких, как он, тысячи. Придут другие. Более послушные. Более сломленные. — Нет, — Рико медленно поднялся, заслоняя собой избитого Жана. — Больше нет. Хватит. Я сказал — хватит. Тэцудзи усмехнулся. В этой усмешке не было ничего человеческого. — Ты всегда был слабаком, Рико. Всегда. Я жалел тебя — только потому, что ты сын моего брата. Только потому, что ты носишь нашу фамилию. Но ты никогда не был настоящим Морияма. Слишком мягкий. Слишком сопливый. Слишком... — Эти слова он произнёс с таким презрением, будто это было оскорблением. — Жалел? — переспросил Рико, и его голос сорвался на хрип. — Ты называешь это жалостью? Он резким движением стянул футболку через голову, не обращая внимания на боль в ключице. Повернулся спиной к дяде. — Посмотри. Посмотри на то, что ты сделал. Шрамы. Бесчисленные шрамы покрывали спину Рико — старые, белые, блестящие от времени, и свежие, багровые, ещё не зажившие. Одни от ремня. Другие от трости. Третьи от того, что нельзя было назвать инструментом для наказания. Это была карта боли. Карта жизни, которую он прожил под опекой дяди. — И это ты называешь жалостью? — Рико повернулся обратно, глядя дяде прямо в глаза. — Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я терпел. Терпел удары, терпел унижения, терпел, что ты ставишь меня ниже Кевина, ниже всех. И всё это — из-за жалости? Тэцудзи молчал. Его лицо не выражало ничего. — Ты сломал меня, — продолжил Рико, и его голос звенел от едва сдерживаемого бешенства. — Ты сделал из меня монстра. Но знаешь что? Этого мало. Ты хотел убить во мне человека — и у тебя почти получилось. Но сегодня... сегодня ты перешёл черту. — Я перешёл черту? — Тэцудзи шагнул вперёд. — Щенок, ты понятия не имеешь, где эта черта. Он замахнулся тростью. Рико не успел уклониться. Удар пришёлся в плечо — туда же, куда он ударил в прошлый раз. Боль вспыхнула ослепительно, и Рико пошатнулся, но устоял. — Я имею право на всё! — рявкнул Тэцудзи, и его голос разнёсся по кабинету, заглушая всё. — Я — глава дома Морияма, пока брат жив! Но сегодня... — он замолчал, перевёл дыхание. — Сегодня он умер. Рико замер, несмотря на боль. Слова дяди ударили сильнее трости. — Отец? — его голос дрогнул — в первый раз за этот разговор. — Шесть часов назад. В Нью-Йорке. Один. Потому что я был здесь — с вами, с этой чёртовой командой, с этим проклятым местом. — Тэцудзи сжал трость так, что костяшки побелели. — И меня не пустят на похороны. — Что? — Рико не понял. — Ичиро, — выплюнул Тэцудзи. — Мой дорогой племянник, новый глава клана. Он позвонил час назад. Сказал, что моё присутствие в Нью-Йорке... нежелательно. — Он рассмеялся — сухо, горько, безумно. — Слышишь? Нежелательно. Я — его дядя. Я строил этот клан, пока он в пелёнки гадил. А теперь он решает, достоин ли я попрощаться с братом. Он замолчал, тяжело дыша. Потом перевёл взгляд на Рико, и в его глазах вспыхнула ненависть. — И знаешь, кого он в этом винит? Тебя. — Меня? — Рико не верил своим ушам. — Ичиро сказал тебе это? — Он не сказал, — Тэцудзи скривился. — Он никогда не говорит лишнего. Он просто... упомянул. Что я слишком много времени трачу на тебя. Что, возможно, если бы я уделял больше внимания семье... — он не договорил. Но Рико понял. Ичиро не обвинял его прямо. Ичиро вообще редко замечал его существование. Но в этом холодном, деловом тоне, которым он сообщил дяде, что тот не нужен на похоронах, проскользнуло что-то. Раздражение? Усталость? Может быть, он действительно подумал о Рико — на секунду, мельком, между решением похоронных вопросов и подписанием бумаг. Может быть, впервые за всю жизнь он заметил, что у его отца был ещё один сын. И этот сын — проблема. Проблема, которую дядя не смог решить. Или, может быть, Рико просто придумывал это, пытаясь найти хоть какой-то смысл в равнодушии, которое преследовало его всю жизнь. — Из-за тебя мой брат умер в одиночестве! — Тэцудзи замахнулся снова. — Из-за тебя Ичиро считает меня ничтожеством! Из-за тебя я не поеду на похороны собственного брата! Он замахнулся тростью. — Если бы ты был лучше. Если бы ты был настоящим Морияма. Если бы я не тратил на тебя всё своё время, все свои силы, пытаясь сделать из тебя человека, — он опустил трость, и удар пришёлся Рико в бок. Хруст. Боль. Ребро. Рико согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Ичиро не смотрел бы на меня как на неудачника, — продолжил Тэцудзи, и трость опустилась снова. — Не смел бы указывать мне, куда ехать, а куда — нет! Удар. Ещё удар. Ещё. — Это не моя вина, — прохрипел Рико, пытаясь защититься. — Ты сам выбрал эту жизнь. Ты сам построил это место. Ты сам превратился в монстра. — Заткнись! — Тэцудзи ударил его по лицу, и Рико отлетел к стене. — Это ты — монстр! Ты разрушил мою семью! Из-за тебя мой брат умер в одиночестве! Из-за тебя Ичиро считает меня ничтожеством! Из-за тебя я не поеду на похороны собственного брата! Он бил снова и снова. Трость опускалась на спину, на рёбра, на руки, которыми Рико прикрывал