Остановка в неположенном (правильном) месте

      Эти дороги Вэй Ин знает вообще-то прекрасно. Он ездит здесь почти каждый день и как минимум несколько раз, потому что на его плечах два проекта, куча подрядчиков и вообще — ужасная ответственность. Так что он ездит здесь по меньшей мере дважды в день и как минимум — на одну из точек из дома и обратно. Тут близко, недалеко.       Поэтому за год, сколько он здесь ездит, Вэй Ин выучил каждый знак — и выучил настолько, что ему не нужно, в общем-то, даже смотреть на них, чтобы знать их последовательность, расположение или сам по себе рисунок. Память у него плохая, но после непрерывной езды длиной в год — буквально в почти все свои триста шестьдесят пять дней, — только слепой не запомнит. А он запомнил — и он совершенно точно не слепой!       Но.       Дерьмо.       Откуда тут взялся этот чертов знак? Он остановился — Вэй Ин клянётся, пусть и к черту атеист! — на всего лишь пару секунд, потому что на его телефон пришло уведомление от подрядчика. А подрядчик очень важный. Очень. А еще Вэй Ин опаздывает как раз на встречу с ним, и ещё у них проект тут может встать… В общем, он должен был ответить, потому что работа важна и — бла, бла, бла.       В любом случае… он проебался.       Впрочем.       Мужчина — прекрасный, красивый, божественный мужчина в форме дорожной полиции, — указывает ему остановиться. Вэй Ину, в целом, остается только это и сделать — подъехать, заглушить мотор и вытащить ключ. Но…       Но он просто подъезжает. И залипает. Зависает. Улетает куда-то далеко. Забывает где он и что. Просто — эй, а на какой они планете? Или какая это вселенная? Не летал ли он разве же только что на мече, или не был ли он где-то в космосе, или — кажется ли ему? — не был ли он разве в каком-то полном причудливых тварей игорном доме?       Вэй Ин не знает. И знать, в целом, где находится — тоже. Потому что этот человек — безусловное, великолепнейшее из божеств, когда-либо видимое и бренное миром. Волосы у того короткие в меру, но ничуть не растрепанные из-за разыгравшегося ветра, а форма…       А от формы текут слюни.       Он не уверен, конечно, потому что кто он такой, чтобы разбираться в рабочей форме сотрудников правопорядка? Но эта… эта конкретная облегала и подчеркивала тело небожителя столь великолепно, что её снимать было бы даже жалко. Такой вид! И ведь запрещено должно быть — определенно! Не эта глупая стоянка в том глупом месте, а эта самая униформа!       И, черт… почему они обязаны оставлять её на работе? Господи, он отдал бы всё, лишь бы лицезреть эту похабщину вечно. Как бы он хотел…       По стеклу стучат пальцем. Этот звук немного режет слух, и Вэй Ин запоздало понимает, что просто пялится — открыто, жадно и очень голодно, — на небожителя.       Нет, эту форму надо запретить! Он обязательно напишет в их департамент пару слов, и пусть они придумывают новую.       — Ах, господин полицейский… — тянет он нараспев, сглатывая вязкую слюну; и черт с ним, Вэй Ин смотрит на изгибы его бедер и талии — плевать, что это заметно. — Вы что-то хотели?       Услышав в ответ тишину, сглотнув, он всё-таки поднимает взгляд; и, блять, — милостивые Небеса, в существование которых он ни разу не верит! — эти глаза такие золотые, такие… такие, как плавленное золото. Помести в огонь слиток — и тот не сравнится с этой тьмой. С этим жаром.       Ох.       Да. Эту форму нужно запретить, но так, чтобы её могли носить исключительно…       — Вы остановились в неположенном месте.       Выдохнув сквозь рот — потому что он чувствует приятные сандаловые духи, какими надушился мужчина, а сандал Вэй Ину ой как нравится, — он глупо моргает. Думает. Вспоминает, пытаясь не засматриваться на восхитительный ворот и шею сотрудника дорожной полиции.       