Глава 3. Свадьба
1 июля 2024 г., 18:01
День свадьбы, на взгляд Чуи, наступает слишком быстро.
После того, как Коё и Фукудзава отправили ответ Киото о согласии на брак, весь замок погрузился в приготовления к знаменательному дню. Несмотря на то, что он настаивал на том, чтобы все было как можно проще, прислуга каким-то образом умудрилась украсить весь замок за неделю, не подозревая о глубоко укоренившемся напряжении.
Из каждой щели теперь свисали красные камелии, свежесобранные на полях недалеко от границ Киото. Это был выбор Рампо, и его брат отказался объяснить, что именно они означают; если бы у Чуи было больше времени, он бы посмотрел, что означают цветы, просто назло ему, но он был так поглощен приготовлениями к свадьбе, что у него даже не было времени поспать.
— Как ты себя чувствуешь?
Чуя отвлекается от своих мыслей, чтобы посмотреть на Кёку, которая наблюдает за ним с легкой улыбкой. Его младшей сестре было поручено помочь ему одеться для этого торжественного события, а Коё и Фукудзава помогали с последними приготовлениями внизу. Он не совсем уверен, где находятся Рампо и По, но его охранники — Ацуши и Тачихара — ждали снаружи, чтобы отвести двух членов королевской семьи в зал бракосочетания.
— Нервничаю, — признается он, в сотый раз, кажется, разглаживая свой наряд. Когда он поворачивается лицом к Кёке, плащ, накинутый на его плечи, движется вместе с ним, шелковая ткань стекает по спине, словно вода. Она облегает его тело и закреплена на правом плече золотой брошью в форме журавля — единственным символом, который выдавал его статус командующего королевской армии Киото. Брошь была подарком Коё, когда он только вступил в должность, а меч, висящий у него на поясе, был подарком Фукудзавы; особый клинок, который он редко обнажал.
— У тебя все будет хорошо, — говорит Кёка, протягивая руку, чтобы притянуть его к себе. Вместе они решили оставить волосы Чуи распущенными по такому случаю, перекинув их через плечо, противоположное тому, где находилась брошь и оставив спадать обычными локонами. Полностью белый костюм был типичным для свадеб, а его обычные черные перчатки сменились на пару, подходящую к ансамблю.
— Я бы чувствовал себя лучше, если хотя бы поговорил с этим ублюдком до сегодняшнего дня, — ворчит Чуя, и он знает, что это звучит раздраженно, но Кёка лишь бросает на него задумчивый взгляд в знак согласия, прежде чем приколоть камелию к лацкану его пиджака над сердцем.
Когда они снова поворачиваются к зеркалу, он старается не думать о том, насколько цветок был похож на брызги крови.
— Свадебная делегация прибыла только вчера вечером, да?
Так и было. Чуя узнал об этом только потому, что был слишком взвинчен, чтобы заснуть, и провел ночь, свернувшись калачиком перед камином в зале совета, где к нему присоединились Коё и Фукудзава. Остальные предложили составить им компанию, но Чуя настоял, чтобы все немного поспали; а он хотел в последний раз побыть наедине со своими родителями, прежде чем они разлучатся Бог знает на сколько. Было приятно, когда к нему относились так, словно он все еще был маленьким ребенком, а не мужчиной с руками, запятнанными кровью, и завоеваниями на своем счету.
Рампо упомянул позднее прибытие в качестве меры предосторожности после того, как они с По проснулись, и выглядел невозмутимым из-за того, что люди Дазая даже сейчас пытались нарушить равновесие в Киото. Этого следовало ожидать, но это разожгло огонь в крови Чуи, который все еще бушевал несколько часов спустя, накануне самой церемонии.
— Нам сообщили, что принца сопровождал только его сводный брат и несколько охранников. Мори не будет присутствовать, — говорит Чуя Кёке, сурово хмурясь.
Само по себе это еще одно сообщение о том, что Дазай не будет пользоваться поддержкой трона. Возможно, он решил оставить немногочисленную охрану в качестве мирного жеста, но Мори принял решение позволить ему одному отправиться на вражескую территорию.
По какой-то причине это беспокоило Чую, и он задавался вопросом, в какой мир он попадет, когда они отправятся в Йокогаму. Трудно представить себе королевство, где наследный принц превратился всего лишь в ненужную разменную монету, что резко контрастирует с тем, на что была похожа жизнь в Киото.
Его размышления прерывает звук открывающейся двери.
— Чуя? Пора, — Ацуши просовывает голову в комнату, одаривая своего наставника застенчивой улыбкой.
Чуя тепло улыбается в ответ, прежде чем повернуться к Кёке и протянуть руку. Бабочки в его животе, которые успокоились во время их разговора, снова начинают биться о грудную клетку и выдвигают тошноту на первый план. Он пытается сосредоточиться на улыбке, которой одаривает его Кёка, пытается сосредоточиться на их соединенных руках, когда они выходят из гардеробной и спускаются по лестнице, пытается сосредоточиться на всех улыбках и благословениях, которые сыплются на него, но не может.
Все, о чем он может думать — это случайная встреча, раненый мальчик и ощущение, что все в его жизни каким-то образом шло именно к этому.
— Чуя, Кёка, — зовет их Коё, как только они сворачивают за угол, они с Фукудзавой стоят у входа во внутренний двор. Все утопает в золотых деталях и красных камелиях, и Чуе приходится признать… это действительно великолепное место. Он бы только хотел, чтобы оно предназначалось для чего-то более настоящего, — Хорошо. Дазай уже у алтаря.
Чуя моргает раз, другой, затем третий, для пущей убедительности. Церемония была назначена на полдень, и воздух все еще пропитан утренней росой, — Ты… мы не опоздали, не так ли?
Уголки рта Кое незаметно поджимаются, и о, она злится. Чуя редко слышит от нее какие-либо комментарии, что говорит о том, что Дазай определенно действовал ей на нервы, — Вовсе нет, на самом деле ты рано. Но Дазай выплюнул какую-то чушь о том, что у него плотный график, и пролетел мимо нас прежде, чем мы успели что-либо сказать по этому поводу.
