Бескрайнее небо

***

Два года спустя. Выпускной курс.

Заброшенный пустырь на окраине Фукуи больше не выглядел заброшенным. Разметка, нанесённая белой известью, теперь была ровной и чёткой — Тэцудзи настоял на том, чтобы купить профессиональную краску и трафареты. Самодельные ворота, сваренные из ржавых труб, уступили место алюминиевым конструкциям — лёгким, прочным, с регулируемой высотой. Вдоль поля выстроились скамейки для запасных, а на единственной трибуне (вместимостью двадцать семь человек, если считать стоячие места) даже появился навес от дождя. Всё это было сделано их руками. И руками тех, кто поверил в безумную идею. Команда, которую они собрали, была пёстрой, как лоскутное одеяло. Трое студентов с инженерного факультета, двое спортсменов, отчисленных из основных команд за «неспортивное поведение» (читай — за слишком смелые идеи), один программист-затворник, который писал код для системы трекинга мяча, и Джун — тихая девушка с факультета дизайна, которая рисовала их эмблему: стилизованного феникса, вырывающегося из шестерёнок. Кейли назвала игру «Экси». От латинского «exire» — выходить наружу, освобождаться. Она объясняла это команде на первом собрании, стоя на ящике из-под оборудования, размахивая руками так, что чуть не сбила лампу. Тэцудзи, который обычно не одобрял её склонность к пафосным названиям, на этот раз промолчал. Просто стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на неё. На то, как горят её глаза. На то, как она умеет зажигать других. Ему понравилось название. Ему нравилось всё, что она делала, даже если он никогда не говорил этого вслух. Сейчас они играли. Был поздний апрельский вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая поле в тёплые, медовые тона. Воздух пах свежескошенной травой, разогретым асфальтом с парковки и — чуть-чуть, с восточной стороны — цветущей сакурой, которая уже начинала осыпаться. Было ветрено, но не холодно. Идеальная погода для игры. Тэцудзи стоял у боковой линии, скрестив руки на груди. В правой руке он держал планшет с расчерченной схемой поля и списком игроков. На запястье левой — секундомер, который он щёлкал каждый раз, когда нужно было зафиксировать длительность розыгрыша. Его глаза скользили по полю, фиксируя каждое движение, каждый пас, каждую ошибку. Он видел всё. Слабое место в обороне слева. Заминку перед передачей у Кендзи. То, как вратарь слишком рано смещается к ближнему углу. Он должен был следить за всеми. Анализировать. Записывать. Но его взгляд то и дело возвращался к одному и тому же месту. Кейли. Она играла в нападении. Её медные волосы, выбившиеся из высокого, небрежного хвоста, летели за ней огненным шлейфом. Она давно перестала прятать их под резинкой — говорила, что так чувствует ветер. Тэцудзи считал это негигиеничным и непрактичным. И каждый раз, когда она откидывала с лица упавшую прядь, он ловил себя на том, что следит за этим движением. Что ждёт его. Сегодня на ней была чёрная форма с медной нитью, та самая, которую сшила Джун. Футболка прилипла к спине от пота, джинсы — те же самые, с зашитой дырой на колене, которую Кейли снова порвала и снова зашила, теперь уже красной ниткой, потому что синей не нашлось. На правой руке — широкий кожаный браслет с карабином, внутри которого она держала запасную резинку для волос и маленький мультитул. Тэцудзи подарил его на прошлый день рождения. Она носила не снимая. Она смеялась. Громко, заразительно — так, что этот звук перекрывал даже крики с поля. Она смеялась, когда ей удался обманный финт, и в этом смехе была чистая, животная радость победы. Она рычала сквозь зубы — низко, по-звериному — когда мяч после её удары уходил в аут на какие-то жалкие сантиметры. Она