Шестеренки крутятся-вертятся. Он вспоминает, что — треклятые вы знаки! — это и правда было.       — А вы… вас здесь никогда не было.       Мужчина вскидывает бровь, хмурится, поднимает куда-то взгляд — и плевать Вэй Ину куда, он слишком залипает на кадык мужчины, — и хмыкает.       — Ловим подвыпивших, — объясняет сотрудник, посмотрев на него снова.       — Но я не пил, — глупо отвечает Вэй Ин, опустивший взгляд на бёдра мужчины. Снова. Опять. О, у них ведь такой пленительный изгиб… эту форму можно пачкать?       — Зато остановились в неположенном месте.       — Ага…       Моргнув, Вэй Ин с трудом отрывает взгляд от изгиба бёдер — и нет, вовсе он не хочет!.. ладно, он хочет впиться в них что зубами, что руками, — и смотрит на почти бесстрастное выражение мужчины, в глазах которого помимо очевидного читает и веселье, и ещё он видит изгиб его немного пухлых губ…       О, дерьмо.       Святое дерьмо.       Теперь он понимает, зачем эта форма, но не может даже рассмеяться от этой мысли, какой бы нелепой та ни была. Да, определено, форма нужна на самом деле затем, чтобы такие нарушители, как он, как раз и делали это — залипали на сотрудников дорожной полиции и признавались в своих грехах. Прямо как священнику на исповеди. А Вэй Ин на исповеди не ходил и не станет, потому что грехов за ним числится уже немало и он всё равно угодит в ад, если тот существует… Либо вот он — его личный ад-рай. Что именно — ещё не решил. Но собирается узнать. И решить. Да.       Просто — какого черта.       Это противозаконно в целом: и таких красивых брать на работу, и носить такую форму, и ещё стоять здесь, когда всего лишь полдень, а даже не утро или вечер! Дорожную полицию почти и не встретишь, их всех по камерам смотрят. Налаженная система. Отработанная.       Но.       Но случаются такие но.       И почему вечно с ним?..       Впрочем, забудьте — он не против. В этот раз.       — Я признаю, — говорит Вэй Ин, невольно сжав руль. — Но стоит заметить, этого знака здесь никогда не было! Клянусь, я езжу здесь каждый день, поэтому — эй, вы что, специально его и поставили, чтобы на внимательность проверить? А я ведь очень внимательный, вам стоит мне поверить…       Да и невозможно ему не поверить — вон как вытаращил глаза на плавный изгиб шеи мужчины и его бледную, но определенно хотя бы согретую солнцем кожу. А она соленая уже от пота или нет? В этой форме ведь почти наверняка сейчас жарко, если не душно. Провести бы языком…       — Выйдите из машины.       О, боги. Если он кончит из-за этого приказного тона и плавленного взгляда, его простят? Это сочтут за смягчающие обстоятельства? Просто — боже. Приказной тон. Черная форма. Бледная кожа, нисколько не загорелая. Длинные музыкальные пальцы, которыми мужчина на секунду показал ему своё удостоверение — с красивым Лань Чжань внутри, а на пальце — с бледным серебром. И ещё плавный изгиб бёдер. И штаны…       Да, ладно.       Выйти.       — И не забудьте документы.       Документы.       Вэй Ин бесстыдно залипает на штаны мужчины — снова! — а после третьего приказа, который слишком уж громкий для его расплавившегося прямо как золото мозга, вздрагивает, будто от удара — или от оргазма? Он не кончил, нет, у него стоит крепко и уверенно, но, чёрт!       И — точно. Документы.       Он начинает лихорадочно искать их в бардачке, пока не находит. А потом забирает ключ, забывает внутри телефон, о чём всё-таки вспоминает, но решает забыть окончательно, и выходит.       А вот у него одежда ещё хуже. Не столько из-за того, что узкая. Ладно, потому что узкая! Совсем! Это деловой костюм, и он сам посадил его после стирки, потому что как обычно неправильно завёл настройки, запутался, заговорился. И вот — почти в латексе. Без самого латекса.       