— О, так мы все утро будем мириться с его дерьмовым отношением? -спрашивает Чуя, стиснув зубы, — Он что, думает, я просто так это приму?
— Тебе придется, — прерывает только что прибывший Рампо, привлекая к себе всеобщее внимание. Он прихлебывает из стакана сладкий напиток, без сомнения, предназначенный для свадьбы, — Помни, что сегодня и впредь, пока все не уляжется, и мы не сможем тебя отозвать, ты всего лишь командующий. Публично Дазай намного выше тебя по званию.
Верно. Технически, Коё и Фукудзава не имели на него никаких прав, ни на кого из них, потому что их официальное усыновление и место Чуи как наследника были семейной тайной. Даже некоторые из их ближайших охранников не знали об этом факте; устранение Мори, их единственного постоянного врага, позволило бы ослабить большую часть необходимой секретности.
Чуя терпел все это не только ради своего королевства или даже самого трона. Он осуществлял этот почти отчаянный, исполненный надежды план ради ничтожного шанса на то, что его семье больше не придется скрываться.
— Все в порядке, — слышит он свой голос, привлекая всеобщее внимание. Он с трудом выносит печаль в глазах Коё, — Все в порядке. Со мной все будет хорошо в Йокогаме, вы все сосредоточьтесь на защите того, что принадлежит нам.
Они редко бывают такими серьезными, когда собираются всей семьей, но того требует момент, и все проходит в течение нескольких секунд. Они не могут позволить себе выглядеть более знакомыми друг с другом, чем они уже есть, и Коё становится рядом, чтобы пойти с ним к алтарю. Это единственное проявление расположения, которое они могут себе позволить: всем известно, что Коё была той самой, кто приютил его и предложил ему жизнь, и казалось правильным, что она передаст его другому.
И, глубоко вздохнув, они уходят.
Первое, что он замечает, как только оказывается на улице, это малое количество людей из Йокогамы, они занимают лишь половину мест, отведенных для гостей Дазая. Он знал, что этого следовало ожидать, учитывая предполагаемый размер свадебной делегации, но все равно было странно наблюдать это воочию. Он видит двух охранников с волосами цвета воронова крыла, оба в доспехах, стоящих рядом с постаментом, но в остальном… все, кого он видит — это неизвестный мужчина, сидящий впереди, и Федор Достоевский позади.
Их глаза встречаются, и даже когда Чуя отводит взгляд, он чувствует, что взгляд мужчины задерживается на нем. Он обнаруживает, что чувствует себя все более неуютно под пристальным вниманием, его шестое чувство обостряется, сигнализируя о том, что, чего бы ни хотел Федор, это не может быть ничем хорошим.
Однако сейчас не время зацикливаться на этом. Потому что —
Там, всего в нескольких метрах от них —
Одетый в белое и плащ, похожий на его собственный —
Дазай Осаму, наследный принц Йокогамы.
Их взгляды встречаются, и все вокруг тает, не оставляя ничего, кроме них самих. Он так же забинтован, как и в прошлый раз, и Чуя задается вопросом, почему повязки кажутся неизменными, задается вопросом, какие ужасы — Мори — могли привести к такому состоянию Дазая. На глазу у него повязка, а из-под жесткого воротника плаща выглядывают бинты.
Это не рисует приятной картины, и Чуя испытывает чувство… негодования за своего врага, человека, который, без сомнения, помогал планировать гибель тех самых людей, которых Чуя клялся защищать.
Но, если не считать загадочных травм, Дазай раздражающе красив, от чего у Чуи перехватывает дыхание. По такому случаю его спутанные темные кудри были убраны со лба, а на голове, прямо над бровями, красовалась тусклая корона. Золото потемнело, бриллианты мутно блестят, и по мнению Чуи, это было еще одним признаком презрения Мори к наследнику. Отправить своего наследного принца в другое королевство с его единственным символом власти, который выглядит так, будто его не чистили десятилетиями… Что ж. Чуя уверен, что Коё есть что сказать по этому поводу.
— Вот и все, командующий Накахара, — шепчет Коё, осторожно убирая свою руку с его локтя.
Верно. Начиная с этого момента, он должен сыграть свою роль.
Он кивает Коё в знак благодарности, та едва удостаивает Дазая взглядом, прежде чем скользнуть туда, где уже сидит Фукудзава, зорко глядя перед собой. Чуя вдыхает так глубоко, как только осмеливается, берет себя в руки и поднимается еще на одну ступеньку на постамент, наконец, оказываясь прямо перед Дазаем.
Они не разговаривают, даже не обмениваются любезностями. Чуя с трудом выдерживает его взгляд, слишком сбитый с толку отсутствием эмоций на лице другого, чтобы выдержать попытки не отводить глаз все время, пока Куникида произносит начало стандартной речи.
У него остается горький привкус во рту от того, что все это больше похоже на похоронную процессию, чем на свадьбу; он не хотел этого, и он знает, что Дазай этого не хотел, но раздражающе чувствовать, что именно он держит огонь, чтобы зажечь их погребальный костер.
— Дазай, принеси свои клятвы, — требование Куникиды прерывает размышления Чуи. На мгновение воцаряется тишина, и на какой-то тошнотворный миг ему кажется, что мужчина откажется, но Дазай открывает рот.
— Я, Дазай Осаму, беру Чую Накахару, в свои законные мужья, чтобы иметь и оберегать, начиная с этого дня, в радости и в горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, защищать, пока смерть не разлучит нас, согласно воле Божьей и в этом я вверяю себя тебе.
Как это подходит им, что первыми словами, обращенными друг к другу, стали их клятвы. Чуя хочет посмеяться над невероятностью всего этого, но теперь его очередь повторять заранее определенные слова, и если он облажается из-за того, что думал о звуке голоса Дазая, Коё оторвет ему голову.
— Я, Чуя Накахара, беру Дазая Осаму, в свои законные мужья, чтобы иметь и оберегать, начиная с этого дня, в радости и в горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, защищать, пока смерть не разлучит нас, согласно воле Божьей и в этом я вверяю себя тебе.
