Глава 4. Королевство
4 июля 2024 г., 12:56
Дазай — лицемер.
Несмотря на все разговоры о том, что он поставит Чую Накахару на колени, именно он чуть не упал на них в день свадьбы, сначала у алтаря, а затем на моменте с чокером. И когда он увидел, что Федор подошел к мужчине на праздновании с одним лишь злым умыслом и желанием все испортить…
Ладно. Он действовал иррационально; он все еще не уверен, столкнется ли с последствиями своего решения прервать разговор, и задается вопросом, что Федор планирует делать, зная, что он не сможет заполучить Чую ни в каком качестве.
Поездка из Киото в Йокогаму заняла не более нескольких часов; все это время он не разговаривал со своим мужем. Чуя ехал верхом на одной из лошадей вместе со своими охранниками, в то время как Дазай предпочел сидеть внутри с Одой, который продолжал бросать на него уничижительные взгляды в перерывах между их праздными разговорами.
Нелегко не раздражаться из-за неодобрения Оды, но он справится, напоминая себе, что не обязан пытаться узнать своего нового мужа получше. Если Чуя принял решение держаться подальше от Дазая как можно дольше, что ж, он более чем счастлив подчиниться.
Легко игнорировать возмущение, даже если он знает, что сам вызвал его жестокими словами на празднике. Гораздо, гораздо труднее игнорировать то, что он чувствует к командующему.
И все же он справится… он должен справиться, чтобы Мори не сделал следующий шаг.
***
Прошло три недели с тех пор, как они прибыли в Йокогаму, и Чуя видел Дазая лишь мельком. Это не причиняет боли, на самом деле, нет, но он не может полностью подавить раздражение — нервозность — которое он испытывает из-за того, что остался один. Здесь нет ни Рампо, ни Коё, ни Фукудзавы, которые помогли бы ему встать на правильный путь. Нет стратега, который управлял бы его мечом, его гневом. Это… неудобно — быть предоставленным самому себе. Приходится самому определять свои действия, следить за каждым врагом в доме, всегда быть готовым ко всему. Ради Киото, напоминает он себе снова и снова. Ради всех дома. Он хотел бы, чтобы это не звучало все слабее и слабее с каждым прошедшим спокойным днем. Его убежденность не исчезает, но сердце начинает нестерпимо тосковать по дому. Что еще хуже, Ацуши замечает это. — Чуя, — говорит мальчик однажды, придвигая свой стул поближе и наклоняясь к своему наставнику. Они завтракают, на столе рядом с ними стоят несколько тарелок; Тачихара уехал в город прошлой ночью, оставив утром их вдвоем, — Ты выглядишь… грустным? Чуя улыбается и тянется, чтобы взъерошить его волосы в молчаливом жесте ободрения. Ацуши, в глазах всех, кого это касается, его и был его с тех пор, как он нашел мальчика в развалинах захудалого сиротского приюта во время рейда, который привел его на окраину Киото много лет назад. Это было просто — вернуть мальчика в замок и дать ему дом. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, именно Чуя тренировал мальчика и заботился о нем. Годы спустя Ацуши, несомненно, является частью их семьи и одним из немногих, кто знает о фактическом статусе Чуи как наследника. — Вовсе нет, малыш, — наконец отвечает Чуя, легонько постукивая Ацуши костяшками пальцев по лбу. Он получает желаемую реакцию — взрыв смеха, от которого его улыбка становится только шире, — Просто… размышляю. Здесь нечем заняться, да? Прости, что тебе пришлось застрять здесь со мной. Ацуши энергично качает головой, слегка хмурясь, — Не извиняйся за это! Я хотел поехать с тобой. Ах, он действительно такой хороший мальчик. Чуя улыбается при этой мысли, молча соглашаясь и возвращаясь к своему завтраку. Когда-нибудь он станет прекрасным королем. Несколько минут они едят в тишине, на душе у обоих спокойно, несмотря на общую хмурость Йокогамы. Несмотря на то, что он находится в королевстве уже несколько недель, Чуя до сих пор даже не видел Мори, что… не унизительно, нет, но невероятно бесит. Если бы Чуя мог безнаказанно перерезать горло этому человеку, он бы это сделал. Почему-то он уверен, что Дазай оценил бы этот жест; даже счел бы его подходящим свадебным подарком. — Было бы неплохо найти место для тренировок? — Ацуши прерывает его размышления, на его лице появляется выражение осторожной надежды. Чуя знает, что мальчик очень похож на него, в том смысле, что если он не будет постоянно сжигать энергию, то просто взорвется, и тренировки… он вынужден признать, что это хорошее предложение. Прошло слишком много времени с тех пор, как кто-либо из них в последний раз разминал мышцы, и одной мысли о том, что ему предстоит спарринг с одним из самых многообещающих талантов Киото, достаточно, чтобы вызвать в нем некоторое возбуждение. — Знаешь что? Неплохая идея, — Чуя широко улыбается, отодвигая тарелки в сторону и поднимаясь на ноги, — Давай посмотрим, сможем ли мы найти тихое местечко, чтобы немного попотеть, а? И вот так они вдвоем оказываются в уединенном саду в глубине лесной глуши замка, окруженные густой зеленью и разросшимися розовыми кустами. Возможно, некоторое время назад это было ухоженным пристанищем для какой-нибудь королевы или короля, но теперь это не более чем забытое воспоминание. Что для них идеально, учитывая — — Ты не можешь позволить Мори узнать, в чем твои сильные стороны, — наставляет Коё, пока рядом с ней сидит скучающий Рампо. Чуя поднимает взгляд от множества папок о Йокогаме и ее обитателях, — Он не может знать ни о Смутной Печали, ни даже о Звере под Лунным светом. Это его не удивило, но все же… мысль о том, что ему так долго придется подавлять свою способность, оставляет кислый привкус во рту, — Значит никаких способностей. Что еще? — В идеале, он так же не должен знать о твоем боевом мастерстве, — сочувственно бормочет Коё, — Но это не такая большая проблема, если он узнает. Рампо подался вперед на своем стуле, прищурив глаза в усмешке, — Если ты надерешь задницу его армии, возможно, Дазай будет менее склонен думать о тебе как о краснеющей невесте. Чуя встряхивает головой, чтобы прогнать воспоминания, и на его лице появляется слабая улыбка при мысли о взбучке, которую он устроил Рампо за этот комментарий. Ацуши, воспользовавшись секундным замешательством, замахивается, чтобы ударить его кулаком, от которого Чуя легко уворачивается, хватает вытянутую конечность парня и, используя инерцию, перекидывает Ацуши через плечо, отчего охранник с визгом падает в траву. — Давай же, — смеется Чуя, помогая Ацуши подняться на ноги. Их одежда перепачкана травой и влажная от пота; без сомнения, им придется сжечь ее, на случай, если кто-нибудь заметит ее плачевное состояние и начнет задавать слишком много вопросов, — Я тренировал тебя лучше этого! — Тебе нравится забывать, что ты наш командующий и, следовательно, намного сильнее меня, — скулит Ацуши, но, тем не менее, возвращается на место, и в его глазах светится счастье. Свежий воздух идет на пользу им обоим; сам Чуя не чувствовал себя таким свободным с тех пор, как пошел к алтарю. Его не возмущает положение, в котором он оказался, но то, что он вынужден целый день сидеть взаперти в замке… Он не может представить себе ничего хуже для такого человека, как он, который расцветает на свободе. Наслаждается