Боже, да он насквозь виден!       Взгляд великолепного мужчины непроницаем. Совсем. Почти. Внешне лицо его, может, и как камень — скупое или хмурое, безэмоциональное — на взгляд какого-нибудь идиота, коим Вэй Ин, разумеется, не является, — но вот под той светлой кожей… Вэй Ин видит, как играют его желваки на лице, как дёргается кадык и как ходит-блуждает по нему чужой взгляд.       — Идите за мной, — говорит он удивительно прямо и строго, а после разворачивается и очень широким шагом идет к уже своей патрульной машине.       Вэй Ин не топчется. Не стоит на месте. О, нет… Он идёт следом очень даже торопливо. Спешно. Прямо вровень шагу прекрасному полицейскому…       — Вы ведь не собираетесь выписать мне штраф, господин полицейский?.. — щурится на него Вэй Ин, сглатывая и очень стараясь не опускать взгляд. Сделает ведь — и снова залипнет, пропадёт, а ещё встанет на колени прямо на этом месте, чтобы стянуть с Лань Чжаня штаны. — Случайность, поверьте мне…       А сам — облизывает губы и думает, что да пусть хоть намеренная случайность, он рад ей. Очень рад. Серьезно, когда ещё у него появилась бы, если не сегодня, возможность узреть такое божество воочию?       Ответ верный — никогда.       И он даже не будет никуда писать жалоб! Этого знака там не было и быть не должно, но к чёрту это дело.       Сотрудник дорожной полиции — нет, Лань Чжань, — смотрит на него, даже не поведя бровью или глазом. Просто смотрит. Пристально. И смотрит всего мгновение, потому что они уже подошли к машине, заднюю дверь которой тот и открывает.       — Залезайте внутрь, господин Вэй.       Внутрь.       Дважды повторять Вэй Ину не нужно. По его телу снова бегут мурашки, а ещё низ живота тянет и член дёргается в своём тесном плене — а ещё он снова на грани того, чтобы кончить от этого приказного, даже, он готов поклясться, немного хриплого тона.       Запрещена быть должна не только форма. Такой голос тоже. Эти золотые глаза и вовсе не должен никто видеть!       Но этого он не говорит. Вэй Ин мальчик послушный — не по законам, правда, — и залезает внутрь, садится за пассажирским сидением и смотрит наружу. Окна сзади затонированы изнутри и закрыты, но тут довольно свежо.       Через секунду хлопает соседняя дверь.       Вэй Ин, почти выпрыгивая из штанов, хочет было уже просто хоть что-то да сделать, но взгляд Лань Чжаня говорит сам за себя.       — Вас действительно ждёт штраф, — объявляет мужчина.       — Я могу заплатить, — невпопад отвечает Вэй Ин, который буквально предлагает этими словами взятку — и нет, он бы и в самом трезвом состоянии сказал то же самое, — а сейчас говорит это скорее пьяным, потому что… Потому что как эта форма может быть такой сексуальной? Почему она вообще такая?!       Лань Чжань не двигается. Вэй Ин, который нагло теперь смотрит без стыда и совести на его шею, тоже.       — Предлагаете взятку, — через минуту объявляет-напоминает Лань Чжань.       — Ага. Взятку.       А ещё он видит из-за приглушенного здесь света крошечную капельку пота, которая всё-таки стекает по шее мужчины. Она прямо крошечная. Буквально. Но, ох, она должна быть очень вкусной. Его шея должна быть вкусной. Нет, не должна — она просто вкусная.       — Вы помните, с кем говорите, господин Вэй?       — С чертовски…       Не успевает он договорить, как его стреляет осознанием, и он поднимает на лицо небожителя взгляд.       О, нет, вот этого делать не стоило.       До него сначала медленно доходит, что он отвечал — и ладно, он не уверен, вообще-то, что именно он говорил, но это что-то было, кажется, про взятку? — а потом он понимает, как выглядит. Не столько в плане костюма, сколько из-за жадного и откровенно похотливого взгляда.       