Куникида одобрительно кивает и, наконец, открывает коробочку с кольцами, которую все это время держал в руках. Там, на черном бархате, лежат два простых золотых кольца; они ярко сияют, и Чуя не может не сравнить их с короной Дазая. Такая простая вещь, и все же…
Дазай тянется к левой руке Чуи, и внезапно тот забывает, как дышать. Ловкими пальцами темноволосый мужчина снимает перчатку, обнажая кожу Чуи. Возможно, если бы тот мог отвлечься от своих переживаний, он заметил бы мелкую дрожь в пальцах Дазая, но сейчас он может сосредоточиться только на медленном скольжении металлического кольца по своему пальцу, на том, как прикосновение затягивается, пока не настает его очередь ответить взаимностью.
Чуя осторожно переворачивает их руки так, что теперь он сжимает ладонь Дазая, расстегивает застежки и снимает мягкую кожу так осторожно, как только может. Он не монстр; он может злиться из-за обстоятельств, в которых они оказались, но он выше того, чтобы срывать злость на Дазае.
Но когда он видит, как далеко намотаны бинты, что-то в нем почти обрывается. Как ты смеешь, злобно думает Чуя, осторожно надевая кольцо. Как ты смеешь приходить сюда, в мой дом, со всеми своими секретами и играми.
Они остаются стоять, держась за руки и дыша одним воздухом, и это бесконечный цикл существования как единое целое. Чуя ненавидит это; он никогда не хотел делиться чем-то настолько сокровенным ни с кем, кроме того, кого бы он по-настоящему любил.
— Поскольку Дазай и Чуя вступили в священный брак и поклялись в верности друг другу, заявили об этом обменявшись кольцами, властью, данной мне, и в присутствии друзей и семьи, я объявляю вас мужьями. Теперь вы можете поцеловаться.
Отдаленно Чуя чувствует облегчение от того, что его друг опустил часть о «любви», как они сделали со своими клятвами, но это чувство омрачается паникой, которую он испытывает из-за того, что последует дальше. Дазай, кажется, не испытывает никаких сомнений по этому поводу, уже наклоняясь к Чуе. Принц раздражающе выше его, и Чуя уверен, что позже этот вопрос всплывет, но сейчас, с тяжелым сердцем, Чуя поднимает голову и позволяет их губам соприкоснуться.
И тут же жалеет об этом, потому что что-то в его груди взрывается от того, как естественно они подходят друг другу. Поцелуй не сухой и ужасный, как ожидал Чуя, и Дазай не отстранился в тот же момент, когда их губы соприкоснулись. На самом деле, кажется, что новобрачный ждет, что это Чуя станет тем, кто разорвет этот момент, и не прошло и дня, а он уже устал от этих игр разума.
Со смятением в глубине души Чуя отрывается от своего мужа, стараясь не зацикливаться на том, как голова Дазая опустилась чуть ниже, как будто он следовал за ним. Он не может позволить себе искать знаки, которых там нет, не сейчас, когда многое висит на волоске.
Даже если этот поцелуй был похож на возвращение домой.
***
К сожалению, прием был значительно хуже. После того, как поцелуй ознаменовал окончание церемонии, Дазай и Чуя расстались, они оба покинули постамент, не сказав друг другу больше ни слова, и вернулись к своим семьям. Чуя оглянулся и увидел, что мужчина, которого он видел сидящим на стороне Дазая, по-отечески похлопал принца по плечу с легкой улыбкой на лице. С этого ракурса Чуя не мог видеть, ответил ли его новоиспеченный муж на этот жест. После этого начинается суматоха с подготовкой бального зала к неизбежной вечеринке, а Чую уводят после легкого ужина, чтобы он переоделся в королевские цвета Киото: кроваво-красный и золотой. Шелковая рубашка свободного покроя, которую Коё заставляет его надеть, именно такого оттенка красного, а золотистый рисунок представляет собой россыпь камелий. Рубашка с острым v-образным вырезом спереди подчеркивает его крепкую грудь, открытую до самых ребер. Волнистые края рубашки заправлены в простые, хорошо сшитые черные брюки, а золотой пояс стягивает талию, подчеркивая весь образ. Его волосы снова распущены, для простоты, и ему удается остановить Коё от манипуляций с его лицом. Даже рубашка кажется ему перебором, но Коё лишь вздергивает нос в ответ на его жалобы. — Если Дазай хочет поиграть в игры разума, мы тоже поиграем с ним в ответ, — и ее слова сопровождаются ухмылкой. Унизительно осознавать, что его мать, из всех людей, хорошо осведомлена о напряжении, возникшем между ними во время их первого поцелуя, — Нам будет полезно, если он узнает, что ты всегда будешь самым привлекательным мужчиной в любой комнате, в которую войдешь. — Коё, — бормочет он, и это максимально похоже на хныканье, на которое он способен в наши дни. Он слишком взрослый, чтобы вести себя как ребенок, и, кроме того… это фишка Рампо, — Это смущает, прошу тебя, не повторяй этого за пределами этой комнаты, пожалуйста. Она смеется и тянется вперед, чтобы ущипнуть его за щеку, дразняще воркуя, — Мой красивый маленький мальчик. Чуя ничего не может с собой поделать; он разражается смехом, и Коё позволяет себе посмеяться вместе с ним, радуясь, что ее сын все еще в хорошем настроении, несмотря на то, что ранее он лишился свободы. Скорее всего, это их последний украденный момент на долгое-долгое время, и они оба намерены прожить его на полную катушку. Их разговор прерывает стук в дверь. Они оба одновременно замолкают, обмениваясь взглядами, которые означают, что никто из них не ожидал гостей. К счастью, стены здесь достаточно толстые, так что никто снаружи не мог услышать их легкий смех. Коё пересекает комнату, ее кимоно знакомо шуршит по каменному полу, и открывает дверь. Снаружи стоит не кто иной, как Дазай собственной персоной. — Ваше величество, — говорит он с полуулыбкой на лице, которая, как может видеть Чуя, не достигает его глаз, — Могу я на минутку остаться наедине со своим мужем? — Конечно, — спокойно отвечает Коё, одаривая Чую