Глава 5. Отец
7 июля 2024 г., 10:04
Недели проходят так же спокойно, как и до этого.
Честно говоря, Чуя несколько удивлен — и насторожен — отсутствием… чего-либо. Нет никаких последствий разговора с Федором на банкете, никаких последствий от того, что Дазай заявил на него права, чтобы отвадить своего незаконнорожденного брата. Единственное изменение в том, что Дазай приходит и уходит гораздо чаще, чем раньше, никогда не остается на ночь, но балует Чую своим присутствием, выпивает немного вина сразу после ужина, а потом убегает Бог знает куда.
И завтраки. Теперь они иногда завтракают вместе.
Они почему-то спокойнее, чем их вечера, все они сидят в тихом довольстве. Дазай забрасывает его всевозможными вопросами, и Чуя отвечает так красноречиво, как только может, несмотря на то, что знает, что это всегда заканчивается тем, что они оба выкрикивают оскорбления друг другу с плохо скрываемым весельем.
Чуя слишком толстокож, чтобы признать, что ему нравится препираться и проводить время с Дазаем без посторонних, перед которыми им нужно держать лицо. Но дни идут, и он не может отделаться от наблюдения, которое укореняется в его сознании, несмотря на его уверенность в том, что он ошибается на этот счет. Но ему так и не дали доказательств обратного.
Дазай не ест свою чертову еду.
Сначала Чуя предполагал, что это из-за того, что его муж ел в другом месте, прежде чем присоединиться к ним за вечерней выпивкой. Но когда завтрак стал обычным делом, он заметил — с растущим беспокойством, даже если Чуя и не признается в этом никому, кроме себя — что Дазай просто демонстративно нарезает еду и передвигает ее по тарелке, при этом отправляя в рот совсем немного.
Это… беспокоит его. Чуе не стыдно, по крайней мере, он может признаться в этом самому себе, но каждый раз, когда он хочет протянуть руку и запихнуть что-нибудь в рот Дазаю, он злобно напоминает себе о том, что это не более чем политический брак, и Чуя не имеет права так навязываться своему мужу.
Тем не менее, эта мысль не совсем оставляет его в покое; Чуе с трудом удается подавить ее, но из-за странных появлений Дазая гораздо, гораздо легче задвинуть ее на задворки сознания.
Что его вполне устраивает, учитывая, что он все еще пытается смириться со своей безрассудно растущей привязанностью к наследному принцу. Чуя знает, что это помеха, но он не может заставить себя принять решение подавить ее… как бы он это назвал? Привязанность?
Они с Дазаем почти не разговаривают друг с другом, кроме как за едой; на мгновение Чуя задается вопросом, что за колдовство могло быть наложено на него, чтобы так сильно привязать его к человеку, который, по сути, все еще остается его врагом.
Он не враг, шепчет предательский голос в его голове, упрямый и настойчивый. Чуя решает не обращать на него внимания.
Яркое утреннее солнце бьет ему в лицо, как только он выходит в главный сад, на мгновение ослепляя его всей своей красой. Он щурится на безоблачное небо, свежий воздух овевает его, давая долгожданную передышку от мыслей. Он задерживает взгляд на небе всего на несколько мгновений дольше, мысленно возвращаясь к своему дому, который находится за много миль отсюда, за пологими холмами, граничащими с Йокогамой. Им овладевает глубоко укоренившаяся тоска, из глубины его сердца вырывается детское желание просто убежать домой. Ему требуется вся его выдержка, чтобы подавить это желание.
Только по этой причине он не замечает ребенка, пока она с громким криком не бросается ему в ноги.
Вздрогнув, Чуя опускает взгляд и видит маленькую девочку, распростертую на траве, в глазах у нее страх, а колени покрыты кровавыми ссадинами. Она явно бежит от чего-то — от кого-то — и осознание этого заставляет его двигаться на автопилоте.
— Эй, эй, все в порядке, — тихо успокаивает он ее, опускаясь на колени рядом с ней и нежно кладя руку ей на плечо. Девочка уже плакала, жалкая икота мешала ей говорить, но Чуя терпелив; он ждет, пока она сама подползает к нему поближе, прежде чем поднять ее с земли.
Он бережно держит ее, одной рукой прижимая к груди, а другой подхватывая под колени, позволяя ей прижаться к себе, продолжая мягко пытаться успокоить. У Чуи на мгновение возникает мысль, что, возможно, это он напугал ее до слез, но звук тяжелых шагов и криков, приближающихся к тому месту, где они стояли, быстро убирает все мысли о том, что он был агрессором, и заменяет их праведной яростью.
— А вот и мелкая сучка! — кричит один из охранников, как только заворачивает за угол и видит ребенка на руках у Чуи; его кровь закипает при мысли о том, что взрослые мужчины гонятся за маленьким ребенком, который, он сильно сомневается, совершил что-то настолько плохое, что заслуживает преследования, — Командующий Накахара, сэр, отдайте ее сюда! Мы поймали ее на краже.
— Это была не я! — девочка визжит, цепляясь за Чую с одинаковым чувством страха и гнева. Охранники, стоящие вокруг фонтанов, расположенных вдоль дорожек, подходят ближе к тому месту, где стоит Чуя, и быстрым поклоном показывают, что они его узнали, — Это не я, клянусь! Я ждала…
— Заткнись! Перестань врать! — рычит охранник и, приняв поистине глупое решение, протягивает руку, чтобы забрать ребенка у Чуи.
Чуя двигается.
Крутанув бедрами, чтобы прижать девочку к своей груди, он выбрасывает ногу и бьет охранника в живот, заставляя того растянуться на земле. Его товарищи вскрикивают от удивления, но один взгляд в сторону Чуи заставляет их застыть на месте, и ни один из них не протягивает руку, чтобы помочь своему другу подняться с земли.