Если он просто сейчас стянет с себя штаны и залезет на этого красавца — разумеется, сняв и его штаны, — на него бы надели наручники? Прижали бы к стеклу, чтобы хорошенько и от души, что есть сил, наказать? О, он бы хотел. Можно как угодно. В любой позе. Он готов ради этого нарушить даже ещё несколько правил.       — Помню. И я хочу заплатить за этот штраф. Очень. Разве вы не видите, насколько сильно я хочу искупить свою вину?       Настолько, что почти готов порвать пуговицы на всей своей одежде, лишь бы поскорее от неё избавиться.       — О прощении, значит, уже не собираетесь просить?       Шутка.       Гребанная, мать его, шутка.       О, нет, шуток он не выдержит. Не от Лань Чжаня, который говорит это с таким по-чертовски издевательским видом-взглядом-усмешкой-насмешкой. Это выше его сил и достоинства. А ещё — выдержки. Она лопается.       В машине, стоит заметить, неудобно всё. Здесь и детские сидения, и высокие-закрытые-широкие спинки передних сидений, и ещё этот глупый порожек между. Люди, которые придумали это, совесть у вас есть?!       Но Вэй Ин не кряхтит и вообще пытается перелезть на другую часть сидения хоть как-то если не грациозно, то просто неуклюже и быстро — и перелезает, ударившись о что-то по пути — обо что — неважно, — а потом просто утягивает Лань Чжаня в поцелуй, на который тот отвечает со всей жадностью и готовностью. И Вэй Ин позорно стонет, напряжённый, прямо как чертова тетива, с силой хватается за волосы совратителя и тянет, тянет, тянет, запрокидывая его голову просто невозможно-резко-плавно. Он сам приподнимается на нём, жадно трется-скребется, почти шипя от боли, потому что слишком твёрдый, слишком готовый кончить просто так, даже не касаясь себя. А ещё он стонет, стонет и стонет, почти дышит в чужие губы, вместо поцелуев, потому что дышать тяжело, нервы и всё-всё в нём натянуто, а Лань Чжань…       А Лань Чжань под ним, где он трется задницей, вообще очень твёрдый. И ещё он сжимает его бёдра до синяков, до треска чёртовой ткани. Но, пресвятое-несвятое, как же это приятно!       А потом его резко перемещают на сидение рядом — и он снова ударился? Вроде? Он не уверен, честно, его вообще уже потряхивает от перевозбуждения, и он хочетхочетхочет.       Но ему не дают.       — Нет, боже, ну куда ты… — стонет Вэй Ин, схватившись за…       О, ладно, он не против. Он сжимает в руках упругую ягодицу, вслепую смог найти, и она такая сочная, такая — прямо как надо! А ещё он может завести руку чуть дальше, всё также вслепую, но не успевает. Лань Чжань отодвигается от него, и он хнычет, выгибается на неудобном заднем сидении и только тогда открывает глаза, чтобы узреть нечто порочное. Нечистое. Грязное.       Соблазнительное.       У Лань Чжаня в зубах — прямо, мать вашу, зубах! — квадратик презерватива, который тот держит, пока руками расстегивает свои брюки. И Вэй Ина больше, чем вот это всё, теперь волнует именно эта упаковочка. Синяя. С рисунком, кажется, клубники. Он ведь не сможет теперь думать о ней иначе, да? А ещё он либо кончил, либо просто в шаге от, чтобы сделать это. И ведь смотрит Лань Чжань на него. Не на свои руки, не на брюки, которые — ему кажется? — либо трещат, либо рвутся, а прямо на Вэй Ина. В глаза.       Чтобы Вэй Ин не пытался сейчас сказать, — а он правда пытался, только вот что именно — не помнит и не знает уже, оно теряется, — вместо слов он издает не то хрип, не то стон. Его потряхивает. До сих пор. В висках стучит, в груди тоже. Тело пылает. Он не уверен даже из-за всего лишь жаркой погоды это или всей этой ситуации, где перед ним разворачивается святой разврат.       Это всё неважно. Совершенно!       