официальной улыбкой через плечо и выходя, — Скоро увидимся внизу, Чуя. Это разрешено, потому что общеизвестно, что Коё приложила жесткую руку к его воспитанию; Дазай наверняка знает об этом. Чуя наблюдает, как уроженец Йокогамы закрывает за собой дверь, прежде чем повернуться к нему лицом. Чуя не может отрицать, что его муж выглядит хорошо. Белый костюм был заменен на элегантный костюм-тройку; весь наряд черный, за исключением золотистых деталей на рукавах пиджака и золотых аксессуаров. Они… в некотором роде сочетаются, связаны золотом, и Чуя не уверен, что он чувствует по этому поводу. Дазай ничего не говорит, решив пройти дальше в комнату, подходя все ближе и ближе, пока не оказывается прямо перед Чуей. Тишина становится удушающей, но будь он проклят, если заговорит первым. Ему пришлось сделать прыжок ранее, а теперь… теперь очередь Дазая. Взгляд Дазая опускается на обнаженную шею Чуи, скользит по ключицам, задерживается на расстегнутом вороте его рубашки. Это разжигает огонь в животе Чуи, который он отчаянно пытается игнорировать, но он не глуп. В глазах Дазая горит голод, безграничный и первобытный, и Чуя переминается с ноги на ногу. — Я принес тебе подарок, — наконец шепчет он, снова поднимая глаза к лицу Чуи. На лице Дазая самодовольство, за которым скрывается что-то более мрачное, но у Чуи нет времени на разгадывание, потому что он слишком занят, пытаясь выровнять дыхание, — Мне приятно знать, что он… подойдет к твоему наряду на этот вечер. Что? Только тогда Чуя замечает продолговатый футляр, который принес с собой Дазай. Бархатная крышка напоминает шкатулку, в которой лежали их кольца, и когда Дазай открывает ее, Чуя видит чокер. У него перехватывает дыхание. Это душит. Это простой кусок черной кожи с парой крючков на одном конце и соответствующими застежками на другом. Он явно сделан из высококачественного материала, и Чуя задается вопросом, что заставило этого человека выбрать именно чокер. — Можно? — спрашивает Дазай. Его голос кажется невероятно низким, и Чуя знает, что не должен этого чувствовать, но его сердце щемит. Он боится, что если он попытается заговорить сейчас, то вместо согласия это выльется наружу, поэтому он решает твердо кивнуть, сосредоточив всю свою энергию на том, чтобы не нервничать. Руки Дазая на удивление нежны, когда он берет Чую за плечи и поворачивает его лицом к зеркалу, так что он оказывается прижат спиной к его груди. Эта поза предназначена для любовников, а не политических мужей, и все же — Он встречается взглядом с Дазаем в зеркале, и его сопротивление обращается в ничто. Чуя наблюдает, как Дазай тянется за одной из простых заколок для волос, разбросанных на столе рядом с ними, прежде чем скрутить длинные локоны Чуи в беспорядочный узел и заколоть его у основания головы, подчеркивая длинный изгиб шеи. Теперь, когда его шея свободна, Чуя знает, что все внимание будет приковано к чокеру, которого на нем не было этим утром. Еще более явный признак того, кому теперь принадлежал Чуя, и напоминание о том, что его верность — со всеми намерениями и целями — больше принадлежит не Киото, а скорее человеку, стоящему за ним. Это так же раздражает, как и нервирует, и он обнаруживает, что ему совсем не хочется сосредотачиваться на этой мысли. Чуя наблюдает, как взгляд Дазая скользит по его шее, и он знает, что сейчас произойдет, он с детства обучался военному искусству, может распознать движение врага за много миль, но все связные мысли улетучиваются из его головы, когда Дазай наклоняется и оставляет легкий как перышко поцелуй на шее Чуи. Неосознанно он откидывает голову назад; это покорный, приглашающий жест, который вызывает у Дазая самодовольный смешок, но без поддразнивающего комментария. Дазай просто скользит носом по его шее, оставляя последний поцелуй на челюсти Чуи, прежде чем полностью отстраниться и потянуться за чокером, спрятанным в коробке. Прикосновение его пальцев такое же нежное, как и во время поцелуя, и он осторожно оборачивает кожу вокруг его шеи, прежде чем застегнуть. Чуя гордится тем, что остался неподвижен, когда Дазай отстраняется, и их взгляды снова встречаются в зеркале. — Отличная рубашка, — говорит Дазай надменным голосом. Чуя вспоминает, как его взгляд блуждал по нему, когда другой мужчина впервые вошел в комнату, — Пытаешься найти себе партнера по постели? Чуя моргнул, и вот момент испорчен, — Это всего лишь рубашка. Ты думаешь, я настолько глуп, что попытаюсь затащить кого-то другого в свою — нашу — постель в нашу первую брачную ночь? И сразу же втянуть наши королевства в войну? Дазай улыбается, но в выражении его лица есть что-то… не жестокое, не совсем, но достаточно близкое к этому, — О? Значит, Чуя нарядился для меня? Так вот как он хочет это разыграть. Боже, Чуя ненавидит все эти игры разума. — Может, и так, — ухмыляется Чуя, с удовольствием замечая вспышку удивления в глазах Дазая. Коё известна тем, что могла заставить любого мужчину или женщину танцевать для нее, произнеся всего несколько слов, и это талант, который она передала ему. Он не дрогнет перед лицом такого откровенного поддразнивания, — А может и нет. Он разворачивается, и это резкое движение заставляет Дазая сделать шаг назад. Подняв руку, он проводит пальцами по прямым линиям чокера, наслаждаясь тем, как глаза Дазая безостановочно следят за его движением. — В любом случае, я с тобой согласен, — продолжает он, и его ухмылка становится еще шире. Он обходит своего мужа и направляется к двери, бросив на ходу опасный взгляд через плечо, — Чокер действительно подходит к моему наряду, не так ли? Ответа нет. Чуя весь путь до бального зала чертовски доволен тем, что ему удалось переиграть Демонического Вундеркинда из Йокогамы. Когда охранники открывают перед ними двери в комнату, Чуя едва замечает, как