свежим воздухом, боем боевых барабанов, ощущением своих кулаков, бьющих по неумолимой плоти. Их разговор прерывается серией отрывистых покашливаний и тихим бормотанием. Они сразу же выпрямляются, обмениваясь испуганными взглядами, прежде чем повернуть головы в сторону шума. В голове Чуи проносятся все оправдания, которые он может придумать, даже когда его разум смиряется с тем, что стоит сказать правду. Он известен как всего лишь королевский военачальник, и ему не нужно объяснять свое желание поддерживать форму. А если люди Мори подумают, что ты тренируешься, чтобы напасть? Спрашивает голос, подозрительно похожий на голос Коё. Что тогда? Кусты раздвигаются, открывая взору два знакомых лица. — Вы охранники из свадебной делегации! — Ацуши подает голос раньше, чем это успевает сделать Чуя, потому что он слишком сосредоточен на крови, запятнавшей одежду парня, — Почему ты ранен? На замок напали?! — Заткнись, дурак, — огрызается темноволосый мужчина в ответ, прежде чем тот, кто его держит, делает ему выговор тихим голосом, который Чуя не слышит. Его взгляд опытного ветерана скользит по мужчине — мальчику? Сколько ему лет? — и обращает внимание на различные ножевые ранения и синяки, темные пятна на его униформе и — — У тебя есть способность? — удивленно спрашивает Чуя; впрочем, в этом есть смысл, если подумать. С Дазаем было всего несколько охранников, но конечно, они были опытными. Мерцающая масса черно-красной энергии позади него напоминает… некое существо. Возможно, свадебная делегация была продумана лучше, чем он полагал изначально, — Как тебя зовут, мальчик? — Рюноске Акутагава, — огрызается в ответ парень — Акутагава — в его глазах что-то дикое и злое, — И я не мальчик. Среди жителей Киото Чуя известен многими вещами: своей боевой доблестью, добротой, преданностью. Но, прежде всего, он известен тем, что защищает сирот и им подобных; неудивительно, что его сердце смягчается при виде явного ужаса на лице Акутагавы, покорности наказанию. Потому что тот факт, что он пришел в это уединенное место только с одним спутником, доказывает, что мальчику больше некуда обратиться за медицинской помощью без какого-либо возмездия. Чуя терпеть не может людей, которые наказывают и принижают тех, кто находится под их руководством, терпеть не может властолюбивых ублюдков, которые выбрасывают жизни, как мусор. Он молит всех Богов, чтобы это было не по вине Дазая, потому что он не совсем уверен, что бы он сделал, если бы это было так. — Ладно, Акутагава, — тихо бормочет Чуя, приближаясь к мальчику, словно к раненому животному. Акутагава, уж точно вел себя именно так, весь пугливый и щелкающий зубами, но Чуя знает, что это от страха, и он никогда бы не причинил кому-то вреда из-за того, что тот боится, — Я просто посмотрю, хорошо? Акутагава секунду наблюдает за ним, но в конце концов, нежное прикосновение его друга убеждает придвинуться ближе и согласиться. Чуя натянуто улыбается и берет полотенце, которое предлагает ему Ацуши, мальчик внезапно оказывается рядом с ним и начинает аккуратно вытирать кровь и грязь. — Кто это сделал? — спрашивает Ацуши, и поскольку Чуя проделал чертовски хорошую работу по его воспитанию, в его голосе слышится должная доля ярости. — Мы тренировались, — бормочет Акутагава, странно подавленный теперь, когда Чуя занимается его ранами, — Я… Я начал кашлять. Это была моя вина. Я должен быть в состоянии продолжать сражаться, даже если мое тело меня подводит. Что. — Кто?.. кто научил тебя этому? — озадаченно спрашивает Ацуши, — Если ты ранен или болен, тебя за это не следует наказывать! — Люди Мори не такие добрые, — говорит напарник Акутагавы, и в словах слышится горечь. Чуя с некоторым удивлением отмечает, что другой охранник на самом деле женщина, — Болезнь брата всегда была для них лишь поводом. Ах. Значит, они брат и сестра. Это объясняет безоговорочное доверие. И все же… — Ты не можешь продолжать тренироваться до изнеможения изо дня в день, — Чуя сохраняет спокойный тон, несмотря на кипящую в нем ярость. Неудивительно, что армия Йокогамы повсеместно считалась жалкой; очевидно, кто бы ни был во главе, он проделал дерьмовую работу по развитию их талантов. Акутагава явно обладает опасной способностью, а его сестра держалась как настоящий боец, — Ты так долго не протянешь. — Да что ты знаешь! — огрызается Акутагава, явно оскорбленный замечанием Чуи, — Ты не более чем утешительный приз! — Брат! — Акутагава! Чуя поднимает руку, чтобы успокоить сестру и Ацуши; как бы сильно его ни возмущало это оскорбление, он знает, что оно вызвано болью. Он не может себе представить, через какие страдания прошел мальчик во имя того, чтобы стать сильнее, и ему трудно упрекать его за то, что он набросился на единственного человека, который мог бы сказать иначе. — Я думаю, ты забываешь, что я командующий армией Киото, — иронично напоминает ему Чуя, приподнимая бровь при виде румянца, вспыхнувшего на лице Акутагавы, — И что моя армия намного превосходит вашу, хотя я начинаю понимать почему. Не нужно быть гением, чтобы понять, насколько нерациональным является твой нынешний режим тренировок, мальчик. — Я должен стать сильнее! Чего бы это ни стоило, чтобы я — Акутагава обрывает себя на полуслове, бормоча проклятия, отводя взгляд от Чуи и устремляя его в землю. Чуя догадывается, что парень собирался сказать, но из жалости уступает. — Как насчет того, чтобы потренироваться со мной? Понятно, что никто не ожидал, что эти слова слетят с его губ, и меньше всего он сам. Но чем больше он думает об этом… тем больше в этом появляется смысла. Ему нужны союзники; или, скорее, ему нужны люди, которые не решатся напасть на него, когда случится неизбежное. Тренировка Акутагавы принесет пользу позже, когда он будет больше нуждаться в этом, и ясно, что мальчику в любом случае нужен наставник получше. Рампо всегда шутил, что самый большой недостаток Чуи — это его неспособность отвернуться от людей, которые в нем нуждаются. — Я… почему? Почему ты предлагаешь кому-то вроде меня… Я твой враг, это… — Ты выглядишь так, будто тебе это нужно, — пожимает плечами Чуя, успокаивающе улыбаясь. У него действительно есть скрытые мотивы, но они второстепенны по сравнению с желанием помочь кому-то, кто явно в этом нуждается, — Твоя способность кажется сильной, просто… нетренированной. Или, скорее, не тренированной должным образом. — Рю был бы слишком силен, если бы его тренировали должным образом, — объясняет сестра Акутагавы, скрестив руки на груди, — Мори приказал ему тренироваться раненым. Чуя моргает. Это… на самом деле, в этом есть смысл. В Йокогаме наверняка есть обладатели способностей, которые могут вырасти во что-то устрашающее, но не секрет, что Мори правит железным кулаком, что, Чуя уверен, многим не нравится. Если бы его люди были достаточно хорошо обучены, чтобы помочь кому-то совершить переворот, без сомнения, это бы уже произошло. Лицо Дазая всплывает в его сознании, и Чуя с силой встряхивает головой, чтобы избавиться от этого образа. — Ну, несмотря ни на что. Позволь мне помочь, — предлагает Чуя, поднимаясь на ноги, прежде чем протянуть руку Акутагаве, который колеблется всего несколько мгновений, прежде чем ухватиться за протянутую руку.***
