Остановка в неположенном (правильном) месте

      Итак.       Штраф он оплатил (и нет — деньгами тоже пришлось, потому что муж — это муж, а камеры — это камеры, с ними только так), но мужу вот он оплатил его очень тщательно, потратил на это… Часа два? Три? Пять? Он не помнит, границы времени между ними просто стёрлись, исчезли и растворились, но вспомнить о них им пришлось, когда везде и всё было липким-неприятным, ещё неистово хотелось воды и чего-нибудь да перекусить.       И — это было здорово. Круто! Вэй Ин даже не помнит, когда они с Лань Чжанем настолько сходили с ума. То есть, да, у них есть секс, и они занимаются им обычно вообще по несколько раз в неделю и довольно часто — даже больше, но в этом и была проблема. Часто — равняется однозначности, типичности, рутине. Их секс обычно имел разнообразие только в местах, в которых происходил: спонтанно — на кухне утром, пока кто-то готовит завтрак, часто — в душе, когда они ходят туда вместе, несколько раз — на полу перед телевизором в гостиной, потому что Лань Чжань так нагло выиграл у него в игре, что он просто взял его за это на полу — и это было тоже головокружительно! Но редко.       Вэй Ин — человек не рутинный, постоянно в движении и в общем с признаками на гиперактивность. Он любит некоторое постоянство, но не в сексе — очевидно. Он устал. Заебался, если говорить прямо. И буквально.       Поэтому он иногда даже избегал этого. Иногда. И у него получалось делать это даже виртуозно: из-за работы, документов, внезапных звонков от начальства, потому что люди, видите ли, решили создать понятие сверхурочной работы. Но вот тогда, из-за чёртового знака…. У него снесло крышу. Возможно, из-за стресса в том числе. Возможно, из-за этого спонтанного решения сделать вид, что они незнакомцы и вообще — он нарушил правила!       И… хорошо.       Он не любил ролевые, секс с использованием… посторонних предметов, потому что эй — как вам вообще могут нравиться плетка, эти отвратные бамбуковые вёсла, или всякие кольца? — нет, спасибо. Он не любит боль в сексе, которые вот все эти штуки могут доставить, и вообще не любит просто шлепки-удары-воски и для него это вообще — красное, запретное. Наручники — да, какие-нибудь пробки — тоже одобрит.       И теперь понимает, что притворство, дополненное костюмом, тоже.       Ладно, ролевые в сексе — не такое ужасное, как он думал. У него снесло крышу, у Лань Чжаня тоже, и пускай домой тот вернулся в своей повседневной одежде, секс у них все равно был сумасшедший. Даже несколько часов спустя.       И вот — снова. Это началось снова! Они снова бессмысленно занимаются нежным и спокойным сексом, а ведь прошло уже несколько месяцев с того случая. И ни разу — с костюмами или ролевыми. Ни разу — из-за чего-то очень хорошего-сносящего-голову.       Они просто любят друг друга.       И нет — это приятно. Но где разнообразие?! Где чёртовы костюмы, о которых они говорили тогда и потом?! Он любит Лань Чжаня и любит всеми фибрами души, готов вечно поклоняться ему, ласкать его, обнимать, расчесывать волосы и любить, любить, любить! Но они договаривались… вроде? Он не уверен, что это было договором-уговором. По правде говоря, он задумывался об этом, когда был спокойный вечер, любовался своим красивым мужем, занятым ужином, и думал, что вообще-то мог выразиться неясно, или Лань Чжань просто его не понял. Потому что в этом и был весь его Лань Чжань — иногда недогадливый, немного глупый, если что-то говорится в ситуации, к тому не приуроченной. Вот сказал он как-то, что хочет жениться на нём — и ведь Лань Чжань не поверил! Сказал, что хочет им красно-черную кухню, но посмеялся и сказал это вообще в магазине мебели шуткой — и сделал белую, а ведь Вэй Ин действительно хотел такую кухню — мрачно-яркую.       