Дазай встает рядом с ним, совершенно не осознавая, насколько они сочетаются друг с другом, пока глаза членов его семьи не находят их, и он не сталкивается с разной степенью замешательства. Коё выглядит так, словно вот-вот подойдет и потребует рассказать, что произошло после ее ухода, Фукудзава выглядит крайне уставшим, а Рампо… ну, его брат выглядит как самодовольный ублюдок. Он уверен, что к концу вечера все поймут, что этот чокер он не сам себе купил; впервые с тех пор, как он узнал об этом, он рад, что они отправятся в Йокогаму, как только взойдет солнце. — Все встаньте в присутствии принцев Дазая Осаму и Чуи Накахары из Йокогамы! — кричит кто-то. Это словно удар ножом в живот. Принц Чуя Накахара из Йокогамы. Впервые к нему публично обращаются с подобающим титулом, и то чтобы связать его не с тем королевством. Его прежнее хорошее настроение улетучилось, и чокер на шее стал слишком тугим. Если Дазай и заметил внезапный дискомфорт, то никак это не прокомментировал. Коё встает и выходит на середину зала, всего в нескольких метрах от того места, где они застыли. С безмятежной улыбкой, в которой Чуя сразу же замечает фальшь, она говорит, — Возможно, наши молодожены не будут возражать против того, чтобы открыть вечер первым танцем? Ой. Чуя каким-то образом умудрился полностью забыть об этом в хаосе происходящего, несмотря на травмирующие уроки, которые ему пришлось вынести в детстве. Учитывая то, как они прикасались друг к другу всего несколько минут назад, не стоит краснеть из-за танца, и все же Чуя чувствует, как горят его щеки. Не помогает и то, что Дазай воспринимает все это спокойно, коротко улыбаясь ликующей толпе, прежде чем протянуть Чуе руку в перчатке. Трудно понять, что именно является фальшью, а что правдой; он задается вопросом, как ему удастся сохранить голову ясной, когда он будет окружен врагами, а не друзьями и семьей. — Приступим? — спрашивает Дазай, прерывая размышления Чуи. Чуя чувствует, что все смотрят на него; некоторые взгляды добрее, чем другие. Он командующий одной из самых свирепых армий в мире. Он участвовал в войнах, сражался во имя своей королевы, спас бесчисленное множество жизней. И все же, каким-то образом, это пугает его больше, чем все, с чем он сталкивался раньше, мысль о том, что это медленно разгорающаяся битва, в которую вовлечены все. Его победу будут знать все. Его поражение будет печально известно. Но Чуя никогда не отступал от борьбы, и он отказывается начинать сейчас. Он берет Дазая за руку и позволяет мужчине повести себя на танцпол. Где-то на заднем плане он слышит, как музыканты начинают медленную песню, в воздухе звучат отрывистые звуки фортепиано, когда Дазай разворачивает его, их взгляды встречаются; это так просто — раствориться в том, как Дазай сжимает свободной рукой бедро Чуи, притягивая его к себе, их тела вспыхивают. Простая вещь. На самом деле это то, чего от него ждут. Взгляд Чуи скользнул к губам Дазая, непреднамеренно или нет, и ему просто повезло, что Дазай заметил это непроизвольное движение. За свои тревоги он получает в награду самодовольную ухмылку, но прежде чем Чуя успевает прокомментировать это — может «случайно» наступить другому на ногу — его опускают опасно низко. Это игра, напоминает он себе. Это игра, в которую я знаю, как играть. Помня об этом, Чуя запрокидывает голову назад, медленно и уверенно, как его учила Коё. Он знает, что это создает незабываемый образ: его длинная шея вытянута, а чокер, подаренный ему Дазаем, выставлен напоказ. Ни на секунду он не позволит другому мужчине подумать, что он достаточно слаб, чтобы им можно было манипулировать и заставить подчиниться; это напоминание о том, что любая капитуляция Чуи будет по его собственному желанию. Дазай стоит в этой позе достаточно долго, чтобы шум толпы сменился неуверенной тишиной, и только когда это начинает граничить с непристойностью, мужчина поднимает его обратно, их бедра соприкасаются, а дыхания смешивается. На несколько секунд Чуя впадает в эйфорию при мысли о том, что он выиграл еще один раунд у такого человека, как Дазай. Это непростой подвиг, и он, вероятно, мог бы по пальцам пересчитать людей, которые могут сказать, что они сделали то же самое. А затем они снова начинают двигаться. Танец, в котором Дазай ведет его, можно описать только как сдерживаемый хаос, устойчивый поток, почему-то болезненно строгий, заставляющий Чую с трудом поспевать за ним. Он уверен, что из них вышло то еще зрелище, Дазай крутит ими в такт песне, их движения идеально подобраны и синхронизированы друг с другом. Возможно, жители Киото ожидали увидеть медленный танец двух раскрасневшихся молодоженов, но то, что они получили, было стремительной битвой совершенно иного характера. Рука Дазая на бедре Чуи напрягается, и легким движением запястья их тела соприкасаются так, что внутри у Чуи разгорается огонь. Его глаза сужаются, в них читается недоверчивый вопрос, на что Дазай отвечает бесхитростной улыбкой. Нелепо. Как будто Чуя когда-нибудь подумал бы, что такой рискованный поступок был невинным. К счастью, он избавлен от необходимости придумывать ответ, когда песня подходит к концу, и по залу разносятся разрозненные аплодисменты. Он смутно слышит, как Коё благодарит их за то, что они открыли вечер, и настаивает, чтобы другие пары тоже присоединялись, но он слишком сосредоточен на их с Дазаем игре в гляделки. После минуты молчания его муж, наконец, говорит. Чуя, определенно, хотел, чтобы он этого не делал. — Как восхитительно. Для простолюдина ты хорошо танцуешь. Что? Все в голове Чуи резко останавливается, он сосредотачивается на лице Дазая и замечает жестокий изгиб его губ, холодную глубину его глаз. Это настолько отличается от того Дазая, которого он узнал за последние пару часов, что сбивает его