Первые несколько дней все шло гладко. Наконец-то у Чуи появилась цель, и он больше не барахтается в море небытия. Вместо этого он и Ацуши встречаются с Акутагавой и его сестрой, которую, как они узнают, зовут Гин, в закрытом саду, который они нашли. Чуя впечатлен скоростью, с которой Акутагава учится, особенно в паре с не менее талантливым Ацуши; он заставляет их проводить утренние спарринги, предпочитая вместо этого сосредоточиться на обучении Гин рукопашному бою, учитывая, что у девушки нет способности. Тачихара иногда присоединяется к ним, когда он не занят сбором информации для их товарищей в Киото, и Чуя наслаждается небольшими перерывами, которые у него есть, чтобы понаблюдать за тренировками других. Все идет гладко, пока не случается сбой. Однажды утром, когда Ацуши и Чуя заканчивали завтракать, двери покоев бесцеремонно распахнулись, вызвав у дуэта два удивленных возгласа. Там, входя в комнату и попадая в поле зрения Чуи впервые за несколько недель, стоит не кто иной, как Дазай собственной персоной. — Где, черт возьми, ты был? — выпаливает он, прежде чем успевает остановиться, хотя и знает, что это неразумно, потому что он не видел своего мужа уже несколько недель. Чуя даже не уверен, спал ли мужчина, ел ли он; Дазай был чертовски тощим, что могло быть только следствием отсутствия заботы о себе. — О, ты скучал по мне, чибикко? — Дазай улыбается, но улыбка неискренняя, и они оба это знают. Чуя даже не огрызнулся на пренебрежительное прозвище, вместо этого он поднялся со своего места и почти шагнул ближе к Дазаю. Почти. — Что случилось? — спрашивает он вместо этого, вглядываясь в лицо Дазая, как будто найдет там ответ. Ответ последовал не сразу. Дазай перевел взгляд на Чую и смотрел достаточно долго, чтобы рыжеволосый задумался, что же видит другой мужчина. В йокогамском принце есть ощутимая разница, призрачный груз, которого не было в день их свадьбы. Какая-то тщеславная часть его задается вопросом, не это ли удерживало Дазая на расстоянии от него все эти недели. — Мори хочет тебя видеть. Все мысли вылетают у него из головы. Единственное, на чем Чуя может сосредоточиться, это на том, что мог испортить, как Мори мог навредить Ацуши или Тачихаре, как Мори мог разрушить Киото. Если правитель Йокогамы убьет их, ни Коё, ни кто-либо другой не сможет с этим ничего поделать. — Ты… ты знаешь почему? — наконец удается спросить Чуе, преодолевая комок в горле. Дазай бросает на него страдальческий взгляд, замирает на мгновение, прежде чем покачать головой, — Его высочество не был склонен делиться, нет. Я иду так же вслепую, как и ты. Я иду с тобой. Чуя намеренно игнорирует облегчение, которое охватывает его вместе с осознанием этого, предпочитая направиться к дверям, вместо того чтобы ответить на приглашение Дазая. Краем глаза он замечает, что Ацуши резко дернулся, без сомнения, намереваясь последовать за ним, но, столкнувшись с любопытным взглядом Дазая, в замешательстве садится обратно. Было бы больше вреда, чем пользы, если бы Мори — да даже Дазай — так рано узнал о степени связи Ацуши с Чуей. Хотя дома не было секретом, что Ацуши был сыном Чуи во всем, кроме фамилии, здесь они были просто трофеем и его охраной. Помня об этом, Чуя качает головой в сторону мальчика, выскальзывая в коридор. Позади себя он слышит Дазая, едва замечая другого мужчину, когда тот обгоняет Чую и ведет их по извилистым коридорам. Уроженец Киото с интересом отмечает, что Дазай не обращает внимания ни на охранников, ни на обитателей замка, мимо которых они проходят, в отличие от самого Чуи. Хотя он хочет хотя бы кивнуть людям, мимо которых они проходят, его останавливают действия самого Дазая и кислые взгляды, которые бросают на него охранники, несомненно, без долгих размышлений называя его чужаком. Чуя знает, что это справедливое предположение, но резкий контраст между приемом, оказанным ему в Киото, и приемом, оказанным ему здесь, в Йокогаме, задевает его самолюбие так, что он никогда не признается в этом. — Ты сделал что-нибудь, чем заслужил внезапный интерес Мори? — слова Дазая прервали его размышления, отвлекая внимание Чуи от озлобленных людей из Йокогамы, разбросанных по залам замка. Перед его мысленным взором всплывает лицо Акутагавы. Рю был бы слишком силен, если бы его тренировали должным образом. Мори приказал ему тренироваться раненым. — Вовсе нет, — лжет Чуя сквозь зубы. Он знает, что звучит убедительно, но Дазай все равно скептически поднимает бровь. То, что у него есть кто-то, кто может идти с ним вровень не ново — он вырос с Рампо — но это как-то отличается от всезнания его брата. Он не испытывает к этому ненависти, но и восторга не обнаруживает. Дазай привносит с собой определенный уровень хаоса, и Чуя еще не совсем понял, как с этим бороться. — А, вот и мы, — объявляет Дазай раздражающе бодрым голосом; его глаза темнеют. Эта встреча не из тех, что вызывают радость. Чуя собирается войти, желая только одного — поскорее покончить с этим, но Дазай без предупреждения хватает его за запястье. — Эй! — Мне не нужно напоминать тебе, что Мори опасный человек, не так ли, Чуя? — прошептал Дазай, напоминание было наполнено глубоким смыслом. Его муж запечатлел легкий, как перышко, поцелуй на костяшках пальцев Чуи, на его лице острая, как лезвие ножа, улыбка. Это почти убедительно. Чуя запоздало замечает холод, который пронизывает все его существо, пустой и непритязательный, — Не оступись, чибикко. Щеки Чуи вспыхивают от внезапного действия, но в темноте коридора этого не видно мужчине, стоящему перед ним. Слава богам за это, кисло думает Чуя. — Конечно, тебе не нужно напоминать мне об этом, ублюдок, — рычит Чуя, но звучит приглушенно. В этой комнате Дазай будет его единственным союзником, и то только потому, что он ненавидит Мори еще больше, — Это будет… Со мной все будет в порядке. Дазай секунду наблюдает за ним, его глаза блестят в полумраке коридора, но Чуя не может удержаться от мысли, что этот взгляд мягче всего остального. Поцеловав в последний раз костяшки пальцев, Дазай отпускает его и отходит, жестом приглашая рыжего открыть дверь. Чуя делает глубокий вдох, выдыхает и толкает тяжелую деревянную дверь. Там, с другой стороны — Первая мысль, которая приходит в голову Чуе — претенциозность. Комната украшена золотом, всевозможными сокровищами и драгоценностями, но Чуя уверен, что именно поэтому Мори и выбрал для встречи с ним это место. Ясно, что эта маленькая комната не похожа на обычные покои совета, она слишком открытая и неиспользуемая для этого. Нет, это тактика запугивания. Которая, по мнению Чуи, провалилась. Материальное благополучие для него не в новинку, учитывая тот факт, что Киото никогда ни в чем не испытывал недостатка. И вот Мори сидит среди всего этого, как будто это компенсирует его собственную никчемность; но нет, точно не в глазах Чуи. Потому что, хочет он того или нет, все, что он видит смотря на нынешнего короля Йокогамы — это забинтованный пятнадцатилетний Дазай, сломленный и опустошенный. Дазай в потускневшей короне. Руки Дазая вокруг шеи Чуи, Дазай держит его, когда они