Но.       Это выводит Вэй Ина из себя. Постепенно. Оно копится, копится и копится. Потому что теперь обычный секс иногда — вкусно и приятно, а иногда — теперь раздражающе. И вот — оно всё готово вырваться наружу. Но он держится. Не хочет разводить ссор. Не хочет показывать, что его что-то не устраивает, через крики. Да и глупо это, они ведь давно вместе, больше пяти лет. Они не мальчишки. Не дети. Не подростки и не молодожены. Они взрослые, зрелые люди, которым уже почти тридцать, и они любят друг друга, так не должен ли Вэй Ин немного постараться ради их отношений, прямо как Лань Чжань когда-то давно — через признание, импульсивное и редкое для него, но такое удачное для них? Он может и хочет постараться, и он обещает себе, что приложит усилия, чтобы просто что-то да сделать с этим и своим неудовлетворением. Это вообще глупо, потому что они прекрасно жили раньше вот так — не задумываясь о подобных штуках.       А ещё он просто не умеет злиться на Лань Чжаня. Вэй Ин может думать о том, чтобы поговорить с ним и высказать своё недовольство в течении дня, но приходит домой, видит его — такого расслабленного, иногда в очках, футболке до шёпота, — и просто не может.       Но.       Его всё-таки срывает.       — Если ты сейчас же… — рычит Вэй Ин, — не пойдешь и не проверишь все стены в офисе…       — То что? — с усмешкой спрашивает Сюэ Ян — мелкий заносчивый ребенок, которого он по ошибке, очевидно, взял менеджером в свою команду. — И-и-ин, — тянет он, опираясь о его стол локтями; Вэй Ину интересно, если он резко толкнет его по этим локтям, тот рухнет лицом на его стол или задницей — на пол? — Ты же ничего мне не сделаешь. Я слишком ценен, чтобы меня увольнять.       Вэй Ин отрывается от документов — адские, треклятые, из самых глубин принесенные ему, не иначе, — и прожигает своего сотрудника. Тот ухмыляется дальше, но дёргается. Видит что-то в нём. Не пугается, но не решается.       — Ты не будешь и гроша стоить, если не сделаешь всё сейчас же!       И, что ж, наверное он действительно никогда и ни на кого не повышает голоса, потому что, ну, Сюэ Ян почти отшатывается и называет его психом, а после уходит делать свои дела.       Или отдыхать.       Или писать заявление.       И знаете, Вэй Ину сейчас всё равно и максимально до лампочки, что он там собирается делать. Он тяжело опускает голову на руки, трёт всё лицо и выдыхает.       Ладно. Он извинится, но потом. Как только остынет. И он начальник, поэтому ему можно иногда покричать, потому что его ребята немного распоясались-расслабились, иначе нельзя объяснить, откуда все эти незалатанные в стенах дыры. То есть, их реально много. И им уже скопилось около полусотни — или двести?.. — заявок на ремонт этих дыр, которые буквально дыры, маленькие и очень даже большие, коим год.       Но. Он переборщил — и понимает он это уже через несколько минут. Сожалеет, винит себя.       Он избегал Лань Чжаня уже… неделю. Видел, целовал, обнимал и вообще заваливал сотней сообщений, когда не был занят, но всё время избегал секса. Наверное, всё из-за этого. Либо надо уже смириться с постоянством, либо — поговорить. Второе лучше, но если сорвется?       Будет неприятно.       Так он и возвращается к работе — немного злой, немного раздраженный, но больше всего — раздосадованный.       А потом в его дверь стучат.       — К вам пришли на собеседование, господин Вэй, — звучит тихий голосок из дверного проёма, и Вэй Ин поджимает губы. Смотрит на расписание…       — Пригласи в мой кабинет.       — Не в переговорную?       — Заняты все. И у меня много работы, а он один.       А ещё он не хочет смотреть на дыры в той, которая должна была быть забронирована. В том, что она там зияет своей красотой, он уверен.       Потом он пишет, пишет и пишет. Ставит прочерки. Успевает сделать один звонок и в конце концов хмурится. Ну и где этот человек? Сбежал?       Только он думает об этом — и дверь открывается-скрипит. Надо вызывать ребят, чтобы они смазали либо заменили петли. Давно пора. А с каких пор эта дверь вообще начала скрипеть?.. И главное — как мог он не заметить этого противного режущего звука раньше? Видимо, он в своих мыслях совсем перестал всё замечать.       — Нерасторопные вы, — говорит он, нахмурившись на документы. — Всегда так опаздываете на собеседования или как? Потому что если опоздания в вашей привычке, нам придётся сразу с вами распрощаться. Нам нужен ответственный помощник, а не дилетант.       Сюэ Ян — парень хороший, пусть и наглый, но даже с этой наглостью тот не позволяет себе опоздания.       — Понимаю, — слышится ему знакомый голос, а после — новый скрип петли, и… Вэй Ин замирает. Не поднимает глаз. Сглатывает. Какого?.. — Но всё-таки надеюсь, что вы сможете уделить мне немного времени.       Немного времени.       Какого черта.       Он резко поднимает голову и — слушайте, а у него не снесло ли случайно заново крышу?       Какого черта?!       — А. Что?       Лань Чжань смотрит на него, подходит ближе к столу и не садится на стул, который вот — напротив Вэй Ина, и ещё идёт странно, немного криво-косо, будто ему что-то мешает, а потом просто встает перед ним, но…       Но что.       Лань Чжань. В костюме — и вроде бы обычном, но почему-то слишком свободном, слишком открытом. Рубашка то и делает, что почти просто свисает, не застегнутая почти ни на одну пуговицу чуть выше центра груди, галстук — просто висит на шее удавкой, а волосы — собранны во что-то несуразное-простое. И штаны — вроде как штаны, но слишком узкие, слишком выделяют всё.       Какого черта.       Лань Чжань наклоняет голову вбок, выказывая задумчивость, а Вэй Ин только и делает, что смотрит на его шею, которая смотрится с этой рубашкой совсем белой. И… он даже забывает про злость. Почти. Больше, чем злится, он сейчас растерян.       — Я пришел к вам на собеседование, — отвечает он растянуто и плавно, почти не похоже на себя. — И прошу вас не выгонять меня так сразу. Уверен, я смогу устроить вас.       Устроить — слово вроде обычное, но почему устами Лань Чжаня оно такое… двусмысленное?              — Устроить? — говорит он и прочищает горло, потому что голос вдруг охрип совсем.       И Вэй Ин не понимает. В его голове сейчас — просто взрыв, хаос. Маленькие его личности сходят там с ума, бегают, пытаются что-то расставить, настроить, починить, но всякая новая мысль просто улетает. Исчезает. Растворяется.       Во-первых, Лань Чжань никогда не ходил перед ним в таком виде. Никогда, ни в жизни. Ни разу. Лань Чжань — человек принципиальный, чопорный, взращенный на куче правил, устоях и их нелепых сотне и тысячах семейных традиций, и всегда, когда на людях, он либо в строгих костюмах, либо рубашках — застегнутых на все до последней пуговицы! Дома уже — в шортах да рубашке, пижаме — ходит, блистает, красуется, но потому что он дома и с Вэй Ином. А тут… тут люди, целый чёртов офис, полный людей, как муравейник — мелкими гадами.       