с толку, но скорее ад замерзнет, чем Чуя позволит другому мужчине увидеть это. — Я имею в виду, на самом деле, я ожидал какого-то сопротивления, но ты действительно просто позволил мне надеть на себя ошейник и показать всему королевству, кому ты теперь верен, а? Чокер. Чуя не должен удивляться, на самом деле, нет, но разительная разница между Дазаем, который надел ему кольцо на палец, Дазаем, который заколол его волосы, и тем Дазаем, который сейчас стоит перед ним, просто ошеломляет. Жестокость, отстраненность… в этом есть смысл. Они не друзья, даже не союзники, и этот брак — не более чем средство для насильственного уничтожения одного из их королевств. Чуя отказывается допускать, чтобы это было Киото. — Я бы скорее предпочел быть гребаным простолюдином, чем марионеткой в руках человека, который убил моего отца, — шепчет Чуя низким голосом. Глаза Дазая расширяются, всего лишь на мгновение, и Чуя замечает только потому, что ждал этого. Улыбка, напоминающая лезвие ножа, изгибает его губы, жалкая попытка повторить жестокость Дазая, — Ты единственный в этой комнате, кто преклонил бы колено перед таким монстром, муж. Он выплевывает это слово, как ругательство, прежде чем отступить назад и повернуться к толпе, пригибаясь и пробираясь сквозь массу тел, чтобы найти Коё, стоящую с краю с нечитаемым выражением в глазах. Чуя уверен, что выглядит убийственно, потому что она тут же подходит к нему с королевской улыбкой на лице, и они начинают знакомый танец, что является поводом обнять друг друга, пока они двигаются в ритме музыки. — Ты был полон эмоций с тех пор, как вошел в эти двери с подарком Дазая… у тебя на шее, — тихо шепчет Коё ему на ухо, чтобы ее не услышали, — Пожалуйста, скажи мне, что тебя беспокоит, Чуя. Его взгляд скользит по комнате и находит мужчину, о котором идет речь, сейчас тот стоит у стены и, по-видимому, беседует с тем же человеком, который сидел у входа на свадебной церемонии. Его пронзает жгучий стыд при мысли о том, как легко Дазай манипулировал им, ставя его в положение слабого, всего лишь несколькими удачными прикосновениями и загадками. Чуя был выше этого. Он выше этого, он бы не выжил все эти годы, если бы его так легко было победить. — Я думаю, — наконец шепчет он, нежно ведя Коё в танце и стараясь все время сохранять улыбку на лице, — Дазай уже выиграл первый раунд. Меня выставили гребаным дураком, Коё. Очень показательно, что она не отчитывает его сразу за грубый язык, вместо этого сочувственно хмурится, без сомнения, прокручивая слова в голове снова и снова, разбираясь со стратегией Дазая, неудачей Чуи, и думая что делать дальше. — С некоторыми вещами ничего не поделаешь, — говорит она, сжимая их переплетенные руки в знак поддержки. Его пронзает острая боль от этого знакомого жеста и от того, что он знает каждую мозоль на ее руках, а она — каждый шрам на его. Знакомство, рожденное годами любви, — Важно то, что произойдет дальше. Запомни, Чуя, единственные потери, от которых мы действительно можем пострадать, это если ты сдашься или если тебя убьют. От первого будет трудно оправиться, но от второго… последнее непостижимо. Конечно, он знает что это правда, но Чуя не может не задаться вопросом, какую часть себя ему придется потерять в процессе. — Что-то витает в воздухе между вами, — продолжает Коё, и в ее глазах мелькает огонек, который он редко видит на публике, — Как бы мне ни хотелось презирать этого парня, с его стороны было очень умно отреагировать раньше тебя. Ах, да. Верно. Он все время забывает, что все присутствовали на свадьбе и были свидетелями обмена кольцами. Он краснеет, в основном от смущения, и его румяное лицо вызывает у матери теплый смешок. — Мне показалось, что я знаю его всю свою жизнь, — признается Чуя почти шепотом, отказываясь еще раз взглянуть на мужчину, о котором идет речь, — Может быть, поэтому я… — О, Чуя, — выдыхает Коё, и это наполнено такой любовью, что он готов расплакаться. Он много путешествовал, но в конце всего этого ему всегда обещали возвращение домой. Радость возвращения домой, к людям, которые тебя любили. Теперь он не уверен, когда увидит ее снова, так как занят миссией, которая задержит его на вражеской территории, сколько бы времени это ни заняло, — Береги свое сердце, милый. Я не вынесу, если оно станет ценой, которую мы заплатим за победу в этой войне. Мое сердце — небольшая цена за это, напоминает он себе, когда песня заканчивается и окружающие начинают меняться партнерами. Мы платили и больше ради мира. — Для меня большая честь наконец-то познакомиться с вами, Чуя Накахара. По какой-то причине волоски у него на руках встают дыбом в инстинктивной тревоге об опасности. Он поворачивается и оказывается лицом к лицу с Федором Достоевским. Бастард из Йокогамы наблюдает за ним с вкрадчивой улыбкой на лице, явно оценивая Чую со своего слишком близкого места. Из-за того, что между ними нет дистанции, Чуя начинает злиться, но он никак не может отреагировать так, как ему хочется, на глазах у всех этих людей. Бастард он или нет, но это может стать поводом для войны. — Взаимно, — отвечает он, вместо того чтобы ударить Федора ножом, как ему отчаянно хочется. Он жалеет, что не ушел с Коё, — Я много чего о вас слышал. Улыбка Федора становится шире, и Чуе ненавистна мысль о том, что он дал другому мужчине именно тот ответ, которого тот ждал. Он не совсем понимает, почему Федор стоит так близко к нему, наблюдая за ним с напряженностью, которая, кажется, недопустима, но все становится ясно, когда мужчина поднимает руку в недвусмысленном приглашении. — Могу я пригласить вас на танец? Пальцы Чуи дергаются в направлении ножа, пристегнутого к бедру, скрытого широкими брюками. Он не может, он знает, что не может, но, Боги… Он знает, что это тактика запугивания, похожая