— Как вы смеете поднимать руку на ребенка, вы, чертовы ублюдки, — рычит Чуя; его голос суров, а в глазах горит огонь ярости от клеветы, которая, он уверен, кажется бездонной, — Неужели охранникам в Йокогаме больше нечем заняться, кроме как гоняться за детьми? И из-за чего, какой-то украденной еды? Из-за нескольких лишних монет? Вы, что, мало того, что плохо обученные, так еще и бедные?
— Я ничего не брала, — повторяет ребенок в его объятиях, и да, Чуя верит ей. В глубине души он также впечатлен тем, как быстро она определила, что он не представляет угрозы, хотя то, что он сбил с ног охранника, должно быть, сыграло в его пользу.
— Мм, — кивает он ей и улыбается, когда она улыбается в ответ и кладет голову ему на плечо, — Видите? И она говорит, что не крала того, что вы, придворные шуты, считаете ее кражей. Итак, позвольте мне спросить вас еще раз… что, по-вашему, вы делаете?
— С-сэр… мы —
— Для тебя я командующий Накахара, говнюк.
— Мы просто… — охранник дрожит под тяжестью его взгляда, — Мы… тогда нам пора уходить.
Чуя — милосердный человек; бесчисленное множество людей научили его, что жестокость бесполезна, и даже малейшая крупица доброты может отозваться эхом спустя годы. Но люди, которые поднимают руку на детей… они жестоки просто ради жестокости…
— На колени, — приказывает он, склонив голову набок, его ухмылка остра как лезвие ножа, — И извинись перед леди.
Охранники обмениваются недоверчивыми взглядами, но Чуя явно не собирается сдаваться, и он уверен, что слухи о том, что он сделал с Широцу, распространились среди охранников более низкого ранга. Может, они и гребаные идиоты, но ни один мужчина не хочет, чтобы с ним обращались подобным образом, чтобы он казался таким слабым перед своими товарищами.
Проходит несколько секунд, но они все подчиняются, опускаются на колени и бормочут извинения глядя в землю. Это не искренние извинения, даже и близко, но Чуя отмахивается и смотрит, как они убегают, поджав воображаемые хвосты. Мужчины из Йокогамы, похоже, являются самой жалкой породой солдат, которую только можно найти.
Чуя фыркает от отвращения, возвращая свое внимание к маленькой девочке у него на руках.
— Привет, — он улыбается добрее, изо всех сил стараясь казаться безобидным, — Как тебя зовут?
Она одаривает его зубастой улыбкой, и о, Чуя просто обожает детей, если судить по тому, как он тает. Отстраненно он осознает, что теперь может понять постоянные поддразнивания Рампо, — Меня зовут Сакура. Спасибо, что помогли мне, мистер!
— Не беспокойся об этом, — он вытягивает шею, чтобы получше рассмотреть колени Сакуры, с облегчением отмечая, что раны были достаточно неглубокими, и ей не нужно было ехать в лазарет, — Ты не против, если я помою твои коленки?
Сакура застенчиво кивает ему, поэтому он направляется к фонтану и осторожно усаживает ее на край. К счастью, он не заметил грязи в порезах, а значит, ему не нужно беспокоиться о том, что может начаться инфекция и придется идти к лекарю замка. Он даже не уверен, есть ли он у них, или Мори просто выполняет обе работы.
Он берет подол своей рубашки и отрывает лоскуток, затем опускает чистую полоску ткани в фонтан, прежде чем осторожно начать очищать разодранную кожу.
Удивительно, но именно Сакура заговорила первой, с невинным любопытством; она совсем не похожа на испуганного ребенка, который врезался в него некоторое время назад, — Вы муж Дазая?
Чуя внутренне удивляется, откуда она знает наследного принца. Он знает, что они с Дазаем редко проводят время вместе, но он не думал, что тот проводит свои дни, присматривая за детьми, — Ах, да, это я.
Она кивает, и у Чуи возникает отчетливое ощущение, что его оценивают. Ребенок, — Он сказал, что вы самый красивый мужчина во всей Йокогаме и Киото. Теперь я знаю, что Дазай был прав!
В мозгу Чуи происходит короткое замыкание. Мысль о том, что Дазай делает ему комплименты, в какой-то степени удивляет, но… он говорит о Чуе? Прежде чем он успевает спросить о деталях или даже опровергнуть это заявление, во дворе раздается голос.
— Сакура!
Они одновременно поворачивают головы.
Вдалеке в их направлении бежит таинственный мужчина из свадебной делегации Дазая.
Чуя вздрагивает, когда мужчина достигает их всего за несколько секунд, явно запыхавшийся и невероятно взволнованный. На мгновение он забывает, что за Сакурой только что гнались охранники, и вспоминает об этом, только когда в его памяти всплывает, что ее прервали на полуслове, когда она объясняла, что кого-то ждала.
— Папа! — воскликнула она, наклоняясь вперед из рук Чуи и обеспокоенно глядя на подошедшего, — Прости, я убежала, а охранники не стали меня слушать… Но все в порядке! Мистер Чуя заставил их извиниться!
Мужчина выдыхает, с облегчением закрывая глаза, прежде чем снова открыть их, чтобы увидеть открывшуюся перед ним сцену: Чуя стоит на коленях на земле с оторванным куском рубашки в руке, грязным и порозовевшим от крови, а его дочь осторожно усажена на край фонтана и явно находится в приподнятом настроении.
— Я рад, что с тобой все в порядке, — бормочет мужчина, глядя на Чую с теплой благодарной улыбкой, — Спасибо вам, командующий Накахара. Если бы вас здесь не было…
Чуя отмахивается от благодарности, — Зовите меня Чуя. И не волнуйтесь, мне не составило труда поставить этих людей на место; видимо, у меня это вошло в привычку. И любой взрослый мужчина, который поднимает руку на ребенка, в моих глазах не имеет никаких прав.