Во-вторых, Лань Чжань играет. Притворяется. Прямо как тогда — на дороге. Он не обращается к нему на ты, говорит исключительно уважительно и вообще делает вид, будто пришёл устраиваться, а не…       Нет, подождите. Зачем он вообще сюда пришёл? Лань Чжань в его сфере нисколько не понимает, он из полиции, и ему нравится его работа. Вариант, что это всё серьёзно, отметается сразу. Тогда что? Почему? И Лань Чжань не врет, тем более — не притворяется, а тот случай — всего лишь исключение из правил, потому что это был Вэй Ин, и Вэй Ин возбуждённый до рези, до боли и до красивого.       И — ему кажется, или они поменялись ролями?       — Мгм. Вы ведь ищите сотрудника, — говорит Лань Чжань, будто только что не было никаких двусмысленных фраз. Какого черта. Лань Чжань ещё и ведет себя… слишком, на взгляд Вэй Ина, откровенно. — Я хочу… чтобы вы оценили мои способности.       Оценили.              Оценили.       Святое дерьмо.       И Лань Чжань ведь смотрит на него так… проникновенно, желанно, и ещё — голодно. Вэй Ин видел его таким, наверное, лет пять назад, в начале их отношений, когда они только-только женились и он во время их свадебного путешествия надел на себя какие-то нелепые атрибуты — не то кофту с кроликом, не то уши, не то бубенчик?.. Он не помнит, извините, — но зато помнит, как Лань Чжань всего через секунду после этого набросился на него.       И вот — теперь тот же взгляд.       Какого черта?!       — К-какие способности?       И, святые угодники, Лань Чжань ухмыляется. Считает его дураком. Нелепым. И ухмыляется. Смеётся-забавляется, умиляется с него. И Вэй Ин так сильно его любит за это и, боже, ужасно сильно хочет. Как тогда — из-за гребанной шутки. А Лань Чжань никогда не шутит. И никогда не ухмыляется, чтобы посмеяться над собеседником.       И Вэй Ин чувствует, как у него во рту становится совсем сухо, а низ сводит, сводит и сводит, там всё напрягается и твердеет всего лишь из-за пары слов и этого похотливого взгляда, ужасно не свойственного его мужу в обычные дни.       Шестерни в его голове наконец-то доходят до очевидного: Лань Чжань притворяется — и не просто так, а ради того, чтобы соблазнить. И Вэй Ину это нравится — и даже очень. И неважно ему, зачем Лань Чжань вообще это делает, если очевидно оказался против повторения ролевых в сексе. И очевидно — что никогда не одобрял такие действия в публичных местах, как в примерочных кабинках, машинах или тем более — рабочем офисе.       В рабочем офисе Вэй Ина.       Проклятье.       Это нелепо, это глупо, но так соблазнительно. Вот он, Лань Чжань, — в его офисе, прямо перед ним, почти готовый сесть своей прелестной задницей на его рабочий стол, и ещё в одежде, которая не хуже той полицейской формы. Или даже лучше. Он неуверен.       Взглядом он прослеживает эти пуговицы, про которые Лань Чжань забыл — Вэй Ин клянется — намеренно забыл, — а потом ниже и ниже, пока не находит его выпуклость на штанах, говорящую всё очень громко. Кричащую.       Проклятье.       И это вот — его Лань Чжань?! Нет, Вэй Ин не против, но?       Но что.       Святое-не святое, он же испортил своего мужа! И, похоже, окончательно.       А Лань Чжань всё смеётся над ним — смеётся! — и будто невзначай поправляет галстук, который нисколько не близко к его горлу и не может давить априори.       И это приятно. Оно возбуждает, обволакивает. Погружает в приятную негу любви.       — Вам лучше знать, какие именно. Но могу заверить, что я очень старательный человек.       О. Это Вэй Ин знает — и знает прекрасно. На отлично. Лань Чжань за что ни возьмётся — всё делает с особым усердием и вниманием.       