танцуют, Дазай горит, пока они сражаются. Он смотрит на Мори и видит угрозу. Не только для него, внезапно осознает Чуя. Но и для Дазая тоже. Он, наконец, смотрит на Мори Огая, заглядывает ему в глаза и слегка пугается, обнаружив на лице мужчины понимающий взгляд в сочетании с насмешливой улыбкой. Всего несколько секунд игры, и Чуя уже проигрывает; эта мысль заставляет его стиснуть зубы, вспомнить о хороших манерах и склониться перед скользким засранцем. — Ваше величество, — произносит Чуя достаточно громко, чтобы его голос разнесся по комнате. — Для меня это большое удовольствие. Тихий смешок позади него дает понять, что он звучит не так вежливо, как ему хотелось бы, но это также приятное напоминание о том, что он не один. И Чуя всегда был сильнее, когда ему было кого защищать. — Достопочтенный Чуя Накахара из Киото! — Мори аплодирует ему, и звуки аплодисментов разносятся в тишине комнаты, — Для меня большая честь познакомиться с вами лично… Ах, как вас называют? Покоритель зверей? Защитник людей? Чуя Накахара, наследный принц Киото, ты тупой ублюдок, злобно думает Чуя, но ему удается скрыть свой гнев от очевидной насмешки. Он сможет это выдержать. Он это сделает. — Что-то вроде этого, — предлагает Чуя со своей собственной опасной улыбкой. Он убивал взрослых мужчин голыми руками, — Что привело нас сюда, ваша светлость? Насмешка окутывает титул, Чуя отвечает на пренебрежение своим собственным; и это работает, если судить по тому, как сужаются глаза Мори и мрачнеет его улыбка. То, как Дазай ерзает у него за спиной, является достаточным признаком того, что он начинает раздражать Мори, и это хорошо. Лживый монстр, стоящий перед ним, заслуживает именно этого. Прямо сейчас он наследник Коё до мозга костей. Когда-нибудь он будет править каждым дюймом. — Ну, на днях я проходил мимо тренировочной площадки и не мог не заметить… Форма Акутагавы. Он стал намного лучше, чем был раньше, ты так не считаешь, Дазай? У Чуи кровь стынет в жилах, и все мысли о сражении улетучиваются. Он распознал едва заметную перемену в облике Акутагавы? Мори не славится своим боевым мастерством; он известен своими интеллектуальными играми, трюками и ложью. Возможно, не стоило удивляться тому, что этот человек знал о человеческой форме, учитывая как его карьеру лекаря, так и его прошлое с Фукудзавой. — Я не знал, — драматично вздыхает Дазай, снимая напряжение с помощью хорошо поставленного словесного ножа, — Как мило с твоей стороны, что ты так заботишься о тренировках своих охранников, Мори, но ты же знаешь, что мне все равно. Это не проявление доброты, и все присутствующие в комнате это знают. У Чуи есть два варианта: притвориться, что он понятия не имеет, что происходит, или признаться, превратив правду в нечто приемлемое. Оба мужчины слишком умны для первого, так что Чуя решает, — Я помогал Акутагаве с работой ног. Не думал, что это будет проблемой. Мори приподнимает бровь как на признание, так и на пренебрежительное продолжение, — О? Грозный командующий Киото делится с нами своей мудростью? Чуя пожимает плечами, стараясь не раздражаться из-за тона, — Ваша армия настолько жалкая, что мне больно хоть как-то ассоциироваться с ней. Помощь одному тощему мальчишке не изменит ход войны в вашу пользу. Он может играть в эту игру. Он может. Он может. Мори наклоняется вперед, подперев подбородок сцепленными пальцами, — Что ж, возможно, вы могли бы обсудить это с нашими собственными командующими, хм? Они действительно чувствуют себя оскорбленными, когда вы просто… вмешиваетесь без разрешения. Это способ оценить его. Чуя почти улыбается на это, умудряясь придать своему лицу выражение обычного безразличия, прежде чем Мори успевает заметить победоносную ухмылку. — Конечно, ваше величество. На этот раз Мори даже не пытается скрыть свой гнев, но Чуя уже вышел за дверь. Это заняло пару недель, но игры начались. Чуя не дрогнет.***
Чуя самостоятельно находит дорогу на тренировочную площадку, остро осознавая тот факт, что Дазая с ним нет. Он не уверен, остался ли мужчина, чтобы обсудить с Мори другие вопросы, или он просто решил, что получил свою месячную дозу Чуи. Неважно. Теперь у него есть направление, и он намерен довести дело до конца. С высоко поднятой головой Чуя выходит на поле, сразу же привлекая всеобщее внимание. Он пробирается сквозь разрозненные группы людей, не обращая внимания на шепот и насмешки, сопровождающие его, в поисках того знакомого лица, которое он видел давным-давно. Он находит мужчину, стоящего посреди поля, безукоризненно одетого, с поднятыми бровями. — Командующий Хироцу, — кивает Чуя со слабой улыбкой признательности на лице. Пожилой мужчина, похоже, рад его видеть, что стало приятным сюрпризом, и отвечает ему таким же взглядом. — Командующий Накахара, — бормочет Хироцу, — Я не ожидал увидеть вас здесь. — Ну, я заметил, плохую форму Акутагавы и решил вмешаться по доброте душевной, но видимо, это расстроило некоторых из ваших людей, — Чуя широко улыбается, — Я пришел, чтобы лично разобраться с этим вопросом. Кто-то в толпе — все слушали этот разговор с разной степенью недоумения — делает шаг вперед, какой-то безликий солдат, о котором Чуя никогда не слышал. Но он узнает выражение лица этого человека, он видел его несколько раз за свои годы: это недооценка. Улыбка Чуи совершенно дикая. — Такая маленькая сучка, как ты? Все, на что ты годишься — это согреть постель. В ответ на это раздаются различные звуки, выражающие как согласие, так и шок; несмотря на то, что Чуя родом из Киото, он все еще является членом их королевской семьи, и такое грубое обращение к нему является признаком вопиющего неуважения. Хироцу, явный приверженец приличий, очевидно недоволен, — Ты с ума сошел?! Он все еще твой королевский консорт! Немедленно извинись. Чуя, однако, отмахивается от этого с надменной улыбкой, не сводя глаз с уродливого ублюдка, который выступил против него. Он жаждет драки и чувствует, как в нем просыпается извечная жажда крови; жажда убийства пропитала все его существо. Это такая же часть его самого, как его глаза, волосы, конечности, и прошло слишком много времени с тех пор, как он потакал этой своей стороне. — Тогда может проведем спарринг? — спрашивает он, уже снимая перчатки и бросая их в траву вместе со шляпой. Затем он снимает рубашку, обнажая кинжал, пристегнутый ремнем к предплечью, и остается в удобных штанах, заправленных в поношенные ботинки. Чуя маленького роста, в этом нет сомнений. Годы заточения и недоедания привели к задержке роста, но он справился с тем, что у него было, и наполнил свое миниатюрное тело мощью. Теперь это видно, он напоминает окружающим его заурядным дуракам, что именно находится в их залах. Обнаженный по пояс, на виду каждый шрам, каждая мышца. Краем глаза он замечает какое-то движение; там, прячась в тени одной из высоких колонн, обрамляющих залы внутреннего двора, стоит Дазай. Даже на расстоянии Чуя видит расчетливый блеск в его глазах, плавные движения, осторожную манеру держаться. На Чуе все еще надет чокер — ошейник — и он резко выделяется на фоне молочной бледности его шеи, еще более заметной теперь, когда на нем нет рубашки. Уродливый