Мужчина хмыкает, наклоняясь, чтобы нежно положить руку Сакуре на макушку. Девочка тает от этой заботы, и Чуя внезапно испытывает острое желание снова увидеть Коё; этот знакомый жест пробуждает воспоминания обо всех тех случаях, когда Коё обнимала его, пока он не засыпал, и Чуя заставляет себя сосредоточиться на обработке ран Сакуры, пока не пройдет жжение в его глазах.
— Меня зовут Ода Сакуноске, — представляется мужчина — Ода — когда Чуя, наконец, справляется со своей задачей и поднимается на ноги, — Возможно, вы помните меня по свадебной делегации?
— Ах, да, трудно забыть единственного человека, который, кажется, нравится Дазаю, — криво усмехается Чуя. Он не говорит это каким-то особенным тоном, но Ода все равно с любопытством наблюдает за ним достаточно долго, чтобы Чуя начал ерзать.
— Ну что ж, не хотите ли зайти ко мне на чашечку чая? — наконец, предлагает вместо объяснений Ода, с легкостью подхватывая Сакуру на руки, — Вы можете пойти и взять с собой Рю, Гин и Ацуши, если хотите.
Заметив удивленный взгляд Чуи, Ода одаривает его веселой улыбкой, — Я усыновил близнецов много лет назад. Вы — очень популярная тема для обсуждения за ужином, между ними и Дазаем.
И вот так ему достался недостающий кусочек головоломки: подобно тому, как у Чуи дома вся семья состоит из непохожих историй, Дазай нашел себе семью. Единственная причина, по которой они не знали об этом раньше, заключается в том, что это не Мори и Федор, а группа сирот, находящихся под защитой Оды.
При этом у него перехватывает горло, и несмотря ни на что, он чувствует благодарность к стоящему перед ним мужчине. Конечно, он не имеет на это права, но все же… Осознание того, что у Дазая был кто-то для него, кто-то, кто поддерживал его, на протяжении всех этих лет, когда он был под каблуком у Мори, убирает что-то острое в его груди и дает дышать свободно.
— Да, чай — звучит неплохо, — принимает предложение он.
***
После этого они быстро добираются до дома Оды. Чуя узнает, что этот человек живет не в замке, а в скромном коттедже, укрытом далеко в землях. Он был удивлен, узнав, что дом расположен глубоко в зарослях, к которым он уже привык, в нескольких минутах ходьбы от того места, где он тренировал близнецов и Ацуши вот уже почти два месяца. Возможно, именно сюда направлялись близнецы в тот день, когда их с Чуей пути впервые пересеклись. Судьба, как всегда, странная штука. — Дазай предложил несколько комнат в замке, — объясняет Ода, пока они поднимаются по мощеной дорожке к видневшемуся вдалеке зданию. Чуя замечает стайку детей, которые бегут к ним навстречу, и приветствует их, пока Ода мягко не прогоняет их прочь, — Но… вы же видели, как ведут себя люди Мори. Мне показалось, что растить детей там — плохая идея. Чуя сочувственно кивает, — Коттедж — лучший выбор, я согласен. Вы хотите сказать, что они всегда такие варвары? Уголки губ Оды растягиваются в улыбке, — Честно? Обычно они еще хуже. Вы сделали пример из Широцу, и вам удалось напугать некоторых из них, заставив вести себя более подобающим образом. Чуя ухмыляется в ответ на это, свирепое маленькое создание, столь же самодовольное, сколь и радостное. Ода издает смешок при виде этого зрелища, но предпочитает заняться отпиранием двери, а не реагировать на очевидную эйфорию Чуи. Коттедж скромный, внутри расставлены растения в горшках и небольшие безделушки, которые, без сомнения, связаны с путешествиями. Чуя с немалой жадностью поглощает все сувениры, ему любопытно посмотреть, сможет ли он найти здесь какие-либо признаки присутствия Дазая, чего не мог сделать в почти стерильных залах замка. — У него не так уж много вещей, — прерывает Ода, и Чуя удивляется, как он догадался о том, что творится у него в голове, когда он стоит к нему спиной. Мужчина занят приготовлением чая, — У Дазая есть несколько набросков, которые он нарисовал сам, я полагаю… Если я правильно помню, он хранит их в первом ящике шкафа справа от вас. Послушно, Чуя понимает намек и выдвигает упомянутый ящик, достает стопку пергамента, лежащую поверх разномастных столовых приборов и маленьких кусочков ленты и бумаги. Пергамент явно состарился, пожелтел и потрескался по краям, и Чуя с нескрываемым любопытством развязывает шнурок, скрепляющий листы, и переворачивает их. У него перехватывает дыхание. — Это… — он замолкает, оборачивается и видит, что Ода наблюдает за ним с понимающей улыбкой, — Серьезно? На каждом листе пергамента были наброски юного Чуи, каким он выглядел, когда их пути пересеклись во время конфликта Драконьих Голов много лет назад. В том, как Дазай тщательно прорисовывал каждый изгиб, каждый завиток волос, линию глаз Чуи, чувствуется очевидная забота. Внезапно коттедж слишком тесный, и ему кажется, что кто-то крепко сжал его сердце. — Вы всегда были для него своего рода маяком, — бормочет Ода, и это до странного похоже на обещание. От двух чашек чая на столе идет пар, — Когда мы вернулись домой после истории Драконьих Голов… представьте мое удивление, когда я обнаружил, что Дазай одержим вражеским командиром, которого он видел всего несколько мгновений. Вы привлекли его внимание так, как я никогда раньше не замечал, так, как его никогда не интересовало что-либо другое. Случайная встреча под кровавыми небесами. Возмущение при виде мальчика, одетого в черное, с множеством видимых повязок, обмотанных вокруг его правого глаза и шеи. — Этот союз был идеей Дазая? — спрашивает