Облизнув губы, он опасливо украдкой смотрит на дверь, а потом встаёт из-за стола и теперь не знает даже, куда ему деть руки. Прошлую игру начал он, и он провалился, но зато действовал легко, а тут, когда начинает не он, вдруг тяжело подыграть так, чтобы сохранить атмосферу. Но он старается. Прочищает горло, смотрит на Лань Чжаня и обходит своё место, чтобы встать перед ним и близко, а не говорить с ним через чёртов стол; Лань Чжань поворачивается к нему и упирается задницей в столешницу, что выглядит соблазнительным началом.       Ещё бы посадить его на эту гладкую поверхность… Успеется.       Вэй Ин смеётся. Хрипло, слабо, тихо, но смеётся.       — Ваш вид заставил меня забыть, что я здесь вообще-то и вправду начальник, — он выдыхает сквозь нос, а потом вдыхает — и, боже, Лань Чжань пах ужасно приятно. — Скажите прежде, почему же вы решили устроиться именно к нам?       И он будто невзначай, подыгрывая, подходит ближе. Ещё ближе. В конце концов почти прижимается к Лань Чжаню, но держит между ними крошечную дистанцию.       Лань Чжань теперь дышит чаще, но всё ещё ровно.       — Нашёл условия труда приятными.       Приятными.       И приятными — не условия труда. Вовсе не их. Вэй Ин понимает этот подтекст, легко читает между букв и медленно опирается одной рукой о стол за спиной Лань Чжаня.       — А вы и правы, наверное, — выдыхает Вэй Ин, скользнув другой рукой вдоль талии мужа — и тот мелко-мелко дрожит под его прикосновениями, довольствуясь ими до того, что едва ли не прикрывает глаза. — А знаете ли вы, какие навыки нам интересны, м-м?       Лань Чжань судорожно выдыхает и смотрит на него, едва запрокинув голову выше и из-под опущенных ресниц. Вниз. Вытянув шею, обнажив дрогнувший кадык.       — Усердие. Старательность. Глубокое понимание своих обязательностей.       Вэй Ин хмыкает. Смотрит, прищурившись, и резко просовывает колено между ног Лань Чжаня.       — Глубокое, говорите? — переспрашивает он и смотрит, как Лань Чжань, едва облизнув губы, кивает. — Насколько? Не желаете показать мне, м-м? Ваше резюме было ведь таким внушительным…       Не резюме, а вот как раз то самое, сейчас напряженное. И Лань Чжань вздрагивает, приоткрывает рот, чтобы выдохнуть из-за лёгкого давления, и едва ли не двигает, чтобы потереться, тазом. А Вэй Ин смотрит на него исподлобья, снизу, едва просев из-за позы.       Напирает. Давит. Вжимает в собственный рабочий стол, на который теперь никогда спокойно не сможет посмотреть. Сзади ведь — дверь, скрипучая и без замка, потому что он никогда не чувствовал в том необходимость, но, видят не существующие Боги, он даже не против. Их могут застукать, застать в самом что ни на есть скандальном виде, и ему сейчас так всё равно на это! В этом была своя горчинка, своя острая особенность.       А Лань Чжань не против. Он наслаждается этим, тянется, почти стонет, как происходит всегда, когда ведёт Вэй Ин. Резкий, грубый иногда и нежный — чаще всего, он молчалив и тих даже в постели, всегда — только и делает, что заботится о нём, ставит его удовольствие превыше своего и любит, любит, любит. Но стоит взяться за дело Вэй Ину — и сдаётся, покоряется, становится совсем слабым под ним. Открытым. Уязвимым, как ни с кем и никогда.       Таков он перед ним сейчас — совсем неряшливый, в кое-как застегнутой рубашке и пугающе узких брюках. Свободный. Раскрепощенный. Пахнет сандалом и лавандой. Смотрит — жадно-приятно.       — Я надеялся, что это покажите мне вы, — выдыхает Лань Чжань, сглотнув, и Вэй Ин смотрит на его кадык, так мечтая впиться в тот зубами, пока не понимает, что именно говорит Лань Чжань. И от этого у него перехватывает дыхание. — Ведь это обязанность начальника — показать своему подчиненному, как он должен правильно выполнять свои обязанности. Как глубоко он должен…       Этого он не выдержит. Нет. Как тогда — шутки. Лань Чжань и грязные разговоры — это оружие смертельное, опасное, и к нему невозможно привыкнуть, а только любить. Так Вэй Ин и поступает — любит.       Лань Чжань стонет. Негромко, не оглушительно, но тихо и сладко, растянуто, будто сдавшись за одно мгновение, и закрывает-закатывает глаза, когда Вэй Ин впивается в его шею губами, втягивая в рот нежную белую кожу. Он и сам стонет туда, куда впился, прижимается, надавив на копчик Лань Чжаня, и трётся, выдыхая-скуля. Жмется всём телом, вдавливая в собственный стол, и впивается в край того, чтобы как-то да удержать себя. Внутри горит, вдруг натягивает и тянется, тянется.       Лань Чжань и грязные разговоры — редкость. Исключение. Невозможное, как он думал. Лань Чжань не любит такое, а Вэй Ин не просил. Не просит. Но, боже, он должен был попытаться и попросить, потому что это так восхитительно! Так невероятно!       И Лань Чжань ведь выгибается, выпячивает голую грудь. Прижимается в ответ и трется, трется, выдыхая со стоном. Предлагает себя. Показывает. Даёт полюбоваться. Насладиться. Вэй Ин стонет, едва подумав об этом, и почти плачет от того, как сильно обожает своего мужа. Трется, трется и кусается. Лижет шею, спускается ниже — и прикусывает ключицу, выгибая Лань Чжаня к себе в спине, а потом поднимается выше — и целует, упиваясь вкусом его губ. Ловит губами его стон, поглощает его, а потом трется снова, снова и снова, пока не становится больно, как тогда. Он шипит, сжимает бёдра супруга и не знает, куда с этими чувствами деться. Куда уйти. Они в офисе, на открытом пространстве!       И решает: он сам-то потерпит. Выждет до вечера. Ему здесь сидеть и сидеть, и он может скрыть своё состояние или сбегать в душ, а вот Лань Чжань — дело другое. Он не может позволить своему мужу уйти в таком виде. Не возбужденным до предела. Поэтому едва расстегивает брюки — и ведь как будто специально выбирал такие, которые только и остаётся, что расстегнуть и приспустить. И хватает его член, обнимает ладонью и двигает, двигает, целуя в губы и ловя его стоны губами, заглушая вздохи и частое дыхание. Они даже не столько целуются, сколько дышат в рот друг друга, скользя губами где-то рядом и возле.       — Кто бы мог подумать, что Лань Чжаню так захочется отношений начальника-подчиненного? — шепчет он в забытии, скользнув искусанными губами к его уху — и прикусывает-прихватывает его мочку, оттягивая едва-едва и облизывая языком; Лань Чжань выдыхает в его собственное ухо и кладёт руку на его ягодицу, сжимая, чтобы притянуть к себе. — Такой податливый, только посмотрите, — продолжает он, в этот же момент скользнув пальцем по головке члена мужа, — ты так хорошо подготовился. Нашёл такой прекрасный наряд…       Выдохнув, он лижет местечко возле уха, целует ниже и ниже, не в силах насладиться Лань Чжанем, и ведь хочется большего, хочется не просто ласкать его, а хочется взять, прогнуть под себя!       А потом Лань Чжань говорит то, от чего Вэй Ин почти кончает. Почти. Он даже уверен, что вообще-то кончил. Перед глазами пляшут пятна, и он на миг вообще перестает видеть что-либо, кроме этих цветастых тварей.       — Я постарался не только с нарядом.       