ругалась. Она падала. Вскакивала. Бежала снова. Она была везде. Тэцудзи заметил, что его пальцы вцепились в планшет сильнее, чем требовалось. Он заставил себя разжать хватку. Она была прекрасна. Не в том смысле, который мужчины обычно вкладывают в это слово, глядя на женщин. Не в смысле «красивое лицо» или «стройная фигура» — хотя у неё было и то и другое, просто она никогда не придавала этому значения. Она была прекрасна, как хорошо отлаженный механизм, где каждая деталь работает на пределе своих возможностей. Как молния в грозу — слепящая, неуправляемая, живая. Как формула, которую выводишь несколько месяцев, и вдруг она сходится, и в этом моменте есть что-то почти сакральное. В каждом её движении чувствовался тот самый хаос, который он научился не просто терпеть, а ценить. Направлять. За который он был готов… он не знал, на что был готов. Он не позволял себе думать об этом. Уважать, — подумал он, как делал всегда, когда чувство подбиралось слишком близко. Восхищаться её инженерным чутьём. Ценить как незаменимого партнёра. Он одёрнул себя. Не то. Всё не то. — Морияма! — крикнул с поля Кендзи. Тэцудзи поднял голову. Кендзи стоял в центре обороны, растопырив руки, с выражением оскорблённого достоинства на квадратном лице. — Вы видели этот пас? Она мне чуть голову не снесла! Тэцудзи перевёл взгляд на Кейли. Та, поймав его взгляд, виновато улыбнулась, разведя руками: мол, бывает. На её левой руке, чуть выше локтя, уже проступал синяк — она зацепилась за плечо защитника при развороте. — Потому что ты стоишь как столб, — ответил Тэцудзи. Его голос был ровным, не громким, но каким-то образом долетел до каждого угла поля. — Ноги врозь, центр тяжести ниже. Я показывал. Три раза. На прошлой неделе. Кендзи скривился, но опустился в стойку. Ниже. Шире. Тэцудзи сделал пометку в планшете: «Кендзи — опаздывает с реакцией на фланговые прорывы». Потом посмотрел на секундомер. Двенадцать минут тайма. Он собирался дать команде отдых через пять минут. Он снова поднял глаза на поле. Кейли получила мяч на своей половине. Это случилось быстро, как всегда, когда она входила в ритм. Она приняла передачу от Хиро — тот, сидя за пределами поля у ноутбука, дистанционно активировал подачу из автоматической пушки, которую они сконструировали прошлой осенью. Мяч вылетел с небольшой параболой, и Кейли поймала его грудью — глухой, влажный звук удара о тело — и тут же развернулась. Она рванула вперёд. Тэцудзи затаил дыхание. Он видел это движение сотни раз, но каждый раз оно отзывалось где-то в груди — коротким, острым ударом. В её рывке не было академической красоты, которую требуют тренеры. Не было той плавности, той просчитанной экономии энергии, которую он сам пытался привить игрокам. Её движения были резкими, почти грубыми. Угловатыми. Она не бежала — она бросала себя вперёд, как будто земля под её ногами была врагом, которого нужно победить. Но в этой грубости была своя правда. Своя безжалостная эффективность. Она не играла по шаблону. Она импровизировала. Она чувствовала поле не тактическими схемами — она чувствовала его мячом, ногами, всем телом, каждой царапиной на руках. Это было не то, чему можно научить. Это было то, с чем рождаются. Двое защитников пошли на неё. Первый — Юта, высокий, долговязый парень с баскетбольным прошлым — попытался перехватить мяч корпусом. Кейли ушла влево, не сбавляя скорости, и в тот же миг, когда он уже думал, что выиграл позицию, резко переложила мяч на правую ногу и проскочила у него под носом. Юта потерял равновесие, взмахнул руками, удержался на ногах, но было поздно. Второй защитник, Миура, действовал умнее. Он не бросился на неё, а отступил, вынуждая Кейли бежать вдоль боковой линии, к самому краю