Чуя, немного опасаясь ответа. Он не совсем уверен, почему это изменило бы его мнение о чем-либо, но у него сложилось впечатление, что нынешний правитель Йокогамы был тем, кто бросил вызов в попытке получить доступ к глубочайшим секретам Киото. — Нет, идея принадлежит Мори, — Ода мгновенно рассеял его сомнения. Кивнув, Чуя садится на стул напротив Оды, бормоча «спасибо» за чай, прежде чем сделать осторожный глоток горячего напитка. Некоторое время они сидят в тишине, и только звуки игр детей на улице составляют им компанию. — Его чертовски трудно понять, — наконец признается Чуя, нарушая уютную тишину, — Я думал… Сначала я думал, что он ненавидит меня. Он должен был ненавидеть меня, учитывая, откуда мы родом, за кого мы в ответе, но за последние несколько месяцев мы только и делали, что танцевали вокруг… чего-то. Я больше не могу сказать, ненавидит он меня или нет. Последнее предложение он произносит более или менее вполголоса, пришла запоздалая мысль, будто он капризный ребенок, но он знает, что мужчина, сидящий напротив, услышал его, несмотря на недостаточную громкость. Взгляд Оды пронизывает насквозь. Ясно, что он знает больше, чем говорит, и часть Чуи раздражена тем, что он скрывает информацию. — У вас было счастливое детство, Чуя? Этот неожиданный вопрос на секунду сбивает его с толку, глоток чая, который он сделал, попал не в то горло и вызвал у него приступ кашля. На поверхность его сознания хлынул шквал воспоминаний, вызванных одним лишь словом «детство»; холодный металл и пятна крови, связанные воедино напоминанием о грубой силе, заключенной в его костях, и древним голосом в его голове. Коё, Фукудзава и вся их любовь пришли после всех ужасов и невзгод, и иногда… иногда все еще кажется, что надежда пришла слишком поздно для такого монстра, как Чуя. — Да, — лжет он сквозь зубы. Его злит — это подходящее слово для этого? — тот факт, что Ода видит его насквозь. — Дазай вырос у Мори под колпаком, — начинает Ода, лениво водя пальцем по краю своей чашки. Они оба прекрасно осознают тот факт, что он никак не комментирует эту вопиющую ложь, — Его биологический отец — старый король — был ненамного лучше. Его воспитывали как оружие, и многое из этого остается, как бы я ни старался достучаться до Дазая под его масками. Чуя в какой-то степени знал, что старый король был едва ли лучше Мори; тот факт, что Дазай вырос под руководством этого человека, вылетел у него из головы. Что, хотя Дазай и был окружен милостью любящего дома, он получил то же самое, если не хуже. Внутри у него все сжимается. Несколько месяцев назад этот факт не проник бы ему в душу, как яд, не разжег бы всю глубину его ярости. — Дазая учили, что такие вещи, как доверие и любовь, являются слабостями, которыми Мори может воспользоваться, — рассказывает Ода, и по его лицу пробегает мрачное выражение, — Вы можете себе представить, что он не так уж много людей впускает в свою жизнь, Чуя. Это звучит как мягкий отказ, тонко завуалированное заверение в том, что да, он никогда ничего не будет значить для Дазая, что это никогда не будет чем-то большим, чем удобное соглашение, которое устроит их королевства. Может быть, самое большее, дружба, но, конечно, не то, к чему втайне стремился Чуя. Но Ода еще не закончил говорить. — Но вы… вы исключение из всех правил, которые Дазай установил для себя, — улыбается Ода, — Представьте мой восторг, когда он появился на банкете, выглядя более оживленным, чем я когда-либо видел. Если отвлечься от оцепенения, Чуя сможет вспомнить их ссору и те несколько минут, которые они провели друг без друга, когда он разговаривал с Коё, а затем столкнулся с коварным Федором. Судя по тому, что говорит Ода, его муж отправился сообщить новости своей семье. И все же — — На банкете? На том самом банкете, где он назвал меня простолюдином? — спрашивает Чуя, приподнимая брови при воспоминании об их внезапной ссоре в конце танца. Возможно, есть какой-то намек, который он упустил, скрытый смысл за обидными словами, которыми Дазай ранил его. — Хм… Возможно, вам стоит как-нибудь спросить его об этом, — Ода наклоняет голову в сторону Чуи, признавая его правоту, но по-прежнему сохраняя секреты Дазая при себе. Все в порядке; в любом случае, Чуя, вероятно, предпочел бы услышать это от самого принца. — Дазай… сложный человек, — признается Ода после того, как они несколько минут собирались с мыслями. Его чашка опустела, — Он хранит свои секреты глубоко в груди, а свои привязанности — еще глубже. Все, о чем я прошу, как человек, которому он небезразличен — это чтобы вы потерпели. Это слишком высокая цена, чтобы просить ее у кого-то, кого угодно, не говоря уже о враге консорте. Чуя может воспользоваться этой информацией, этими слабостями и передать их Коё и Рампо, и это дорого обошлось бы Дазаю и Йокогаме. Но если Ода видит в Чуе кого-то, кого стоит умолять, тогда, возможно… Он снова вспоминает ту случайную встречу; то, как улегся сумбур в его голове, когда их взгляды встретились, несмотря на все это расстояние. Он помнит необъяснимое «нашел тебя», которое эхом отдавалось в его сознании, и может признаться себе, что, сам того не ведая, он годами гнался за этим облегчением, и что погоня привела его к алтарю, банкету, постели, которую он разделил. Чуя всего лишь кивнул, но это было весомее тысячи слов. Глупое обещание. — Дазая приучили думать, что любовь — это слабость, — тон Оды теперь