Сначала Вэй Ин даже замирает, тяжело дышит в шею мужа, пытаясь осмыслить им сказанное, а после убирает руку с его члена и заводит назад, касается подтянутых ягодиц и проводит между ними пальцем, сначала почти не касаясь, а после — находит. Выдыхает-стонет, давит — и слышит стон Лань Чжаня. В этот раз чистый, почти невинный, но тем — развратный.       Пробка. Чертова пробка.       Лань Чжань и пробка — вещи несовместные, противоречащие друг другу, но оказывается — сногсшибательные, невероятные. Вэй Ина немного сводит с ума, лишает сознания эта мысль и факт, и он просто хочет, хочет, хочет.       — Ты… — хрипит он, едва двинув пробкой, чтобы понять — не ошибся, не привидилось-почудилось ли ему; Лань Чжань сжимает его, вжимает в себя почти до боли и запрокидывает голову назад, задышав совсем загнанно. Как давно он с ней ходит? А потом Вэй Ин, потерянный-свихнувшийся, просовывал в него один палец рядом с этой самой пробкой и просто дуреет от того, как легко тот проходит внутрь. Как много он в себя влил, о, Небеса несуществующие? — Лань Чжа-а-ань! — хрипит-стонет он, скользнув пальцами туда-обратно, чтобы услышать новые тихие вздохи мужа. — Ты… Ты так подготовился. И для меня? — он слышит глухое согласие где-то сверху-рядом и сглатывает, прижимается поцелуем-укусом к его плечу, чтобы не взвыть в тот же момент. — Ах, никогда ещё кандидаты не приходили ко мне настолько подготовленными.       А подготовился Лань Чжань старательно, вдумчиво, просто прекрасно. Он никогда не носил пробки, никогда не думал их использовать, как и Вэй Ин — но вот он, подготовил сам себя, чтобы прийти к нему таким разработанным, таким распутным!       — Я очень хотел к вам устроиться.       Вэй Ин что-то говорит. Что — он и сам уже не понимает, потому что разворачивает Лань Чжаня к себе спиной осторожно, но немного резко, а тот слушается, подчиняется и нагибается к столу без просьб, выгнувшись для него и выпятив задницу. Аппетитную. Подтянутую. Такую идеальную для Вэй Ина. И он стонет, прижимается к его заднице пахом, ещё скрытым за штанами, и трётся, так желая сейчас поцеловать его спину. Но не может — рубашка. На груди свободная, здесь — она полностью закрывает всё вплоть до шеи.       — Ваши навыки… — задыхается Вэй Ин, насилу отстранившись, чтобы посмотреть на это распутство воочию, — … впечатляют, господин Лань. Вы такой старательный сотрудник… про глубоко вы тоже говорили правду, м-м-м?..       И Лань Чжань, будто издеваясь и вынуждая потерять рассудок окончательно, двигается на него, пытается прижаться своей задницей, потереться, привлечь внимание к нужному-важному.       У Вэй Ина здесь нет презервативов. Нету. Он шипит от этой мысли и сжимает Лань Чжаня за бёдра и очень усиленно думает, как с этим быть. Да и до душа далеко. Прилично. А ещё путь туда через офис, людей и вообще лишних зрителей.       Это разочаровывает.       Черт, он должен был хранить у себя презервативы.       Он двигает в том пробкой, которая не принесет никакого достойного удовольствия, и можно было бы заткнуть ею всё после — но нельзя, Вэй Ин понимает, что это будет неприятно. И ведь как хочется побаловать его хотя бы пальцами! Но и тут знает: их будет мало. Очень мало. Пальцы — это не член любимого человека.       — Лань Чжа-ань, — стонет он, навалившись на мужа, прижавшись к его спине лбом и задушевно выдохнув. — Давай дома, солнце? У меня ничего нет, будь всё проклято… Ты… Я же не могу тебя прямо так, всё испачкаем. Тебя. Меня. Здесь же ни салфеток, ничего.       