на тактику Дазая, но гораздо менее изощренная и гораздо менее желанная. Он не рискует оглядываться по сторонам, на случай если вдруг это именно то, чего ожидает Федор, но если он этого не сделает, то не сможет определить, кто находится поблизости, чтобы выручить его — — Чуя. Он не уверен, что чувствует больше — раздражение или облегчение при звуке знакомого голоса. Он оборачивается и видит Дазая прямо у себя за спиной, выражение его лица опасно близко к гневу; Чуя устал от всех этих мужчин, стоящих слишком близко к нему, но он в любой день предпочтет Дазая Федору. Странно, что есть люди, которые настолько безразличны к тому факту, что Чуя может убить их голыми руками, и он понимает, что ненавидит это чувство бессилия. — Ах, брат, — Федор моргает, пытаясь выглядеть невинным. Ни один из принцев не был одурачен, — Я просто пригласил твоего дорогого мужа на танец. Мне показалось, что вам двоим ранее было так… весело. — Что ж, к сожалению, нам пора уходить, — его муж хватает Чую за руку, оттаскивает его от Федора и начинает вести их сквозь толпу, — Может быть, в следующий раз! — Эй, ты, блядь, — рычит Чуя, несмотря на то, что он не заставляет Дазая остановиться, — В чем, черт возьми, твоя проблема? — Хм? Чиби хотел потанцевать с Федором? Что случилось со всеми этими разговорами о партнерах по постели? — Ч- кого ты называл чиби, ублюдок?! Только потому, что я не хотел вызывать политический скандал, это не значит, что я хочу трахаться с твоим братом-уродом! Они уже вышли из бального зала; оба старательно игнорируют нарастающий свист и улюлюканье, которые раздаются вслед, пребывающие в блаженном неведении жители Киото, без сомнения, под впечатлением, что молодоженам не терпится поскорее начать свою первую брачную ночь. Дазай поворачивается к нему, и у Чуи перехватывает дыхание от того, как лунный свет освещает лицо мужчины, а темные глаза в серебряном сиянии становятся кроваво-красными. — Хорошо, — говорит он достаточно мрачным голосом, чтобы вызвать недоумение, — У меня были сомнения насчет того, насколько умным может быть такой простолюдин, как ты, но по крайней мере, ты достаточно умен, чтобы понять, что Федор — не тот, с кем тебе стоит вступать в союз. Он опасен, Чуя. Он твой брат, хочет сказать Чуя. Он не может понять, каково это так сильно не доверять своей собственной семье, но он не хочет давать Дазаю еще больше неуместного сочувствия. Очевидно, мужчина не хотел этого, судя по их предыдущему спору. И все же… — Ладно. Поздравляю, клоун, теперь нам придется идти спать. Мы не можем вернуться, если не хотим, чтобы нас унизили за то, что мы ведем себя как испуганные маленькие девственники. Дазай ухмыляется, обнажая острые зубы, — Разве Чуя не девственник? Тогда тебе следовало быть в черном на свадьбе, дорогой. Чуя что-то бормочет на это, но не удостаивает испытующий выпад каким-либо ответом; вместо этого он хватает Дазая за локоть и ведет его в направлении их комнаты на ночь. Не личные покои Чуи, а другой набор комнат, оборудованных для них, чтобы провести ночь. Большую часть времени они шли молча, Дазай время от времени нарушал тишину мычанием или свистом, но комнаты расположены достаточно близко к бальному залу, так что путь до двери занимает не более десяти минут. Поблизости нет охраны. Чуя задается вопросом, для спокойствия ли это Дазая или для него самого. Это было похоже на небольшую оплошность, но он уверен, что Ацуши или Куникида на всякий случай сделают обход. Однако, когда Чуя открывает дверь в комнаты, быстро становится очевидно, что недостаточная безопасность — наименьшая из его проблем. Дазай хихикает с того места, где он стоит, и от этого звука волосы на затылке Чуи встают дыбом, — Ах, они действительно ожидают, что мы укрепим союз сегодня вечером, а? Потому что там, в центре комнаты, стояла одна кровать. — Этого не может быть, — бормочет Чуя, проходя дальше в комнату. Он выдергивает заколку из своих волос, и рыжие локоны каскадом рассыпаются по плечам, а мелкие пряди вьются вокруг щек и прилипают к влажной коже. Дазай наблюдает за этим с явным изумлением, — Ты что… этого не может быть — Ну, чиби, когда мужчина и другой мужчина женятся, от них ожидают… — Прекрати болтать! — рычит Чуя, обвиняюще указывая пальцем на Дазая. Он на пределе своих возможностей и совершенно забыл о политическом брачном этикете, — Вот как мы поступим, ублюдок. Я лягу с одной стороны кровати, а ты с другой. Если ты хотя бы пальцем пошевелишь в мою сторону, я тебе его отрежу. Все ясно? Дазай закатывает глаза, но все равно кивает, снимая пиджак и бросая его на ближайший стул. Тот, кто обустраивал комнату, по крайней мере, предусмотрительно разложил ночную одежду; Чуя хватает свой комплект и направляется в ванную, быстро разбирается с одеждой и оружием и переодевается в прохладный шелк. Он оставил при себе единственный кинжал, на всякий случай. Когда он возвращается в комнату, Дазай все еще в рубашке и брюках, несколько верхних пуговиц на рубашке расстегнуты, а рукава закатаны, открывая еще больше бинтов. — Ты не собираешься переодеваться? — спрашивает Чуя, прищурившись наблюдая, как Дазай бросает пару ножей, которые до этого хорошо прятал, на тумбочку рядом с правой стороной кровати, прежде чем забраться на нее. — Я не большой поклонник шелка, — парирует Дазай, едва обращая на Чую внимание, ерзая под одеялом, откидываясь на спинку кровати и закрывая глаза. Пробормотав проклятие, Чуя следует его примеру, забираясь на свою половину кровати и натягивая на себя несколько простыней, прежде чем бросить на Дазая еще один предупреждающий взгляд. — Никаких прикосновений, — говорит он, прежде чем закрыть глаза. Ему кажется, что он слышит ответ, но Чуя уже отключился и потерялся во тьме собственного разума. Это занимает у него несколько часов, но дневных волнений достаточно, чтобы измотать его. Он молит богов, чтобы, проснувшись, он не обнаружил новых сюрпризов.***