поля. Там, где пространство для манёвра было минимальным. Тэцудзи видел, как Кейли оценила ситуацию. Её глаза — он знал этот взгляд, сосредоточенный, почти хищный — на секунду сузились. Она могла бы попробовать прорваться. Могла бы отдать пас назад. Вместо этого она резко остановилась, развернулась на сто восемьдесят градусов и отдала пас назад — набегающему Кендзи, который по какой-то причине оказался в центре поля. Кендзи, явно не ожидавший такого, с трудом принял мяч, чуть не уронил, но всё же переправил его обратно на фланг. И тут Кейли сделала то, чего никто не ждал. Она уже начала движение к центру, но, увидев пас Кендзи, за мгновение сменила траекторию. Она развернулась на месте, потеряв инерцию, но набрав — непонятно откуда — новую. Стенка. Классика. Но в её исполнении классика звучала как джазовая импровизация на осеннем фестивале. Грязно, дерзко, с нарушением всех мыслимых правил — и невероятно, потрясающе красиво. Она выходила один на один с вратарём. Тэцудзи замер. Секундомер на его запястье продолжал тикать — тьк-тьк-тьк, тьк-тьк-тьк — но он не смотрел на него. Он смотрел только на неё. Она подбросила мяч. Выше, чем следовало. Гораздо выше. Тренер по футболу назвал бы это грубой ошибкой. Кто-то другой — идиотством. Но Тэцудзи уже знал: у неё никогда не бывает случайных движений. Только безумные. И безумные иногда работают. Кейли прыгнула. Она взлетела, и этот прыжок длился вечность. Её тело вытянулось в воздухе, как тетива лука — напряжённое, готовое к удару. Медные волосы разметались по ветру, и в свете заходящего солнца они горели, как напалм. На её лице была улыбка — не та, вежливая, которую она дарила прохожим в коридоре. Другая. Бешеная. Счастливая. Безумная. В воздухе она развернулась. Поймала мяч на грудь — тот самый приём, который они репетировали сотни раз на тренировках, и который никто, кроме неё, не мог повторить. Мяч ударился о её ключицу — Тэцудзи почти физически ощутил этот звук — и отскочил ровно на ударную ногу. Она ударила с лёта. Удар получился хлёстким, резким. Мяч пошёл не в угол, не в девятку — он пошёл прямо по центру, но с таким бешеным вращением, что вратарь, который уже начал смещаться к штанге, не успел среагировать. Мяч проскочил у него между пальцев. Гол. Вратарь даже не дёрнулся. Стоял, как вкопанный, глядя на свои пустые перчатки. — ГОЛ! — заорала Кейли ещё в воздухе, и её крик потонул в одобрительном гуле команды. Хиро оторвался от ноутбука и издал нечленораздельный вопль, которого никто от него не ожидал. Джун на скамейке зааплодировала. Даже Кендзи, ещё минуту назад обиженный, заулыбался и покачал головой. Тэцудзи выдохнул. Медленно. Шумно. Он не заметил, что не дышал последние пять секунд. А потом она приземлилась. И всё пошло не так. Она приземлилась на одну ногу — правую, опорную — и Тэцудзи ещё до того, как его мозг обработал картинку, понял, что угол приземления был неправильным. Слишком острый. Слишком резкий разворот корпуса. Лодыжка пошла внутрь, потом — против движения, потом — она уже лежала на газоне, скрючившись, а он слышал этот звук — глухой, тошнотворный, негромкий хруст, который перекрыл все остальные звуки мира. Кейли вскрикнула. Коротко, отрывисто. Не от боли — от досады. Она всегда так делала. Она могла стерпеть любую боль, но не могла стерпеть собственную ошибку. На поле воцарилась тишина. Такая полная, что Тэцудзи слышал, как где-то далеко, за деревьями, лает собака. Как ветер шевелит поликарбонатные листы на трибуне. Как кровь шумит в ушах. А потом он уже бежал. Планшет выпал из руки — он слышал, как пластик хрустнул о землю, но ему было всё равно. Секундомер болтался на запястье, отсчитывая бесполезные секунды, тьк-тьк-тьк-тьк, и этот звук казался издевательским. Он бежал быстрее, чем когда-либо бегал в своей жизни, и его ноги не слушались, потому что колени тряслись, и он ненавидел себя за эту слабость. Он упал на колени рядом с ней, даже не ощутив боли в надкостнице. — Не двигайся, — приказал он. Его голос прозвучал так, как будто он выпил битое стекло. Сиплый, грубый, чужой. Тэцудзи Морияма никогда не говорил таким голосом. Он не узнавал себя. Он протянул руки к её ноге, но замер на миллиметр от лодыжки. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, потом медленно разжал. Осторожно, сантиметр за сантиметром, он приблизил ладони к месту ушиба — они не касались, просто висели в воздухе, считывая тепло, оценивая отёк. Кейли лежала на спине, раскинув руки. Её лицо было бледнее обычного — не смертельно бледное, нет, но та смуглая золотистость, которая появлялась от тренировок на солнце, исчезла. Губы сжаты в тонкую линию. Лоб в мелкой сетке морщин — от боли, от напряжения. Она закусила нижнюю губу так сильно, что на ней выступила капелька крови. Но её глаза — эти зелёные, с золотыми искрами, безумные глаза — смотрели на него не с ужасом и не с болью. С лёгкой, виноватой улыбкой. Как будто она опрокинула чашку кофе на его чертежи и знает, что он будет ругаться, но это не страшно, потому что он всегда ругается, а потом они вместе собирают осколки. — Прости, — выдохнула она. Голос был хриплым — она кричала весь матч, командовала, подбадривала. От её дыхания пахло мятной жвачкой и чуть-чуть — кофе, который она пила перед тренировкой, вопреки его запрету. (Все его запреты она нарушала. Все. Это было её второе имя.) — Прости, я перестаралась с этим прыжком. Тэцудзи не ответил. Он всё ещё смотрел на её лодыжку, не решаясь прикоснуться. Над косточкой уже начинал расползаться синевато-багровый отёк, медленный, как чернила в воде. Кожа была горячей на ощупь — он всё же коснулся, легче некуда, кончиками пальцев, и почувствовал, как под его рукой дёрнулась мышца. — Ты дебилка, — сказал он. Спокойно. Ровно. Как диагноз, который он ставил сотни раз, просматривая чужие ошибки. Но сейчас этот диагноз был вынесен не студенту, не игроку, не подопечному. Ей. — Ты идиотка, Кейли Дэй. Он поднял глаза и посмотрел на неё. В упор. Холодно. Но внутри этого холода плескалось что-то, что он не умел называть — месиво из страха, злости, восхищения, облегчения от того, что она жива, и паники от того, что она могла сломать что-то серьёзно. — Кто прыгает с такой высоты на газон, который мы сами утрамбовывали? — продолжал он, и его голос набирал силу, становился тем самым «голосом Мориямы», от которого первокурсники прятали глаза. — Здесь же кочки. Здесь корни. Здесь, — он ткнул пальцем в землю рядом с её ногой, — на прошлой неделе я случайно наступил на какой-то дурацкий пенёк, который мы не выкорчевали до конца. Я говорил тебе. Сто раз говорил. Ты меня слышала? Нет. Ты меня никогда не слышишь. Ты слышишь только свой внутренний голос, который говорит: «А давай прыгнем выше крыши, что может пойти не так». Кейли слабо усмехнулась. Даже сквозь боль в её улыбке была эта чёртова лёгкость, от которой у него всё переворачивалось внутри. — Ты всегда говоришь, — сказала она. — Это твоя суперсила. Говорить. Говорить правильно, умно, логично. Бесполезно. Потому что я всё равно сделаю по-своему. — Поэтому ты и идиотка. — Поэтому мы и работаем вместе. — Она попыталась приподняться на локтях, и Тэцудзи мгновенно прижал её плечо к земле — не грубо, но твёрдо. — Лежать. Я сказал — не двигайся. Ты меня слышишь? Никакой самодиагностики. Никаких «о, это просто ушиб, пройдёт». Твоя лодыжка уже синяя, а прошло меньше минуты. Это не к добру. Он снова склонился над её ногой. На этот раз его