ублюдок, думает Чуя, отворачиваясь. Даже в своих мыслях он звучит не очень убедительно. — Спарринг до первой крови, — заявляет он, сцепив руки за спиной и с приятной улыбкой на лице, не похожей на ту, что появляется на лице Коё, когда она общается с неприятными придворными, — Чтобы доказать вам, что у меня есть возможности обучить кого-то вроде Акутагавы. Немного подстраховки, если хотите. Безымянный пехотинец перед ним смеется, словно шокированный дерзостью Чуи, — А если ты проиграешь? Вы проведете ночь в моей компании, командующий Накахара? Надежно скрытый от своих людей, Дазай переминается с ноги на ногу. Прежде чем Хироцу или кто-либо другой успевает что-либо сказать или сделать бестактному солдату, Чуя слегка пожимает плечами и говорит, — Конечно. Если я проиграю. После этого напряжение в воздухе растет в геометрической прогрессии, мужчины вокруг обмениваются удивленными взглядами и перешептываются между собой. Мужчина, стоящий перед ним, выглядит довольным таким поворотом событий, без сомнения, ожидая, что Чуя начнет болтать о рангах и тому подобном. Чуя получит удовольствие от того, что произойдет. Он молча принимает боевую стойку, расслабив ноги и сохраняя спокойствие на лице. Другие солдаты обходят их обоих стороной, все время переговариваясь, а Хироцу без всякой необходимости стоит рядом с Чуей, как будто хочет прервать бой. — Не делай глупостей, Широцу! — кричит кто-то из толпы. Его противник — Широцу — громко смеется, устраивая из всего этого шоу, но как только мужчина переходит в подобие боевого режима, Чуя начинает двигаться. Широцу больше не смеется. Пересекая все поле между ними за несколько секунд, Чуя хватает противника за руку и дергает, в результате чего Широцу теряет равновесие и падает вперед, в направлении Чуи. Используя инерцию в свою пользу, Чуя перекидывает мужчину через плечо, и разворачивается, чтобы нанести Широцу сильный удар ногой в живот. Это знакомо. Это успокаивает. Именно по этой причине Чуя является знаменитым ужасом, известным своей сокрушительной силой на поле боя и готовностью ее использовать. Сила его удара отправляет Широцу кувырком в грязь, удар отзывается тошнотворным треском, от которого некоторые зрители инстинктивно вздрагивают. Однако Чуя не сдается, приземляясь на ноги и двигаясь, чтобы ударить Широцу по затылку. Это безжалостно, если судить по тому, как голова мужчины отскакивает от неумолимой земли, но Чуе есть что доказать. Он уже сталкивался с десятками, сотнями, тысячами подобных людей раньше, и результат всегда был один и тот же, потому что он — олицетворение разрушения. На всем поле царит тишина: не прошло и минуты, а Широцу уже едва заметно дергается на земле. Чуя хихикает, целится ногой в бок мужчине и опрокидывает его на спину, открывая заплаканное лицо и, несомненно, сломанный нос. Вся прежняя неуместная гордость исчезла, оставив после себя лишь жалкую оболочку. Бросив самодовольный взгляд в ту сторону, где он заметил Мори всего через несколько секунд после того, как добрался до тренировочного поля, он отстегнул свой кинжал. Чуя переступает через Широцу так, чтобы распростертое тело мужчины оказалось между его ног, и приседает, перенося весь свой вес на корточки, но колени почти касаются земли. Он держит мужчину прижатым к земле острием своего кинжала, дыша ровно, с дикой ухмылкой на лице и беспричинной яростью в глазах. — Ты бы в моей постели и пяти минут не продержался, — мурлычет он, надавливая на нож достаточно, чтобы на нем осталось несколько капель крови, прежде чем подняться на ноги. Победа и его заявление были встречены тяжелым молчанием; жестокость, на которую способен Чуя, не должна удивлять этих людей. Королевский консорт или нет, он прежде всего боец, а не дипломат, и очень немногие люди, живущие на этой земле, могут противостоять его необузданной силе. Он чувствует на себе взгляд Дазая, горячий и обжигающий, даже на расстоянии. — Надеюсь, это было достаточно убедительно для всех вас, — наконец обращается он к толпе, неопределенно кивая в сторону Хироцу. Мужчина смотрит на него в равной степени с благоговением и унижением, как будто он один виноват в плачевном состоянии их армии, — Я возьму дело Акутагавы в свои руки просто потому, что было бы расточительством оставлять его в ваших. С этими словами он выпрямляется, останавливаясь только для того, чтобы собрать свои вещи, прежде чем направиться в сторону своих покоев. Твой ход, Мори.***
Дазай приходит к Чуе в его — их — покои через несколько часов, как раз когда он, Тачихара и Ацуши заканчивают ужинать. Чуя может сказать, что вид Тачихары в их покоях не раздражает Дазая, не совсем, но заставляет его сузить глаза в задумчивости. Вторая половина охраны Чуи появляется здесь нечасто, обычно проводя ночи в гостиницах, расположенных в самом сердце Йокогамы, но иногда он возвращается в замок, чтобы обменяться информацией и проведать Чую и Ацуши. Чуе нравится Тачихара, он хороший друг и еще лучший шпион. Возможно, именно поэтому ему не нравится, как Дазай наблюдает за мужчиной, что-то мрачное и тревожное мелькает в его глазах, когда он замечает непринужденность, с которой Тачихара сидит рядом с Чуей. — Эй, — огрызается Чуя, отвлекая всеобщее внимание от появления принца и переключая его на себя. Он больше ничего не говорит, но Дазай понимает намек и бросает на него недовольный взгляд, прежде чем устроиться на стул рядом с ним, достаточно близко, чтобы их бедра были прижаты друг к другу. Ублюдок-собственник, думает Чуя, полностью осознавая тот факт, что Дазай на самом деле не имеет на это права, учитывая его отсутствие в течение последних нескольких недель, несмотря на их семейное положение. Тем не менее, он не отодвигается. — Завтра вечером состоится банкет, — сообщает им Дазай вместо приветствия, откидываясь назад и закидывая руку на спинку стула Чуи. Это заявление вызвало разную степень удивления у киотской троицы, от изумленного Ацуши до смирившегося Чуи. В конце концов, должен был состояться своего рода банкет, заключительный штрих, который скрепил бы союз с обеих сторон, — Чтобы официально представить чиновникам и придворным чибикко в качестве моего маленького мужа. Прежде чем Чуя успел ударить его за оскорбительное прозвище и последующую насмешку, Тачихара опередил его, немедленно выразив свое недовольство гневным, — Не издевайся так над Чуей! В атмосфере возникает напряжение, как будто страница обрывается, а за ней следует неожиданная пустота. Дазай обращает свой ледяной взгляд на мастера шпионажа, на его лице появляется полуулыбка, в которой нет ни капли искренности. Становится совершенно ясно, что этот человек ждал, когда Тачихара обратится к нему, чтобы у Дазая появилась возможность нанести удар. Ацуши удивленно переглядывается с Чуей, который затем переключает свое внимание на кипящего от злости Тачихару, намереваясь сказать своему другу, чтобы тот успокоился — даже если он не может объяснить свое прозвище, объяснить тот шквал эмоций, который сопровождает раздражение от молниеносной фамильярности. — А? Разве для тебя это не командующий Накахара? — спрашивает Дазай, перегибаясь через стол и, по сути, обращаясь к самому