Наплевав, что Лань Чжань вообще-то пытается ускорить процесс, он приподнимается-садится как может, потому что здесь очень тесно, и между ним и Лань Чжанем практически нет расстояния, и сам он упирается в дверь своего места. А потом нападает с поцелуем. Прижимается к его губам своими, жадно, мокро и голодно, а негнущимися пальцами забирает упаковку из его зубов, вслепую открывая ту, чтобы надеть на чужой член. Лань Чжань уже справился как раз, расстегнул чертовы брюки, высвободил своё великолепное нечто — и Вэй Ин не может назвать его член иначе, потому что он слишком большой, слишком красивый и слишком незаконный, чтобы существовать. И пока убирает его руки, чтобы надеть презерватив, Вэй Ин путается в его волосах другой рукой и тянет, тянет, тянет и тянет.       Лань Чжань стонет. В его губы, прямо так — в поцелуе. Боже, как Вэй Ин ещё сдерживается? Почему он всё ещё не кончил? То Лань Чжань приказывает, то шутит, то ещё — теперь — стонет так развратно, что Вэй Ину будет, кажется, достаточно даже пальцем коснуться себя самого, даже не обязательно члена, чтобы просто дойти до оргазма. Он хочет, хочет, хочет…       Но Лань Чжань отстраняется. Не позволяет толкнуть себя дальше на сидения и уворачивается от ещё одного поцелуя, чтобы снова перелезть к бардачку на первом сидении.       — Ну да что…       Вэй Ин не успевает даже возмутиться, как Лань Чжань уже возвращается к нему, а после резко садится на своё место и тянет Вэй Ина на себя, на свои восхитительные колени.       Треск ткани слышим и даже очень чётко, но за загнанным дыханием на него Вэй Ину так всё равно, что он даже забывает о нём за мгновение и тянется за поцелуем, а потом скользит по шее Лань Чжаня не столько ртом, сколько губами, даже не целуя, а просто — выстанывая его имя неразборчивым потоком. Его штаны расстегивают, почти рвут прямо на нём, и он поощряет Лань Чжаня, скользнув вдоволь его лебединой шеи языком — широко, влажно и очень бесстыдно. Мужчина под ним дрожит. Дыхание его частое-частое, оно сбивается прямо у его уха. И так приятно знать, что это из-за него! Он скользит по его затылку пальцами, царапая нагло-нагло, а Лань Чжань стонет и дрожит под ним, нетерпеливо пытается раздеть.       — Чжаньчжаньчжаньчжань, — бормочет Вэй Ин, протяжно застонав, когда тот наконец-то — наконец-то! — сжимает его член. И он сам дрожит, почти — вот-вот! Но затем его сжимают у основания, от чего его потряхивает теперь совсем сильно, и он стонет, цепляется за одежду и волосы мужчины, скребется от него, точно кошка. — Нетнетнет. Дай, позволь мне, Чжань. Я так хочу, хочу, хочу…       — Не так быстро, — выдыхает тот теперь не так строго, не так холодно, как раньше, а наоборот — нежно, очень несдержанно и свободно. Распутно.       И Вэй Ин так хочет послушать его — особенно из-за голоса, каким он сейчас говорит, — и вместе с тем хочет просто наброситься и сесть на него в одно движение, чтобы уже получить то, что он так сильно хочет. Он разрывается. Хочет. Он так голоден сейчас, когда всего полчаса назад был сыт.       Дай-Дай-Дай!       Он пытается придвинуться, скуля, к Лань Чжаню, чтобы хотя бы прижаться, хотя бы потереться, хотя бы как-нибудь слиться с ним в единое целое и заползти под его кожу; но он не может. Лань Чжань держит его крепко. Не даёт двинуться ни назад, ни вперед. Он хнычет, почти стенает о несправедливости, пока тот прямо у него перед лицом не разрывает эту чертову — вторую?! — упаковку презерватива у него на глазах. Зубами. Просто хватает ими за одну часть и отрывает от другой, которую держит руками. А потом губами вытаскивает сам кругляшок, облизывает после него губы — и Вэй Ин пропадает. Снова. Просто вот он — смотрит, затаив дыхание, как Лань Чжань бесстыдно разрывает эту треклятую упаковку, а потом — уже целует его, пока на него самого надевают резинку. Он настолько сейчас не понимает ничего, что даже не спрашивает, зачем.       