пальцы были твёрже — он уже взял себя в руки, натянул профессиональную маску, как скафандр. Осторожно, методично, он ощупал лодыжку, оценивая форму костей, подвижность сустава, температуру кожи. Кейли шипела, дёргалась, но не отстранялась. Пульс на тыльной стороне стопы был хороший. Значит, кровообращение не нарушено. Кости, кажется, на месте — ни крепитации, ни патологической подвижности. Но отёк нарастал быстро; скорее всего, растяжение связок, возможно, трещина наружной лодыжки. В любом случае — рентген. Немедленно. — Хирургия, — буркнул он, не глядя на неё. Убрал руки, но остался стоять на коленях рядом. — Ампутация выше колена. У тебя будет протез, новейшая модель, карбон, с системой активной стабилизации — я сам её спроектирую. Ты будешь бегать быстрее, чем сейчас. Но больше никогда не сыграешь. Потому что у Экси нет паралимпийской категории. Кейли рассмеялась. Слабо, сквозь сжатые зубы, с придыханием, потому что каждый смешок отдавался в лодыжке. — Ты ужасен в утешениях, ты знаешь? — Я не утешаю, — отрезал он, наконец поднимая на неё глаза. — Я констатирую факты. Ты получила травму из-за собственной глупости. Сейчас я отвезу тебя в травмпункт. Там сделают снимок. Если перелома нет, ты две недели на костылях. Если есть — четыре. В любом случае, я переделаю наше расписание, перенесу часовые нагрузки, ты будешь заниматься по индивидуальному плану, который я составлю… — Ты уже составляешь? — перебила она. — Мысленно. — Тэц, не надо мысленно. Просто отнеси меня к машине, ладно? У тебя там, наверное, уже целый план на три страницы мелким почерком. Он замолчал. Потом, не говоря ни слова, подсунул одну руку ей под спину, другой — под колени. И поднял. Кейли была лёгкой. Слишком лёгкой. За два года он привык к её весу — когда они тащили оборудование, когда он помогал ей забраться на стремянку, чтобы повесить навес, когда она в шутку запрыгивала ему на спину посреди полуночных чертежей (и он не отстранялся, ни разу, хотя должен был). Но сейчас этот вес ощущался иначе. Беззащитно. Опасно. Он мысленно выругал себя за то, что не следил, ест ли она нормально в последнее время. Кажется, она пропускала завтраки — вечно спешила, вечно забывала. Надо будет купить ей на неделю — она всё равно не купит сама. Йогурты. Апельсины. Те рисовые шарики, которые она любит. И кофе. Много кофе. Хотя кофе она купит и без него. Но всё равно. Кейли обхватила его за плечи. Её пальцы — горячие, с твёрдыми мозолями на подушечках от работы с инструментами — сомкнулись на его шее не сильно, но крепко. Она прижалась щекой к его груди, туда, где под тканью рубашки билось его сердце. Он надеялся, что она не чувствует, как оно колотится. Её пульс был частым, неровным — боль, адреналин, усталость. Она пахла потом, травой, своей неизменной смесью кофе и чего-то сладковатого — яблоком, карамелью, летом, свободой. Запах, который он научился узнавать с закрытыми глазами. Который снился ему по ночам, когда работа затягивалась далеко за полночь, и он засыпал прямо за столом, уткнувшись лицом в стопку чертежей. Он шёл к скамейке медленно, осторожно, стараясь не трясти её больше необходимого. Игроки расступались перед ним, как море перед Моисеем. На их лицах было всё — тревога, уважение, любопытство, смущение. Кто-то уже побежал к аптечке за льдом. Кто-то просто стоял, разинув рот — видимо, никогда не видел, как Тэцудзи Морияма несёт человека на руках. А он нёс. И ему было всё равно, что они думают. Пусть смотрят. Пусть пишут диссертации. Пусть запоминают на всю жизнь — тот миг, когда ледяной принц инженерного факультета нёс с поля свою безумную американку и смотрел на неё так, как смотрят на формулу, которая сошлась после трёх лет ошибок. Он опустил