Чуе, — Разве ты не знаешь, что неприлично называть мужа другого мужчины — тем более наследного принца — так неофициально? — Он мой друг, — парирует Тачихара, злясь на тяжелый, скрытый подтекст. Сам Чуя хмурится на то, что говорит Дазай, не совсем понимая, откуда у этого человека вообще взялась такая идея, — Я могу называть его по имени, женат он или нет! Находясь так близко к своему мужу, Чуя может видеть, как сжимаются челюсти Дазая при легком признании близости, как напрягается его тело перед лицом какого-то воображаемого вызова. Мысль о том, что его называют неверным, когда он был кем угодно, кроме этого. Политический брак или нет, он бы никогда не… Дазай должен быть единственным… Чуя протягивает руку и осторожно кладет ее на плечо Дазая. В комнате воцаряется тишина. — Тупой ублюдок, не думай обо мне так плохо, — бормочет он, подталкивая Дазая обратно к его креслу, — Как будто я был бы настолько глуп, чтобы скомпрометировать этот союз таким образом. Несмотря ни на что, Тачихара для меня не более чем друг. Это, кажется, каким-то образом успокаивает Дазая; мужчина хмыкает и с театральным видом откидывается на спинку стула, протягивает руку к кувшину с вином и наливает себе бокал. — В любом случае, — продолжает Дазай, как будто последних нескольких минут и не было. Чуя борется с желанием потереть пульсирующие виски, — Нам придется пойти и показаться на людях. Надеюсь, выбор алкоголя нас развлечет. — Будет ли там кто-нибудь примечательный? — спрашивает Чуя, нахмурив брови. Он уверен, что Дазай слышит невысказанный вопрос: с кем я должен быть начеку? — Только Федор, Мори… несколько незначительных чиновников, которые ниже нас по положению. Если и есть кого опасаться, то я пока не слышал о том, что они придут. Мори и Федор. Две самые большие угрозы не только для жизни всех, кто сейчас находится в комнате, но и для Киото в целом. Чуя хмурится, уставившись в стол, и мысленно перебирает все возможные варианты того, что может пойти не так. Все способы, которыми могут пострадать Ацуши, или Тачихара, или Акутагавы, или сам Дазай. Чуя постоянно контролирует невероятное количество чистой энергии, но грубой силы будет недостаточно, чтобы свергнуть такой разум, как Мори, или такого ублюдка, как Федор. Если перед ним развернется заговор, который он не сможет осознать в полной мере и ответить тем же, он обречет всех кого любит. Нежная рука, ложащаяся поверх его собственной, отвлекает его от размышлений, и это настолько сильное потрясение, что он чуть не подскакивает на своем месте. Дазай продолжает свой бессмысленный разговор с Ацуши, даже когда он осторожно сжимает руку Чуи в шокирующем проявлении солидарности. Я с тобой. Напряжение спадает с плеч Чуи, унося с собой дневные разочарования и всю его неуверенность в неизвестных опасностях, с которыми им придется столкнуться. Все, что оно оставляет после себя, — это чувство благодарности, проникающее до глубины души, и пугающее желание с головой отдаться служению Дазаю, стать добровольной жертвой. Чуя упорно подавляет это чувство; чего бы он ни хотел, он не может позволить себе чувствовать подобное.***
Банкет начинается почти без шумихи. Чуя проводит день, вяло тренируя мальчишек, после чего к нему подходит раскаявшийся Акутагава и предлагает себя для наказания, к большому ужасу командующего. После того, как он разобрался с этим, они провели день в маленьком саду, который быстро стал их собственным. Весь день Чуя не мог сосредоточиться ни на чем, кроме быстро приближающегося банкета. Остальные, похоже, это понимали и все время держались в основном особняком, вместо обычных, более интерактивных занятий. — Командующий Накахара, — Акутагава прерывает непринужденное молчание ближе к концу дня, шагая рядом с Чуей, когда они вчетвером направляются обратно в замок, — Вы… у вас достаточно охраны на сегодняшний вечер? За время, проведенное с мальчиком, Чуя понял, что тот выражает свое беспокойство очень окольными путями, обычно связанными с представлениями о силе и могуществе. Он также понял, что его доверие трудно завоевать, и трогательно осознавать, что оно у него уже есть. Он улыбается Акутагаве и протягивает руку, чтобы взъерошить ему волосы, — Да, не волнуйся, парень. Потребуется нечто большее, чем несколько скользких ублюдков, чтобы убрать меня. Ему хотелось бы, чтобы это заявление прозвучало более уверенно, но этого достаточно, чтобы одурачить троих охранников, заставить их попрощаться и уйти. Чуя знает, что они планируют провести ночь вместе, несмотря на постоянные препирательства между Ацуши и Акутагавой, и он рад, что у его псевдо-сына уже есть друзья. Чуя вздыхает, в основном про себя, и открывает тяжелую дверь в свои покои, проходя по короткому коридору, ведущему в основное помещение, и замирает от зрелища, которое его ожидает. Дазай, одетый в черное с золотом, сидит на кровати Чуи — их — кровати. Он нацепил слащавую улыбку, он нацепил свою дурацкую тусклую корону, он… Чуя качает головой, подходит ближе и кивает в знак приветствия. — Чиби, — говорит Дазай, вместо того чтобы ответить, как нормальный человек. Чуя хмурится и собирается ударить своего мужа, но тот уклоняется от удара и вместо этого хватает обидчика за руку, разжимая пальцы Чуи, чтобы соединить их ладони. Рыжий делает вид, что у него не перехватывает дыхание, — Я пришел с подарками! — А? Кто сказал, что я хочу подарков от такой вонючей Скумбрии, как ты? Дразнящее оскорбление непрошено срывается с его губ, и Чуя даже не совсем уверен, откуда, черт возьми, взялась идея для него. Дазай, что является редкостью, явно искренне удивлен прозвищем; Чуя победоносно улыбается и решительно клянется продолжать использовать унизительное имя. — Кого это ты назвал Скумбрией?! — возмущенно спрашивает Дазай, — Да будет тебе известно, я один из самых востребованных холостяков во всей Йокогаме! Услышав это, Чуя приподнимает бровь; его муж тут же широко и неискренне улыбается, с преувеличенной торжественностью протягивая сверток вместо извинения. Он элегантно завернут и скреплен несколькими золотыми лентами. Он разворачивает бумагу, и внутри оказывается отрез красного шелка, похожий на рубашку, которую он надевал на их торжественный прием. Чуя осторожно приподнимает его, открывая черный плащ, похожий на тот, что сейчас на Дазае. Парные плащи. Дазай, как будто услышав невысказанные вопросы Чуи, говорит, — Нельзя, чтобы люди вторгались на территорию наследного принца, а? Чуя знает, что это сказано с целью разозлить его, расстроить из-за того, что его превратили в собственность, но он смотрит на блеск в глазах Дазая, напоминающий ему о нежных прикосновениях и бархатном чокере, который он обернул вокруг его шеи. Вспоминает те же самые глаза, темные как смоль и непреклонные, когда их обладатель прижимается к Чуе всем телом, заявляя о том, что Дазай имеет на это законное право. Он помнит эти ставшие уже знакомыми глаза, следящие за движениями Чуи, помнит, как они следили за удаляющимися фигурами, помнит — Он подавляет желание сказать или сделать какую-нибудь глупость, выдавая нерешительную усмешку, от которой Дазай каким-то образом смягчается, довольный победой. Угасающий