определенно меланхоличный, но Чуя достаточно сведущ, чтобы расслышать счастье за печалью. Надежду, — Я рад думать, что он женился на ком-то, кто думает иначе. Чуя приоткрывает рот от удивления, но Ода не делает ничего, кроме как загадочно улыбается, намекая, что этот человек знает что-то, чего не знает он. — Это… это будет ошибкой, — бормочет Чуя; его глаза горят. Возможно, он ненавидит себя за это, — Но я… я все же… — Иногда все лучшее в жизни начинается с ошибок, — тихо замечает Ода. Но мое королевство хочет сказать Чуя, сломленный, окровавленный ребенок в теле мужчины. Моя семья. В конце концов, из его уст вырывается, — Есть жертвы, на которые я не хочу идти, но он… Я думаю, Дазай тоже один из них. Как бы глупо это ни звучало, я… — Чуя, — бормочет Ода, и молодой человек замолкает. В этот момент он понимает, откуда у Дазая взялись некоторые манеры, — Поверьте мне, вы не дурак. Честно говоря, вы, возможно, самый сильный из нас всех. И Дазай… Дазаю нужен такой человек. Сейчас больше, чем когда-либо.***
Когда Чуя покидает дом Оды, вопросов у него больше чем ответов. Он прощается с близнецами, Одой, Сакурой и всеми остальными детьми, которые находятся под опекой Оды, прежде чем они с Ацуши отправляются в сторону замка. Мальчик ясно видит, что на душе у Чуи тяжело, и одаривает его милостью молчания, но Чуя почти желает, чтобы Ацуши отвлек его от давящих на него мыслей. — Что ты думаешь о Дазае? — спрашивает он, когда они приближаются к своей обычной поляне. Он уже запомнил дорогу, на случай, если что-то случится в будущем и им понадобится безопасное убежище. Ацуши моргает, несколько озадаченный вопросом. Хотя прошли месяцы, это первый раз, когда Чуя спрашивает мальчика о его впечатлении, — Он… ну, он совсем не такой, каким я его себе представлял. Чуя хмурится, но не может не согласиться. Он задается вопросом, знал ли Рампо, что каким-то образом этот союз превратится в… ну. Он уверен, что его брат сейчас смеется над ним. — На свадьбе… он казался очень одиноким? Ацуши продолжает, и это наблюдение приводит Чую в замешательство, — Но потом ты подошел к алтарю, и он стал более… живым, за неимением лучшего слова. Вы всегда были для него своего рода маяком. Вы привлекли его внимание так, как я никогда раньше не замечал, так, как его никогда не интересовало что-либо другое. — Я понимаю, — тихо бормочет Чуя. Отчаянно. Теперь я здесь. — Я думаю, ты ему подходишь, — признается Ацуши, теребя подол своей туники. Ясно, что мальчик обдумывал это, без сомнения, вдохновленный выходками пары за совместными трапезами, — Но я так же думаю… Я думаю, тебе он тоже подходит. Ты кажешься более умиротворенным, когда находишься с ним. Менее беспокойным. Чуя моргает. Менее беспокойным? Но чем больше он думает об этом, тем больше в этом появляется смысла. Он вспоминает ту тайную встречу, то, как прекратился крик в его голове, когда их взгляды встретились. Ода просил его терпеть ради Дазая, но никто на самом деле не понимал, как много Дазай делает для Чуи, преднамеренно или нет. Может быть, в то время он еще не совсем замечал это, но постоянные разъезды из родного королевства в чужие, чтобы держать монстров на цепи, со временем стали утомительными. У него была безграничная любовь к своей семье, но эта любовь заходила так далеко, что подавляла насилие, которое составляло саму сущность Чуи; у Дазая был способ усмирить этих демонов, даже не подозревая, что они следят за каждым шагом Чуи. Тогда он задается вопросом, мог ли Дазай каким-то образом увидеть прошлое кровопролитие, которое калечит Чую своими последствиями. Очень немногие люди когда-либо осмеливались заглянуть сквозь щели во внешней силе Чуи, и мысль о том, что Дазай каким-то образом пробрался внутрь и устроил себе дом в темноте… Звук хрустящих листьев и шагов по лесной подстилке останавливает его мысли. Чуя вскидывает руку; Ацуши, благодаря своей хорошей подготовке, уже остановился и присел на корточки. Он уверен, что Мори ждет удобного случая, чтобы наброситься на них, и казалось бы, тайная встреча между уроженцами Киото в лесу, несомненно, стала бы для этого человека восхитительным предлогом. Скрытая подлеском пара, беззвучными шагами двигается в направлении шума; несмотря на то, что Чуя теперь знает, что Ода живет где-то здесь, он сильно сомневается, что этот человек позволил бы любому случайному незнакомцу приблизиться к дому со всеми детьми, о которых он заботится, не говоря уже о подозрительной группе мужчин в плащах. — Как продвигаются приготовления? — спрашивает один из них. Чуя замечает длинные седые волосы, выбивающиеся из-под поднятого капюшона, достаточно заметные, чтобы он мог выделить их в толпе, если бы до этого дошло. — Все готово к банкету, — отвечает другой, — Наши люди будут на месте, и все были проинформированы о наборе сигналов, выбранных для этого вечера. Сигналы? Чуя задается вопросом. Значит, это заговор. Он мысленно перебирает в голове предстоящие даты и понимает, что они, скорее всего, говорят о ежегодном праздновании летнего солнцестояния, которое состоится через несколько недель. Он смутно припоминает, что Дазай упоминал о банкете, на котором они должны были присутствовать, но это так далеко, что мужчина еще не вдавался в подробности и не жаловался на это. — Ах, значит, все пройдет без осложнений? Сейчас время поджимает. — Да, жизнь наследного принца под угрозой. Чуя замирает. Какая-то часть его