её на скамейку так же осторожно, как поднимал. Поправил под её ногу рюкзак, чтобы лодыжка была выше — уменьшить отёк. Сам сел рядом, на расстоянии ладони. Его рука всё ещё лежала у неё на плече — он не замечал этого, или не хотел замечать. — Лёд, — сказал он, не оборачиваясь. Голос прозвучал громче, чем нужно, но кто-то из игроков уже бежал — он услышал хруст гравия под быстрыми шагами. — И иммобилизация. Эластичный бинт в моей сумке, синий чехол, боковой карман. И обезболивающее — в аптечке, белая упаковка, там написано «ибупрофен». Две таблетки. Воду принеси. — Тэц. — Что. — Посмотри на меня. Он поднял голову. Она сидела, слегка откинувшись назад, опираясь на руки. Лицо её раскраснелось — от боли, от усилия сохранять невозмутимость, от вечернего солнца, которое било прямо в глаза. Волосы окончательно выбились из хвоста, висели мокрыми прядями. На виске, чуть выше левой брови, прилипла травинка. Их лица были так близко — ближе, чем на встречах в кафетерии, ближе, чем в аудитории, когда они склонялись над одним чертежом. Он видел каждую веснушку на её носу — ту, что похожа на созвездие Ориона, и ту, что чуть выше, одинокую, которую он почему-то называл про себя «Полярной звездой». Видел тонкие морщинки у глаз, которых не было два года назад. Следы бессонных ночей. Следы споров, когда они кричали друг на друга до хрипоты, а потом молча пили кофе и переделывали всё с нуля. Следы радости — той, что не выговорить словами, но можно прочитать в том, как она смотрит на поле, когда мяч входит в ворота. Следы того, что они строили вместе. — Я не представляю свою жизнь без этого, — сказала она. Тихо. Не для команды. Не для Тэцудзи даже — для себя. Он замер. В горле встал ком. Он сглотнул — вышло шумно. — Без чего? Она обвела рукой — медленно, словно каждое движение причиняло боль, хотя она двигала здоровой рукой — поле, команду, закат, его самого. Усталым, широким жестом, вместившим всё. — Без всего. Без боли. Без травм. Без твоего ворчания. Без того, чтобы ты нёс меня с поля, когда я ломаюсь. — Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её зрачках отражалось оранжевое закатное небо. — Потому что я всегда буду ломаться, Тэц. Это я. Я ломаю вещи, ломаю правила, ломаю себя. Это не баг, это фича, как говорит Хиро. Но ты... ты всегда приходишь. С ледяным компрессом, с планшетом, с секундомером, с этой своей ужасной логикой, которая почему-то лечит лучше всякого лекарства. Тэцудзи молчал. Его рука на её плече дрогнула — он почти отдёрнул её, но не смог. Пальцы сами сжались, мягко, почти невесомо, просто чтобы ощутить тепло её тела через мокрую от пота ткань футболки. — Ты ненормальная, — сказал он. Голос сорвался — он кашлянул, прочистил горло. — Ненормальная, Кейли Дэй. Тебе сломали ногу — возможно, сломали, мы не знаем — а ты говоришь о высоком. О вещах. Не имеющих отношения к инженерии. — А что, по-твоему, имеет отношение к инженерии? — Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли привычной бесшабашности. Было что-то другое. Нежное. Грустное. — Способность чинить то, что сломалось. Иметь рядом кого-то, кто умеет чинить. Не только детали, Тэц. Не только чертежи. — Я говорю о нас. Вот оно. Слово. Оно повисло между ними, тяжёлое, горячее, неправильное, как деталь, которую поставили не в тот узел. «Нас». Два человека, которые никогда не говорили об этом вслух. Одна идея, которая давно переросла идею. Общая жизнь, которая уже не принадлежала никому по отдельности — она просто была, как воздух, как гравитация, как то, без чего невозможно дышать. Тэцудзи смотрел в её зелёные глаза. И не мог вымолвить ни слова. Айсберг слов стоял в горле — логических, продуманных, выверенных — но ни одно не подходило. Потому