солнечный свет просачивается сквозь щели в занавесках, окрашивая мужчину в красные и золотые тона, и трудно отвернуться от такого зрелища. Но мимолетные мысли Чуи противоречат страху; он красив, он враг, он мой, он нет. Он решает занять себя переодеванием, раскладывает все на кровати и приятно удивляется множеству украшений, которые также разложены на кровати для него. Он бросает на аксессуары беглый взгляд, прежде чем снять тренировочную рубашку. Честно говоря, он предпочел бы принять ванну, но, без сомнения, у них очень мало времени, и он не собирается давать этим ублюдкам из Йокогамы возможности критиковать его сегодня вечером. Он оставляет свои кинжалы пристегнутыми к предплечьям, даже не задумываясь о том, чтобы пойти на маленький званый ужин к Мори безоружным. Шелк приятно холодит кожу, а покрой более скромный, чем тот, что он носил дома. Рукава и орнаменты, однако, были почти идентичны, что заставило Чую задуматься, не заказал ли другой мужчина новую одежду в том же стиле, что и те вещи, которые уже были в его гардеробе. Это странно продуманный жест, независимо от какого-либо скрытого смысла, и осознание этого вызывает легкую улыбку на лице Чуи. Он тянется к плащу, но Дазай берет его первым. — Позволь мне, — вот и все, что он говорит, прикрыв глаза, горящие в лучах заходящего солнца. Чуя открывает рот, на кончике его языка вертится инстинктивное нет, но он известен своим безрассудством, опасностью, с которой он очертя голову бросается в неприятности. Его руки опускаются вдоль тела. Дазай полностью поднимает плащ, разворачивая его и распахивая; он придвигается невыносимо близко, настолько близко, что, если бы Чуя поднял голову, их губы встретились бы, и ни один из них не дышал, пока Дазай набрасывал плащ на плечи Чуи, поправляя подкладки, чтобы они удобно ложились на широкие мускулы. Его муж проводит рукой по волосам, расчесывая спутанные пряди и скручивая густые локоны в пучок, достает откуда-то заколку и использует ее, чтобы закрепить прическу Чуи на месте. Это настолько опасно интимно, что Чуе хочется кричать; это чересчур, чтобы быть остатками гнева прошлой ночи. Как раз в тот момент, когда он думает, что мужчина собирается отступить, Дазай вместо этого тянется к украшениям, лежащим на кровати, одной рукой берет несколько золотых колец, а другой касается пальцев Чуи. В том, как он намеренно замедляет свои движения, слышится молчаливый вопрос, давая Чуе шанс отстраниться и покончить с тем, что бы это ни было, пока не стало слишком поздно. Как будто уже не слишком поздно. С едва слышным вздохом он кладет свои пальцы поверх ладони Дазая, позволяя тому надеть несколько колец на свое усмотрение. Как и следовало ожидать, он ничего не надевает на левую руку Чуи, оставляя ее обнаженной, за исключением обручального кольца. С довольным хмыканьем Дазай отступает назад, в его глазах появляется что-то похожее на веселье. — Что ты об этом думаешь? — спрашивает он, жестом предлагая Чуе повернуться и посмотреть на себя в зеркало. Нахмурившись, он оборачивается, чтобы увидеть себя — Их обоих. В ту минуту, когда он открыл упаковку и увидел плащ, он понял, что эта вещь сочетается с плащом Дазая, сшит из той же ткани и, без сомнения, вышит теми же руками. Но, стоя здесь и глядя на них, стоящих рядом, становится ясно, как много усилий было вложено в их создание: завитки и языки пламени на плаще Дазая совпадали с его, и фениксы, казалось, тянулись друг к другу, перекидываясь через плечи и поднимаясь на спину. Они выглядят… — Ты… ты знаешь, какое сообщение это им посылает, верно? — в конце концов, отвечает Чуя, встретившись взглядом с Дазаем в зеркале. Он знает, что выглядит расстроенным, но внезапно все становится невыносимым, и ему становится ясно, что он вляпался по уши. — Я на это и рассчитывал, — пожимает плечами Дазай, отворачиваясь, чтобы взять что-то с кровати. Корона, потрясенно осознает Чуя. Она ярко сияет даже в темноте их комнаты — верный признак того, что изделие изготовлено недавно. Близнец старой короны Дазая, самое привлекательное и очевидное проявление собственничества, которое Чуя наденет сегодня вечером. Ошейник. Метка. Но затем он вспоминает горящий взгляд Федора и расчетливые глаза Мори и понимает… Защита. Дазай надевает ее на голову Чуи, и это кажется таким же значимым, каким был обмен кольцами на их свадебной церемонии. Чуя представляет, как хлопает дверь, задвигается засов, оставляя его в ловушке. — Красиво, — шепчет Дазай в изгиб его шеи, оставляя целомудренный поцелуй возле чокера. Чуя ни в коем случае не двигается навстречу прикосновению, но это было близко. Слишком близко. Коё меня убьет.***
Когда Дазая и Чую представляют и ведут в зал, это странным образом напоминает Чуе о том времени, когда ему пришлось войти во вражеский лагерь безоружным. Куда бы он ни посмотрел, везде сверкающие зубы и коварные умы, и он уже измотан. Однако Дазай постоянно находится рядом с ним, и этот факт удерживает его от совершения какой-нибудь опасной глупости. — А, Дазай, командующий Накахара, — приветствует их Мори, когда они приближаются к королевскому столу, установленному высоко на мощеном помосте. Чуя знает, что использование его формально старого титула — в конце концов, он теперь королевский консорт — призвано принизить его авторитет, но ему все равно, — Спасибо, что наконец присоединились к нам. Дазай садится справа от Мори, предлагая Чуе занять место рядом с ним. Мори садится во главе стола, а Федор — напротив них; больше с ними никто не сидит. — Чуя, я вижу, ты одет так же хорошо, как и всегда, — ухмыляется Федор поверх своей чашки. Чуе трудно не выдать свой гнев. — Ах, ты так думаешь, брат? — приятным тоном перебивает его Дазай, разрезая ножом свой ужин; всем за столом ясно, что принц представляет, как делает то же самое со своим сводным братом, — Я рад, что тебе понравилась одежда, которую я выбрал. Из нас получилась такая милая пара, не так ли? Федор скривился от такого откровения, его глаза сузились, и он снова переключил внимание на веселящегося Мори. И Чуя… Чуя почти в отчаянии тянется к своему кубку с вином. Знакомая жидкость скользит расплавленной дорожкой от горла к животу — единственное утешение, которое можно найти в этом логове акул, в котором он оказался из-за брака. Остаток ужина проходит почти так же, но Чуя умудряется выдержать его, отпуская едкие замечания только в случае крайней необходимости, поскольку Дазай явно держит все под контролем. Он побывал на достаточном количестве дипломатических ужинов, чтобы знать, что лучше ничего не выбалтывать; тем не менее, это упражнение в самообладании. Рука Дазая, лежащая на его бедре под столом, помогает. Медленно, но верно тарелки убираются, и все вокруг направляются на танцпол, двигаясь под почти мрачный ритм песни, которую начал играть оркестр. Это больше похоже на похоронную процессию, чем на банкет, и от этой мысли становится так душно, что Чуя вскакивает на ноги, даже не извиняясь. — Я выйду подышать свежим воздухом, — это все, что ему удается сказать, прежде чем он разворачивается и пробирается сквозь толпу, умело избегая танцующих тел и не сводя глаз с больших балконных