А потом — да! да! да! — с него снимают это и без того пострадавшее тряпьё и вставляют сразу два пальца, на которые он охотно, но с жалобным стоном садится. Мало! Их так ужасно мало!       Голова кружится-плывет, он даже почти не понимает, что шепчет ему в шею Лань Чжань. Он разве что откидывает голову назад, закрыв в блаженстве глаза, и тянет того за волосы, пока его шею насилуют-кусают.       — Не тяни же, — стонет Вэй Ин, дернув Лань Чжаня за волосы, кажется, слишком сильно, но тот только стонет — и громко, протяжно, не отрываясь от его шеи и ключиц. И когда только стянул с его плеч пиджак?! — Я готов, готов. Просто возьми уже!       И Лань Чжань, головокружительно рыкнув, входит. Сначала вытаскивает из него три восхитительных пальца, которых сейчас слишком мало, а потом входит враз и во всю длину. Не медлит, не даёт и мгновения привыкнуть, а начинает сразу же таранить, таранить и таранить. Вэй Ин стонет, цепляется за всё, что только может, и просто позволяет насаживать себя на член, будто тряпичную куклу. Как же ему хорошо! Его трясет, его кружит, его вздёргивает к потолку, и он видит перед глазами, даже открыв их, только как пляшут чёрные-разноцветные пятна. Тело точно объято огнем, всё кипит-взрывется в нём, и он так близко, близко, близко!       — Чжань, Чжань, Чжань, — шепчет он, почти хрипит, пока из него буквально выбивают дух и дыхание.       Дыхание спирает.       Оно застревает в лёгких.       А потом — приходит он. Головокружительный оргазм, из-за которого его трясёт совсем-совсем, выбивает из тела даже сознание, и ведь Лань Чжань не отпускает. Нет. Он продолжает вбиваться в него, бьёт точно куда надо каждый-каждый-каждый раз и сводит Вэй Ина с ума! Где он, что это за место и что происходит — он уже не понимает. Ему слишком хорошо, почти до боли — и он, кажется, какое-то мгновение кричит-стонет-хрипит, пока не обмякает совсем. Лань Чжань — ненасытный, жадный Чжань, — впивается в его плечо зубами и кусает-сосет, оставляя яркую метку на уже имеющемся синяке, а потом, не успевает Вэй Ин прийти в себя хотя бы немного, вставляет в него вместе с членом один палец, второй.       Вопрос, можно ли кончить два раза подряд, Вэй Ин никогда не изучал, но либо его сводит оргазмом, либо это кончил Лань Чжань, либо он просто уже сошёл с ума, но его трясёт, как в посторгазменном состоянии, снова.       Где-то сверху-рядом-снизу он слышит стон.       И тогда он падает. Взмокший, совсем выдохшийся — на грудь Лань Чжаня. А тот дышит рвано, совсем-совсем как он — хрипло и с большими перерывами. Задыхается в чувствах.       Руку слепо сжимают — той и ту, на которых у них обоих по кольцу, — а за спину — обнимают-прижимают. И вот так — особенно хорошо, тепло и спокойно. Он весь мокрый, уставший, будто после марафона, и ещё его задница прямо нещадно ноет, и член, зажатый между ними, — тоже. Он почти не чувствует их — этой рези и жжения, — понимает их скорее отголосками. И довольно стонет-тянется.       — Лань Чжа-а-ань, — тянет он, едва приподнимаясь; член, с которого он не слез, приятно-больно скользит внутри, от чего Вэй Ин стонет, а Лань Чжань — едва слышно шипит. — О, муж мой, скажи, что мы можем это повторить. Как угодно. Когда угодно. Почему ты никогда не надевал эту форму дома, а? Почему-почему-почему?       — Ты не просил.       — А теперь прошу!       Он выдыхает и прислоняется ко лбу Лань Чжаня своим — и, боже, какой же он тоже мокрый!       Вэй Ин смеётся с этого совсем хрипло.       — Какой же ты совсем не идеальный сейчас, Чжань-Чжань. И ты… ты шутил! И ещё как ты стонал! Почему ты и этого никогда не делаешь, мой дорогой муж? Знай бы я раньше, что ты так можешь, взял бы где-нибудь, не думая, на кухне или м-м-м!       