что то, что он чувствовал, не подчинялось логике. Оно было за пределами его систем координат, его шкал оценок, его пресловутого контроля. Он медленно выдохнул. Шумно, как паровоз, выпускающий пар перед тем, как сдвинуть состав с места. Взял себя в руки. Собрал. Упаковал в знакомую маску. — Ты не представляешь свою жизнь без этого, — повторил он. — А я не представляю свою жизнь без того, чтобы представлять твою. Кейли моргнула. Её брови взлетели вверх. — Что? — Твоя жизнь. — Он посмотрел вниз, на её лодыжку, уже опухшую, синюю, с неровным контуром, где кость встречалась с суставом. На пятно машинного масла под ногтем большого пальца — она не оттирает его уже неделю. — Я думаю о ней. О том, как сделать её длиннее. Безопаснее. Как убрать из неё дурацкие прыжки на корявый газон. Как поставить на неё протезы, если придётся. Как... — Он запнулся. Впервые в жизни Тэцудзи Морияма запнулся в середине фразы, потому что слова кончились, а чувства — нет. Он повернул голову и посмотрел на неё снова. В упор. Без защиты. — Как быть там, — сказал он тихо, почти шёпотом, — где бы ты ни сломалась в следующий раз. Кейли смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них блестело — влажно, прозрачно, невыносимо. Может быть, от боли в лодыжке. Может быть, от того, что травинка щекочет висок. Может быть, от ветра, который вдруг подул с востока, принося запах сакуры и обещание лета. А может быть, от него. — Тэцудзи Морияма, — прошептала она. Нет, она не плакала. Кейли Дэй не плакала. Она просто... у неё что-то попало в глаз. Наверное, пыльца. Или песок с поля. — Ты только что сказал что-то очень романтичное, приправленное протезами и ампутациями. — Её голос дрожал, но она улыбалась — той самой глубокой, медленной улыбкой провидца, которую он видел тогда, в аудитории. Только сейчас в ней не было вызова. Была благодарность. И что-то ещё, чему он боялся дать имя. — Это новый абсолютный рекорд. Ты побил самого себя. — Я ничего такого не говорил, — отрезал он, возвращая маску, но маска плохо держалась — уголки губ чуть дрогнули. — Говорил. — Она ткнула его пальцем в грудь — слабо, но настойчиво. Палец тоже был в масле. И в какой-то синей краске — должно быть, с ворот, которые они красили на прошлой неделе. — И я это запомню. У меня теперь есть доказательство, что у тебя есть душа. Я сделаю скриншот этого момента и вставлю в рамку. Повешу в мастерской, над верстаком, чтобы ты каждый раз видел, когда будешь приходить и говорить мне, что я неправильно держу молоток. — Ты неправильно держишь молоток. Ты всегда неправильно держишь молоток. Ты... — Моя душа, — Кейли закончила фразу за него, и в её голосе снова зазвучала та самая, знакомая, тёплая насмешка, которая когда-то бесила его до зубовного скрежета, а теперь... а теперь он не представлял без неё ни дня. — Моя душа сейчас пойдёт за машиной, потому что твоя нога распухает на глазах. Он поднялся. Медленно, потому что колени затекли от долгого стояния на корточках — или от чего-то ещё. — Сиди здесь, — сказал он, нависая над ней. Тень от его плеча упала на её лицо, и на секунду он задержался, чтобы увидеть, как её глаза в этой тени становятся почти чёрными, глубокими, как колодец, на дне которого — правда. — Не двигайся. Если я увижу, что ты встаёшь, я... я... — Ампутируешь выше колена. — Она запрокинула голову, подставляя лицо последним лучам солнца, и улыбнулась ему. Снизу вверх. Доверчиво. Беззащитно. — Я знаю, Тэц. Иди уже. Спаситель. Он пошёл. Пять шагов. Четыре. Три. Остановился. Повернулся. Кейли сидела на скамейке, свесив здоровую ногу, прижимая к груди свой рюкзак. Её лицо было обращено к нему — не к полю, не к команде, не к закату. К нему. И в её взгляде было что-то