Он просыпается, растянувшись на коленях у Дазая. — Что за х.! — он резко приподнимается, только чтобы почувствовать, как его макушка больно ударяется о локоть Дазая, и у него вырывается резкий стон, когда он падает обратно на бедра своего мужа, а лицо оказывается в опасной близости от его промежности. — Ты всегда такой жизнерадостный по утрам? — Дазай смеется, и Чуя не может удержаться от гневного взгляда на ублюдка, со слезами на глазах потирая пульсирующее место на голове, — Прежде чем ты начнешь, это ты перевернулся и лег на меня. Тебе повезло, что я не скинул тебя на пол. — Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься, — ворчит Чуя, садясь и забирая с собой одеяла. Утренний свет проникает через окна слева от кровати, заливая комнату неземным сиянием. Спокойствие заставляет его инстинктивно успокоиться, опуститься на кровать и откинуться на руки; вчерашний день действительно был бурным, и, если бы это зависело от него, он спал бы дольше. Чуя оглядывается и видит, что Дазай наблюдает за ним с полуулыбкой на лице, а его глаза блестят на солнце, совсем как вчера вечером в коридоре. Прежде чем он успевает спросить, чему именно улыбается этот человек, кто-то стучит в дверь, и спокойствие момента нарушается. — Дазай, — раздается незнакомый голос через толстое дерево, — Экипажи готовы, и все вещи командующего Накахары погружены. Королева Коё и авангард ждут, чтобы отправить нас в путь. Сердце Чуи сжимается. Не то что бы он забыл, что уезжает, но эта мысль была задвинута на задворки его сознания из-за всего, что произошло прошлой ночью. Теперь ему приходится иметь дело с очень реальной реальностью своего отъезда, возможно, навсегда. — Мы сейчас придем, Одасаку, — отвечает Дазай, не отрывая взгляда от лица Чуи, без сомнения, фиксируя каждое его мельчайшее выражение. Чуя не узнает этого имени из досье на приспешников, которые его заставили запомнить, и на мгновение задумывается, не тот ли это мужчина со свадьбы. С этим заявлением они оба начинают двигаться одновременно, Дазай застегивает рубашку, в то время как Чуя роется в шкафах и хватает оставленную для него одежду. Он надевает простую белую рубашку и свежие брюки, не забывает пристегнуть кинжалы и хватает ножны, висящие в самой глубине шкафа. У Коё был его меч; она намеревалась вернуть его перед отправлением в Йокогаму. Своего рода последний знак. — Ты готов идти? Чуя вздрагивает, отвлекаясь от своих мыслей, и кивает в сторону Дазая, набрасывая плащ, недовольный тем, что мужчина уже ждет его у двери. Вместе они направляются ко входу в замок в довольно дружелюбном молчании. Дазай не пытается втянуть его в очередной спор, а Чуя не вступает в разговор. Они молчат до тех пор, пока не выходят на залитую утренним солнцем улицу, где Коё и Фукудзава ждут вместе с таинственным спутником Дазая и двумя охранниками, которых Чуя видел на свадебной церемонии. К счастью, Федора нигде нет. — Твой брат уехал прошлой ночью, — говорит его друг? Отцовская фигура? Любовник? — отвечая на невысказанный вопрос, который был у всех них, — Здесь будем только мы, командующий Накахара и его охрана. На это Дазай пожимает плечами, бросая на Чую взгляд, говорящий «и что ты собираешься делать?», на что рыжий лишь закатывает глаза. Коё с любопытством наблюдает за происходящим, но никак не комментирует, вместо этого делая шаг вперед и нежно кладя руку на плечо Чуи. Он отказывается признавать, что его глаза начинают гореть. — Командующий Накахара, — начинает Коё мягким голосом с нежной улыбкой на лице. На глазах у Дазая и остальных она демонстративно забирает у Фукудзавы меч и вручает ему, наблюдая, как Чуя вкладывает сверкающий клинок в ножны, висящие у него на бедре, — Вы оказали нам огромную услугу, но дорого заплатили за это. Киото и я лично не знаем, как отблагодарить вас за ту ношу, которую вы взяли на себя во имя нашей короны. — Ничего, — шепчет он в ответ, и в горле у него пересыхает. Черт бы побрал уроженцев Йокогамы, которые наблюдают за ним; он должен сказать, иначе это будет его преследовать, — Вы мне ничего не должны, ваше величество. Много лет назад вы открыли для меня свой дом и спасли мне жизнь. Это самое малое, что я могу для вас сделать. Глаза Коё сияют, и на какую-то долю секунды ее непоколебимое самообладание пошатывается, ее материнские инстинкты прорываются наружу в отчаянной попытке обнять его и прижать к себе. Он знает, что ей больно вот так выпроваживать его, но они оба поклялись ставить Киото превыше всего остального. Он повторяет это напоминание про себя, отстраняясь от нее, опускаясь на одно колено и склоняя голову так низко, как только может. Коё не падает вместе с ним, как он знает, ей хотелось бы, и когда он поднимает глаза, то видит свою мать, свою спасительницу, свет, который много лет назад прорезал тьму. Он поднимается на ноги, на сердце у него тяжело и ужасно больно. Он может сделать это. Он может и будет терпеть это. Все, что угодно, лишь бы обеспечить безопасность своей семьи и царствование своей матери. — Да пребудет с вами мир, ваше величество, — улыбается он ей, напоминая о своей самой первой улыбке, которой одарил ее более 15 лет назад. Коё отвечает ему тем же, что и в тот день. — И с тобой, Чуя. Он поворачивается, на мгновение встречается взглядом с Дазаем, прежде чем отвести взгляд и направиться к экипажам, оставляя прошлую жизнь позади и двигаясь навстречу следующей. Это трудная вещь — притворяться, что каждый шаг не ранит его, как удар ножа в живот. Тем не менее, Чуя всегда был бойцом, всегда мог противостоять невероятным приступам боли, и это ничем не отличается. Он забирается в карету и покоряется своей судьбе.