Договорить Вэй Ину не дают. Лань Чжань целует его, почти пожирает своим распутным ртом, который, оказывается, способен издавать такие восхитительные звуки, и просто крепко прижимает к себе. А Вэй Ин не против, он целует его в ответ, обнимает за шею и хочет-хочет-хочет… Но вспоминает, что вообще-то ещё рабочий день, а ещё они в машине…       — Лань Чжань!       — М-м?       Лань Чжань поднимает на него взгляд, смотрит глазами совсем-совсем темными, и Вэй Ин так хочет обо всем, что есть, забыть, но не может.       — Мы в машине!       Лань Чжань вскидывает бровь и смотрит на него, словно на идиота, но Вэй Ин искренне не понимает почему.       — Знаю.       Вэй Ин задыхается от возмущения, но тут же качает головой. Понимает, наконец, что неправильно выразился.       — Нет. То есть. Я про другое. Мы в машине почти посреди проезжей части, а ещё ты очевидно здесь не один…       — Мгм, — соглашается Лань Чжань и ведет рукой по его спине; и Небеса, Вэй Ин до сих пор ведь сидит на нём! — Окна затонированы. Минцзюэ работает чуть дальше, он видел нас.       О, ладно. Затонированы. Минцзюэ дальше.       А Минцзюэ он знает. Хороший мужик, солидный, главное — понимающий. Видимо, тот всё по виду их понял и решил не мешать, а ещё окна здесь не позволяют их увидеть, да и на расстоянии они от проезжей части.       Отлично!       Краснеть не придется.       Разве что перед Не Минцзюэ, ибо тот не дурак и понимает, что может случиться между женатыми в одном тесном пространстве.       — Прекрасно. Ладно… Ох.       Он всё-таки пытается слезть с Лань Чжаня, и он с нежным взглядом помогает ему сделать это, но его задница теперь очень-очень болит. Ох. Как давно у них вообще был настолько крышесносный секс? Они обычно занимаются им либо нежно, либо грубо, но никогда — настолько безумно. Может быть, когда-то в начале. Давно. Лет пять назад? Он неуверен.       Но он определено хочет повторить это.       Не одеться ли ему тогда потом в какой-нибудь косплейный костюмчик? Лань Чжаня ролевые игры ведь, похоже, тоже заводят. С цепи сорвался! Набросился!       Набросился первым, конечно, Вэй Ин, но чтобы его Лань Чжань — и когда-нибудь держал в зубах упаковку презервативов?.. Да никогда!       И вообще.       — Лань Чжа-а-ань, — с подозрением тянет Вэй Ин, едва он успел рассмотреть повреждения на своих брюках — всего-лишь с внутреннего бедра, подумаешь! — и смотрит на мужа. — А откуда здесь две пачки презервативов, м? Ты что, тот знак поставил всё-таки специально?       Лань Чжань, который как раз занимался тем, что вытирал себя салфеткой после презерватива и уже протягивал чистые Вэй Ину, смотрит на него теперь немного смущённо.       — Это машина начальства, — говорит он будто стыдливо. — Знать, зачем они здесь… не предпочитаю. И знак здесь был всегда.       О. Ладно.       Нет.       Погодите.       — То есть мне всё-таки придёт штраф?!       Он почти подскакивает на месте и жалобно стонет. Да у него в жизни ни разу штрафов не было, вы что?! И плевать на деньги, которые придется за него отдавать, сам момент неприятный!       А Лань Чжань хмыкает и придвигается к нему будто чтобы помочь, а на деле — чтобы шепнуть.       — Но я могу заплатить за него сам, если ты хорошо мне отплатишь ещё раз.       Ещё раз.       Отплатишь.       Вэй Ина пробирает дрожь предвкушения, и он находит это предложение очень даже привлекательным.       — Отплачу, — соглашается он и шепчет тому на ухо в ответ, ухмыляясь, — и обещаю: отплачу целой ночью.       И выбегает из машины, едва успев одеться в свою собственную.       Взгляда Не Минцзюэ, который действительно там стоит, он старается не замечать.