такое, от чего его сердце — это дурацкое, нелогичное, неподконтрольное устройство — сделало кульбит, которого он не заказывал. — Кейли. — М? — Она наклонила голову, как птица. Медные пряди упали на лицо. Она не убрала их. Они висели, загораживая половину её веснушчатой щеки, но он всё равно видел её глаза. Зелёные. Горящие. Свои. Единственные. — Ты... — Он замолчал. Собрался. Нашёл слова в том хаосе, который она в нём породила. — Ты тоже не представляешь, как я боюсь за тебя каждый раз, когда ты выходишь на поле. Каждый раз, когда ты прыгаешь. Каждый раз, когда я слышу, как ты падаешь. Но я выпускаю тебя. Потому что ты права. Без этого — без тебя, без твоих дурацких прыжков, без того, чтобы нести тебя с поля и ругаться на тебя так, как я ни на кого в жизни не ругался — я тоже не представляю своей жизни. Он сказал это. Вслух. На пустыре, на окраине города, перед командой, которая притихла и, кажется, перестала дышать, и перед ней — единственной, для кого эти слова имели значение. Кейли замерла. Её губы приоткрылись — она хотела что-то сказать, но не смогла. Просто смотрела. А потом её рот дёрнулся в слабой, сломанной улыбке, и её глаза — эти чёртовы зелёные глаза с золотыми искрами — наполнились. Вода не пролилась. Кейли Дэй не плакала. Но она была очень, очень близко к этому. Тэцудзи развернулся и пошёл к машине. Шаг. Ещё шаг. Он чувствовал её взгляд на своей спине — физически ощущал, как тепло, исходящее от неё, касается его лопаток. Он не обернулся. Потому что если бы он обернулся, то не ушёл бы. А нужно было идти. Нужно было везти её в травмпункт. Нужно было делать рентген, накладывать бинт, ругаться, заботиться, быть тем, кем он всегда был для неё — её расчётом, её структурой, её тихой, надёжной стеной. Сзади, на скамейке, послышался всхлип. Короткий. Сдавленный. Сразу заглушенный. Тэцудзи не обернулся. Но его шаг замедлился на долю секунды. А потом стал ещё твёрже. Позже, в машине по дороге в травмпункт, он держал её здоровую руку в своей. Не держал — просто положил ладонь на её ладонь, пальцы на пальцы, и они лежали так неподвижно, переплетённые, как шестерёнки в идеально подогнанном механизме. Она смотрела в окно на огни города — неоновые вывески интернет-кафе, жёлтые квадраты окон, бегущие огни машин. Он смотрел на дорогу — на разметку, на знаки, на светофоры, на всё то, что можно контролировать. В машине играла тихая музыка — местная радиостанция, которую она включила, потому что терпеть не могла ездить в тишине. Он не выключил. Раньше он всегда выключал. Между ними не было поцелуев. Не было признаний, которые всё расставляют по местам. Не было слов, которые определяют. Была тишина. И в этой тишине — столько всего, что если бы попытаться перевести это в слова, не хватило бы никакого языка, даже языка математики, на котором он думал. Она чуть сжала его пальцы. Он сжал в ответ. Они ехали в травмпункт, и у неё была сломана — возможно, сломана — лодыжка. Завтра будет ещё больнее. Послезавтра она начнёт злиться от беспомощности. Через неделю — попытается встать раньше времени, и ему придётся её останавливать. Через месяц она снова выйдет на поле. Через два — снова упадёт. И он снова будет рядом. С руганью. Со льдом. С запасным планом на все случаи жизни, включая те, которые никогда не случатся, но если случатся — он будет готов. Она — его хаос. И он — её структура. А всё остальное — просто слова. Кейли повернула голову и посмотрела на его профиль — чёткий, строгий, с идеальной линией подбородка и лёгкой складкой между бровями. Она улыбнулась. Тихо. Только для себя. И снова отвернулась к окну. За окном проплывал Фукуи, весенний, подсвеченный фонарями, а где-то там, на пустыре, их поле ждало их возвращения.