сознания делает вывод, что это план покушения. Заговор с целью убийства Дазая. Под его кожей начинает разгораться бездонная ярость, подавляемая силой, которую он держал под замком. Он едва сдерживает свой гнев, удерживаемый только крепкой хваткой Ацуши на его руке и отчаянной необходимостью оставаться незамеченным. Мужчины продолжают разговаривать, но из-за головокружительной силы безумия в его голове невозможно разобрать ни слова. Я мог бы убить их. Мы могли бы разукрасить сады их кровью. Выпусти меня…! — Чуя, — шепчет Ацуши, тряся его, — Чуя, они ушли. Как ни странно, ему требуется минута, чтобы прийти в себя; давление шепота в его голове цепляется за уголки подсознания с такой яростью, с которой он может соперничать только на поле боя. Ослепленный солнцем, Чуя делает глубокий вдох и давит на свою ярость, пока она не превращается во что-то управляемое. Он сдерживает себя. Черта с два вы убьете Дазая.***
Сначала он подумывает о том, чтобы рассказать об этом Дазаю. Было бы разумно не делать этого; хотя Чуя и подслушал ту часть, где несостоявшиеся убийцы подтвердили, что предстоящий банкет выбран местом для их преступления, у него был способ убедиться, что они намерены следовать намеченному плану. Было бы лучше немедленно предупредить Дазая, чтобы он знал, что нужно оставаться начеку. Но что-то в нем подсказывает Чуе, что если он расскажет Дазаю обо всем этом, чаша весов склонится в пользу Мори. У него нет намерений недооценивать старика, поэтому вместо этого он решает справляться со всем сам, пока сможет. — Ты что-нибудь нашел? — спрашивает он Тачихару через несколько дней после того, как случайно наткнулся на секретную встречу. Сегодня за обеденным столом только трое уроженцев Киото; у Чуи такое чувство, что Дазай ужинает с Одой и его детьми. Это, конечно, прекрасно, но расстояние вкупе с нависшим напряжением вызывает у него зуд под кожей. И, помимо всего этого, оставляет Чую в неведении относительно того, ест ли его муж на самом деле. Хотя сейчас, в свете всего, что он узнал за последнее время, беспокойство отошло на второй план, он не может избавиться от ощущения, что отказ от еды был всего лишь симптомом гораздо более серьезной проблемы. Он отчаянно хочет быть неправым в своих предположениях, но у него пока нет возможности опровергнуть их. — Да, на самом деле, — хмурится Тачихара, отодвигая тарелку, — Кажется, они называют себя Мимики. Это имя не похоже на силу, у которой были бы мотивы убить Дазая, и Чуя провел бесчисленное количество часов с Рампо перед свадьбой, запоминая имена и лица союзников и врагов Йокогамы. Он уверен, что если бы кто-то хотел отомстить наследному принцу Йокогамы, он бы знал об этом просто потому, что его брат может быть пугающе дотошным, когда настроен серьезно. — Они иностранцы, — продолжает Тачихара, лениво перебирая остатки еды на своей тарелке свободной рукой, — Но, кроме этого, я почти ничего не узнал. Кем бы они ни были, они очень организованные. Они хороши в своем деле, если речь идет об убийствах, потому что я не смог найти никаких записей. Я мог бы отправить письмо обратно в Киото, но… Для Дазая было бы слишком поздно, вот слова, которые остаются невысказанными. Чуя крепче сжимает свой бокал с вином. — Как ты думаешь, стоит ли мне сообщить об этом Дазаю? — спрашивает он, ставя стакан на стол, прежде чем совершить что-то безрассудное, — Это очень компетентная организация, о которой мы ничего не знаем… Я мало что могу сделать здесь, не дав подсказку Мори. Ублюдок все еще думает, что я идиот или что-то в этом роде. Тачихара хмыкает, его взгляд рассеян, пока он обдумывает это. Стратегия ведения боя — не самая сильная сторона этого человека, но наличие кого-то, с кем можно поделиться идеями, всегда было большим подспорьем для Чуи, и он знает, что его друг не против помочь, — Если ты предупредишь принца Дазая, есть шанс, что это отразится на тебе; в конце концов, Мори известен своим интеллектом. И тогда твоя жертва будет напрасной. Чуя стискивает зубы, предпочитая проигнорировать последнюю фразу, — Но ты же не думаешь, что мы сможем справиться с этим сами, не так ли? Тачихара колеблется, — Нет… нет, я так не думаю. За этим признанием последовало неловкое молчание. Разочарованный, Чуя опускается на свое место, едва удерживаясь от искушения ударить кулаком по столу. Прямо сейчас беспочвенный гнев не пойдет ему на пользу; он на игровом поле Мори, и ему придется играть по его правилам. Никогда прежде ему так сильно не недоставало интеллекта Рампо, как сейчас, когда у него было очень мало возможностей для выбора. — Может быть, мы могли бы спросить Акутагаву? — предлагает Ацуши, наклоняясь вперед на своем стуле, чтобы поймать взгляд Чуи, — У кого-нибудь, с более тесными связями с Йокогамой, было бы больше шансов узнать про Мимик, чем у нас. Кто-то, у кого более тесные связи с Йокогамой… Глаза Чуи расширяются.***