дверей в стороне. Теплый ночной воздух — долгожданная передышка от душной атмосферы вечеринки, и Чуя со вздохом облегчения прислоняется к перилам. Звезды над ним мерцают, как будто выражая сочувствие, и он не может не чувствовать себя объектом какой-то вселенской шутки. Йокогама настолько сильно отличается от Киото во всех мыслимых отношениях, что Чуя и предположить не мог. И в какую игру он играет… К сожалению, Киото недооценило Федора. Конечно, они что-то планировали для него, но до какой степени он дергает ниточки Йокогамы, неизвестно… — Не похоже, что тебе это нравится. Чуя поворачивается и видит, что тот самый мужчина, о котором идет речь, ухмыляется ему сверху вниз. Этот взгляд напоминает тот, которым Дазай смотрел на него тогда, в их комнате, но в нем есть что-то, что заставляет Чую чувствовать себя оскорбленным. Это ощущается… неправильно, из-за чего ему хочется достать один из ножей, которые он прячет под широкими рукавами своей рубашки. — Ну, это иностранное королевство и вечеринка с людьми, которых я не знаю, — наконец отвечает он настолько сухо, насколько ему позволяют политические правила. Словесная перепалка с подлым сводным братом его мужа, конечно же, не входила в его планы на остаток вечера, и это последнее, что ему сейчас нужно, — Прошу прощения, мне нужно немного времени, чтобы все обдумать. Федор подходит ближе, и Чуя напрягается, когда тот молниеносно протягивает руку, чтобы скользнуть по бедру Чуи, под подол его рубашки, и его ладонь касается кожи Чуи. Мужчина не убирает руку, несмотря на неприличие, прикосновение обжигает до костей, как клеймо. — Я приму твои извинения в обмен на танец, — глаза Федора сверкают, несмотря на чернильную темноту ночи, его силуэт подсвечивается огнями бального зала, и Чуя может ясно разглядеть угрозу, даже не приглядываясь, — Только один, а? Мне было так любопытно узнать о тебе, маленькая пташка. Кровь Чуи застыла в жилах. Это пробуждает в его сознании множество старых воспоминаний о том, как Коё успокаивала его после бесчисленных ночных кошмаров, о приятных моментах украдкой наедине, прежде чем Чуя начал более интенсивно тренироваться и полностью погрузился в роль командующего. Это старое прозвище, которое Коё не использовала по отношению к нему уже много лет, но что более важно… Коё называла его так только наедине. — Уже пытаешься увести у меня мужа, Федор? Как пошло. Это сложная задача, но Чуе удается скрыть свое облегчение. Дазай довольно грубо вырывает его из рук Федора, и тот по инерции врезается в бок своего мужа. Когда Чуя поднимает взгляд, он почти поражается открытому презрению на лице мужчины, направленному исключительно на Федора. — Я просил всего лишь о танце, — успокаивает Федор с вкрадчивой улыбкой на лице. Чуя сражался с монстрами и людьми, прорывался сквозь целые армии, и все же здесь он не в своей тарелке; это совсем другой тип сражения. — Конечно, нет, — бормочет Дазай, и в его глазах появляется что-то дикое, неприкрытая ненависть, которую Чуя может заметить только вблизи. Дазай — человек масок, но это… Возможно, точно так же, как когда он был в его комнате, когда дарил Чуе чокер, когда он надевал плащ на его плечи, кольцо, корону… сейчас он ближе всего подошел к тому, чтобы показать Чуе свою истинную сущность. Дазай, скрывающийся за масками и играми. Чуя и раньше смотрел Смерти в лицо, долгие годы танцевал долгий танец с тьмой, и Дазай — самое близкое к этой древней глубине живое существо, которое он когда-либо видел. Заполучи его, подсказывает внутренний голос, такой же древний, как и манящий. Чуя был воспитан так, чтобы игнорировать его, отказаться от магии, которая течет в его жилах, и Дазай подвел его ближе всего к тому, чтобы нарушить обещание, данное Коё. Никогда не взывай к этому. Чуя в отчаянии задается вопросом, знает ли Дазай уже, что он так близок к победе в этой игре между ними двумя и этим проклятым альянсом. Он обещал выиграть время для Киото, обещал хранить их секреты, и он это сделает, но цена его обязательств только растет, а ведь еще не прошло и нескольких месяцев. И если Дазай до сих пор не осознал этого, Чуя задается вопросом, как долго он сможет разыгрывать этот фарс, пытаясь сохранить шансы на победу. — Возможно, мне следует просто прояснить это для тебя сейчас, Федор, — голос Дазая прерывает его мысли, и Чуя едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть, когда рука скользит по его волосам, высвобождая длинные локоны и рассыпая их по плечам. Заколка, которую Дазай закрепил всего несколько часов назад, со стуком падает на пол балкона, а рука его мужа оказывается у основания головы Чуи, ребром ладони касаясь линии чокера. Ошейник, Чуя доблестно пытается напомнить себе, но если он предназначен для защиты от зла, подобного Федору… Чуя должен ненавидеть его, даже сейчас. Конечно, он будет притворяться, но он уже знает, что Дазай видит его насквозь, и мысль об этом не раздражает его так сильно, как раньше. Он поднимает взгляд на Дазая и с удивлением обнаруживает, что мужчина смотрит на него сверху вниз с понимающим выражением в глазах. Чуя чувствует, что Дазай уже украл все его секреты, воспоминания, которые он хранил в тайне, все те мелочи, которые принц Киото держал в секрете. — Он мой, — и это заявление звучит возмутительно собственнически, но у Чуи нет шанса опровергнуть его, прежде чем губы Дазая оказываются на его губах, и — Это совсем не похоже на их поцелуй у алтаря. Этот поцелуй требовательный и ослепляющий, и через несколько секунд Чуя издает стон, а грязное скольжение языков приводит к перегрузке его мозга. Отстраненно он прекрасно осознает, что это не более чем глупая примитивная демонстрация, призванная отразить ухаживания Федора, но Чуя настолько потерян в данный момент, что ему трудно обращать на это внимание. Чуя слышит, что Федор выходит, но ему трудно сосредоточиться на чем-то другом, кроме того, как Дазай кусает его губы, ощущая, как кровь приливает к нежной коже из-за грубого обращения. Он позволяет прижать себя к перилам, свободной руке Дазая крепко обхватить его бедро, и ошеломленно — глупо — надеется, что никто не видит этого момента. Кажется, что между моментом начала и концом поцелуя проходит целая вечность, и когда Дазай отстраняется, Чуя замечает его припухшие губы со злобным самодовольством. Если ему приходится выглядеть растерзанным, то это правильно, что Дазай выглядит так же. Они молча смотрят друг на друга. — Я так понимаю, ты не фанат своего брата? — наконец сухо спрашивает Чуя. Дазай явно озадачен вопросом и разражается приступом беспомощного смеха; это самое искреннее действие, которое он когда-либо видел у Дазая, и это отвратительно трогательно — то, как лицо Дазая морщится от смеха. Со смехом в глазах он выглядит моложе, менее обремененным, более свободным. Совсем не похож на наследника украденного трона. Похож… Чуя думал, что будет так легко играть в эту игру, связать себя с безликим мужчиной ради своего дома. Ему даже в голову не приходила мысль, что он может увлечься Дазаем, может оказаться втянутым в его орбиту и привязаться к нему в какой-либо форме. А теперь… Дерьмо, думает Чуя, совершенно побежденный.