голову. Боль была везде. В каждом ударе, в каждом вздохе, в каждой попытке удержаться на ногах. Три ребра. Как минимум три. Может, больше. Рико потерял счёт. Он упал. Сначала на колени, потом на четвереньки, потом — лицом в пол. Кровь — его кровь — капала на паркет, смешиваясь с кровью Жана. Рико лежал, свернувшись в клубок, и чувствовал, как мир уходит из-под ног. В глазах темнело. Каждый удар отдавался в голову, в позвоночник, в самое нутро. — Я всё равно поеду, — голос Тэцудзи доносился будто издалека. — В Нью-Йорк. Даже если меня не пустят. Даже если Ичиро выставит охрану. Я встану у ворот. Я посмотрю, как моего брата опускают в землю. Я попрощаюсь с ним. Своим способом. Он замолчал. Потом добавил, зло, с ненавистью: — А ты останешься здесь. Оба останетесь. И когда я вернусь... мы поговорим. О твоём будущем. О твоём месте в этой семье. О том, что будет дальше. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Рико лежал в темноте. Кабинет погрузился во мрак — вечернее солнце уже не пробивалось сквозь плотные шторы. Только тусклый свет от уличных фонарей просачивался в щели, отбрасывая длинные тени на пол.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Боль пульсировала во всём теле, не давая сосредоточиться. Ребра. Сломаны. Как минимум три. Может, четыре. Может, больше. Дышать было больно. Каждый вдох отдавался в груди, в позвоночнике, в каждой чёртовой клетке. Рико лежал на холодном полу, в луже собственной крови и крови Жана. Рядом, в нескольких метрах, француз не подавал признаков жизни. Только хрипел — тихо, прерывисто, как умирающий зверь. Рико заставил себя подползти к нему. Каждое движение отзывалось болью — острой, жгучей, разрывающей. Он протянул руку, коснулся шеи Жана. Пальцы нащупали пульс. Слабый, неровный, но был. Жив. Ещё жив. Рико бессильно опустил голову на пол. Что теперь? Дядя сказал — вернётся. И когда он вернётся... они оба будут мертвы. Рико знал это. Знал так же чётко, как знал дату смерти отца. Тэцудзи не оставит свидетелей. Не после того, что случилось сегодня. Не после того, как Рико посмел ему перечить. Не после того, как увидел всё это. Он убьёт их обоих. Может, не сразу. Может, сначала изобьёт до полусмерти. Но в итоге — убьёт. Рико закрыл глаза. В прошлой жизни он умер. От руки брата. В этой жизни — от руки дяди. На день раньше, на день позже — какая разница? Результат один. Но Жан... Жан не заслужил умирать здесь. В этом аду. В этом кабинете, где его кровь уже впиталась в паркет. Рико перекатился на спину, глядя в потолок. Телефон — где телефон? Он нашёл его в кармане, достал дрожащими руками. Экран горел тусклым светом, освещая разбитое лицо. Кому позвонить? Кевин. Первая мысль — Кевин. Рико даже начал набирать номер, но замер. Что он скажет? «Приезжай, дядя нас убивает»? Кевин сломан. Кевин в другой команде, в другой жизни. Он не сможет помочь. Не сможет приехать. Не сможет ничего сделать. Только испугается. Или, что хуже, попробует приехать — и тогда дядя убьёт и его. Рико удалил номер. Зейн. Зейн мог бы... что? Позвать на помощь? Но кого? У Зейна нет связей. Нет власти. Нет ничего, кроме желания быть лучше. Он просто влипнет в эту историю. И его убьют. Или спишут. Или сломают. Рико удалил и его номер. Натаниэль. Джостен. Мальчишка, который смел ему перечить. Который не боялся. Который ненавидел его. И который... который мог бы понять. Потому что его отец — такой же монстр, как дядя. Потому что он знает, что такое страх. Что такое боль. Что такое когда тебя ломают, а ты не можешь ничего сделать. Но Джостен не сможет помочь. Он сам — ребёнок. Сам в логове врага. Сам борется за выживание. Рико отбросил телефон. Он лежал и смотрел в потолок, слушая хриплое дыхание Жана. Жан умирал. Медленно, мучительно. И Рико ничего не мог сделать. Он взял телефон снова. Пролистал контакты. Имена проплывали перед глазами — знакомые, чужие, давно забытые. И вдруг — одно имя. Рико смотрел на её имя и не понимал, зачем нажал на вызов. Гудок. Ещё один. Ещё. Она не ответит. Зачем ей отвечать? Они враги. Она его терпеть не может. Все его терпеть не могут. Особенно после интервью. Особенно после всего. Гудок. Ещё один. Рико уже хотел сбросить, когда в динамике раздался щелчок. — Алло? Голос — тихий, спокойный, чуть сонный. Она явно не ждала звонка в такое время. Рико открыл рот, но голос не слушался. Он попытался сказать «Привет» — вырвался только хрип, сухой, надломленный, похожий на кашель. — Алло? — повторила девушка. — Кто это? Рико сглотнул. В горле пересохло. Он собрал остатки сил и выдавил: — Рене. Собственный голос показался ему чужим — хриплый, срывающийся, чужой. Как у человека, который только что кричал. Или умирал. В трубке молчали. Рико закрыл глаза, прижимая телефон к уху. Он не знал, что скажет дальше. Не знал, зачем позвонил. Не знал, что эта девушка в оранжевой форме сможет сделать для него. Но он держался за этот звонок, как за спасательный круг. Потому что больше не за что было держаться.