— Они планируют что? Послеполуденный ветерок холодит кожу Чуи; он охлаждает тихий гнев, ярко пылающий в его венах, который все еще так силен спустя дни после того, как он узнал об этом. Ода, напротив, сидит, наклонившись на своем стуле, глаза его блестят, а брови опущены вниз. — Они называют себя Мимики, — бормочет Чуя, делая глоток чая. Снаружи он слышит характерный смех Ацуши, голоса детей Оды, смешивающиеся со знакомым шумом. Это немного снимает напряжение с его тела, — Это должно будет произойти на банкете в честь летнего солнцестояния. — Нелепо, — бормочет Ода себе под нос, и единственным признаком его гнева является то, как он вцепился в край стола. Теперь, больше, чем раньше, Чуя может видеть свирепого хищника под маской добросердечного человека, который не любит насилие, — Почему ты до сих пор не сказал Дазаю? — Мои люди боялись, что это насторожит Мори, — признается Чуя. И подвергнет Дазая еще большей опасности, но это остается невысказанным. Ода хмыкает и обращает свое внимание на окно, откуда они едва могли разглядеть долговязую фигуру Акутагавы. Несколько минут проходят в тишине, оба мужчины погружены в свои мысли. Чуя бездумно перебирает все планы, которые придумали он, Тачихара и Ацуши, но ни один из них не настолько привлекателен, чтобы выделяться на фоне остальных. С каждой секундой кажется, что дверь перед Дазаем закрывается. Как будто это он закрывает дверь перед Дазаем. При этой мысли у Чуи болезненно сжимается желудок. — Наверное, ты прав, — говорит Ода, прерывая мрачное раздумье Чуи, — Чем я могу помочь? — Нам нужен кто-то, кто достаточно хорошо разбирается в инфраструктуре Йокогамы, чтобы быть в состоянии определить, если что-то изменится, — объясняет Чуя, — Свой человек, если хочешь. Я бы попросил Акутагаву, но Мори уже знает, что я его обучал. Участие в этом деле дало бы ублюдку все необходимое, чтобы казнить парня по обвинению в государственной измене. Ода хмурится, на его лице появляется опасное выражение при мысли о том, что Мори может наложить руки на одного из сирот, которых он приютил, но медленно кивает, признавая свою роль в заговоре Чуи. — Я хочу знать, не предпримет ли кто-нибудь что-нибудь против Дазая до банкета, — продолжает Чуя, — Я не могу обещать, что мои действия будут политически оправданы, но… Я никому не позволю причинить ему боль. — Забудь о политике, — говорит Ода, к (легкому) удивлению Чуи. На лице мужчины появляется теплая, довольная улыбка, — Некоторое время назад я просил тебя потерпеть, и это подпадает под эту просьбу. Я бы никогда не стал презирать тебя за то, что ты заботишься о Дазае. На это Чуя может только устало улыбнуться, его щеки порозовели от смущения. Ему, даже после нескольких дней, обдумывания, все еще трудно свыкнуться с мыслью, что законный опекун Дазая одобрял их непростые отношения. Но последние слова Оды напоминают ему о — — Ода, могу я попросить тебя кое с чем помочь?***
На следующее утро Чуя подкарауливает своего мужа. — Пойдем со мной, — требует он, и Дазай даже не успевает подумать о протесте, как Чуя уже тащит его по коридорам, а утренний свет заливает булыжную мостовую мягким сиянием. Вокруг нет охраны, и он уверен, что должен поблагодарить за это либо Акутагаву, либо Оду; без сомнения, кто-то из них подергал за какие-то ниточки, чтобы Чуя смог пройти, не опасаясь осуждения со стороны зевак. — Чибикко собирается сказать мне, куда именно мы направляемся? — Дазай растягивает слова, позволяя Чуе тащить его за собой. — Нет, — отвечает он, и недоверчивое фырчанье Дазая казалось бы более искренним, если бы оно не противоречило невыносимой нежности, которую Чуя наконец-то может услышать. В его груди расцветает и крепнет привязанность; лебединая песня его нежности превращается в щит. Я защищу тебя, думает Чуя, яростно и уверенно. Они выходят в сад и вдыхают ранний утренний воздух, едва слышный порыв ветра развевает их волосы. Чуя бросает на мужа беглый взгляд, и умиротворение окутывает его, как поношенное одеяло, от простой непринужденности на лице Дазая. Это подтверждает решение Чуи броситься со скалы, на которой они танцевали, и развеивает последние остатки сомнений, которые все утро бродили по краям его подсознания. С теплой улыбкой он ведет их в знакомую зелень, осторожно переступая через кусты ежевики и шипы и следя за тем, чтобы Дазай делал то же самое. Через несколько минут они стоят на поляне у Чуи, где на траве расстелено одеяло и стоит плетеная корзина. Дазай редко бывает удивлен. Это явно один из тех случаев. — Чуя, что это… — Завтрак, — заявляет Чуя, выпячивая подбородок. Он не слишком аккуратно усаживает Дазая на одеяло и тоже устраивается поудобнее, с притворным спокойствием протягивая руку за корзинкой. Его сердце тяжело бьется в груди, так громко, что он уверен, что другой мужчина это слышит. Дазай только и делает, что пялится на Чую, пока тот раскладывает еду на тарелке: горка яичниц, несколько кусочков мяса на завтрак, несколько горячих пирожков. Его муж открывает рот только после того, как становится ясно, что Чуя не собирается наполнять еще одну тарелку, — Ты не ешь? Тут Чуя останавливается. Он может пойти простым путем и взять лишнюю тарелку, которую не смог уговорить себя не брать с собой. Он может солгать и сказать Дазаю самому накладывать себе еду, а потом наблюдать, как тот, как обычно, возится со своей едой. Или он может… Дазая приучили думать, что любовь — это слабость. Я рад думать, что он женился на ком-то, кто думает иначе. — Это для нас двоих, — говорит Чуя, и его решимость превращается в ощутимый комок в горле. Он так усердно старается говорить, что упускает из виду молниеносное выражение недоверия, промелькнувшее на лице Дазая. Сделав последний глубокий вдох, Чуя снова прыгает с обрыва. Он осторожно двигается по одеялу, пока не оказывается перед Дазаем, и тарелка с едой ненадежно стоит у него на коленях после того, как он поджимает под себя ноги. Вот так, их колени соприкасаются, дыхания смешивается каждый раз, когда Чуя поднимает взгляд на Дазая. Так близко, что он может почувствовать это в тот момент, когда Дазай полностью замирает. — Чибикко, — бормочет Дазай, и то, что он считает предупреждением, звучит почти как отчаянная мольба. Вместо ответа Чуя зачерпывает ложкой яичницу и подносит ко рту Дазая, выжидающе глядя на него. К его чести, Дазаю требуется всего несколько секунд упрямства, чтобы неохотно открыть рот и принять пищу. Глаза Дазая темнеют и наполняются вопросом, даже когда он проглатывает, но Чуя молчит, пока не расправляется с большой порцией еды на тарелке. Даже когда Дазай начинает наклоняться вперед и встречать его на полпути за каждым кусочком, задерживаясь рядом с Чуей и обдавая его плечо своим дыханием. — Не думай, что я не замечал, что ты никогда толком не ешь, — наконец говорит он, опуская тарелку, чтобы пригвоздить Дазая недовольным взглядом. У его мужа даже не хватает достоинства выглядеть смущенным, — Я подумал, что самое время что-то с этим сделать. — А? Чиби уделяет мне пристальное внимание? Я польщен! Это не насмешка, но что-то близкое к этому; Чуя знает, что это какой-то вынужденный защитный механизм, и все же ему требуется огромное самообладание, чтобы не попасться на удочку. Вместо этого он свирепо смотрит на мужчину, решая заткнуть его, запихивая ему в рот еще немного еды, и в результате Дазай чуть не задыхается. Им легко дается эта обоюдоострая привязанность. Чуя может сказать все, как есть: Дазай пробрался в сердце Чуи, совсем не медленно, но так же уверенно. Чуя, наконец-то, наконец-то, позволяет себе принять этот факт. — О, моя очередь! Погруженный в свои мысли, он не заметил, что Дазай схватил тарелку, пока тот не отправляет ему в рот полную ложку еды, а Дазай не склоняется над ним с озорным блеском в глазах. Чуя издает звук протеста, глядя на еду, но все равно проглатывает чуть теплые пирожки и позволяет Дазаю продолжать кормить его, хотя и неаккуратно. Чуя знает, что это специально, но не понимает почему, пока не чувствует в уголке рта пятно от сиропа и взгляд Дазая многозначительно остановившейся на нем. Его ошибка в том, что он думает, что Дазай собирается стереть его пальцами; вместо этого мужчина наклоняется и проводит языком по сладкому месиву, позволяя себе несколько легких поцелуев, прежде чем повернуть голову и полностью прижать их губы друг к другу. Чуя стонет в ответ на поцелуй, запуская свободные руки в волосы Дазая и притягивая его к себе так, что, когда спина Чуи касается одеяла, Дазай оказывается рядом с ним. Зажатый бедрами мужчины, Чуя с удовольствием откидывается на спину и позволяет Дазаю взять инициативу в свои руки, каждый поцелуй становится все более настойчивым и жарким; здесь, под защитой деревьев и утренней тишины, они теряют бдительность. Это большее милосердие, чем было оказано им с тех пор, как их пути встретились у алтаря, молниеносный шаг к тому, чтобы их — отношения? Страсть? Партнерство? — заработали. — Это был твой гениальный план? — шепчет Дазай, касаясь острого изгиба челюсти Чуи, прикусывая гладкую кожу и сверля рыжего горящим взглядом, — Затащить меня сюда, совсем одного, чтобы терзать так, как считаешь нужным, а? Чуя едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза в ответ на шутливое обвинение, слишком занятый тем, чтобы водить руками по спине Дазая, покусывая длинную линию его шеи. — Нет, — удается произнести Чуе между быстрыми прикосновениями их губ. Дазай облизывает губы, словно намереваясь утонуть в Чуе, Чуя, Чуя, — Я просто хотел убедиться, что ты поел, ублюдок. Дазай хихикает. Это подчеркивается тем, как его руки обхватывают бедра Чуи, и каждый дюйм их тел прижимается друг к другу от талии и ниже. Жар сводит с ума, — Предлагая себя? Как непристойно, чибикко! — Ты поцеловал меня первым?! Дазай невероятно смягчается, в его глазах появляется что-то, до боли похожее на доброту. Его руки поднимаются, чтобы прикоснуться к чокеру, осязаемому свидетельству игры, в которую они играли, песни, под которую они танцевали. — Так я и сделал, — улыбается Дазай, освещенный солнечным светом. Он такой красивый, в отчаянии думает Чуя. Красивый, опасный и хрупкий. Чуя и раньше жалел о своей силе, много раз, но никогда по такой причине. Никогда потому, что он хотел держать в своих руках кого-то дорогого и быть уверенным, что не сможет причинить ему вреда. — Ты будешь продолжать есть? — шепчет Чуя в пространство между ними, в его глазах светится что-то похожее на страдание. Мир сузился до них двоих, двух ярких точек в море тьмы. Руки Дазая обхватывают лицо Чуи, гладят щеки, подушечки больших пальцев скользят по коже под глазами, — Ради меня? Дазай наклоняется, чтобы прижаться лбом к шее Чуи, и порыв воздуха обдает его ключицы. Он не может сказать, был ли это смех или вздох, — Глупый Чуя… всегда просишь невозможного, да? Прежде чем Чуя успевает что-либо ответить, Дазай поднимает голову и одаривает его невероятно нежной улыбкой, от которой у него перехватывает дыхание. Я буду оберегать его, клянется Чуя, повторяя это обещание снова и снова, пока оно не запечатлеется в его сознании, наряду с чувством преданности своей семье. Этот человек, которому ничего не дали… Чуя может что-то дать ему сейчас. — Хорошо, я буду есть, если это будет означать больше заботы со стороны Чуи! Может быть, только может быть, Чуя сможет сохранить и Киото, и Дазая.