Лань Чжань мотает головой, и хочется настоять, убедить, что лучше дождаться дома и закончить там, даже если им обоим придётся до этого томиться в чёртовом ожидании ещё четыре часа, но тут он качается немного к нему — назад, берёт за руку и суёт ту в карман своих брюк, кое-как подтянув те к себе.       И Вэй Ин шипит. Ругается. Дичает совсем.       — Ты… Ты, Лань Чжань… Какого черта. Какого черта.       И ведь — чёрта. Потому что там лежит две упаковочки презервативов. Ровные, гладкие. Вэй Ин вынимает их, смотрит с мгновение, проклинает всё и вся, молится несуществующему, чтобы ни единая блядская душа не зашла сюда, и разрывает обе упаковки, поочерёдно надев сначала один на Лань Чжаня, а второй — на себя. Опускает руку к его ягодицам, раздвигает, немного двигает пробкой, чтобы послушать неровное дыхание своего мужа, и в конце концов вынимает ту, заменив сначала пальцами. Тот почти скулит под ним, не просит и не умоляет, но дышит очень загнанно, почти дрожит в его руках, а Вэй Ин проверяет, насколько свободно, насколько хорошо тот себя подготовил. И ведь лучше, чем когда-либо. Его Лань Чжань постарался, проделал такую хорошую работу!       И входит. Легко, плавно, без единой проблемы, и выдыхает, трясется всем телом от того, что вот, вот оно! Вслепую ищет руки мужа и сжимает, тянет к себе, проникая насколько возможно глубоко в его тело, вырывая из него долгий-тихий стон, и стоит так, почти не двигаясь, давая привыкнуть и ему, и себе. Они так давно не делали такого! Вэй Ин избегал его, прятался. А Лань Чжань — редко когда вообще сдаётся в его волю. И ведь вот он — распластался на его столе, сбросил половину документов куда-то на пол — и чёрт с ними! — превратил всё в ужасный беспорядок и теперь добровольно двигает на нём бёдрами, пытаясь подтолкнуть.       А Вэй Ин чертыхается снова. Ругается. Двигает бёдрами на пробу и не выдерживает. Наклоняется, но лишь за тем, чтобы поднять Лань Чжаня на себя и буквально насадить, проникнуть ещё глубже, и тот стонет, послушно привалившись к его спине. Они почти одного роста, Вэй Ин всего на несколько сантиметров выше своего мужа, и они такие идеальные друг с другом! Лань Чжань сидит на нём как надо, прямо так — правильно. Дышит совсем сбито, путается во вздохах и стонах, пытается вцепиться в Вэй Ина хоть как-нибудь, пока тот не двигается и пытается устроить их как можно удобнее. И устроив — обнимает за подбородок, разворачивает к себе и целует в губы — мокро, грязно, совсем криво, но они оба не обращают на это всё внимания.       А потом двигается. Не разрывая поцелуя, вбивается раз — с силой, но осторожностью, — другой, третий. Медлит, пробует, вспоминает, каково это — быть внутри Лань Чжаня, позволять тому сжимать себя, и всё было бы лучше, не будь они в этой резине.       — Как же хорошо ты подготовился, — шепчет он снова ему на ухо, пока Лань Чжань задушено хрипит, и делает, как делал иногда — просовывать одну руку вперёд и едва прикрывает ладонью его рот, пытается, но Лань Чжань вдруг показывает смелость, показывает, что и сам сходит с ума — и берёт в рот несколько его пальцев, сколько можно вслепую ухватить, и лижет, сосёт их со всем рвением, неразборчиво мыча на толчки. И этим водит с ума. — Солнце, Лань Чжа-ань… — выдыхает он, прикрыв глаза и наслаждаясь, забирая, забирая, забирая! — Такой хороший. Мой, мой, мой, — он загоняется, вбивается сильнее и знает, что не продержится долго. — Свет мой, солнце, тебе нравится? Насколько? Покажи мне, сердце, покажи.       И ведь показывает — насаживает сам и будто сильнее, чем до этого, стонет совсем громко с его пальцами во рту и кладёт голову на его плечо, цепляется руками за стол и за самого Вэй Ина, будто хмельной. А Вэй Ин гонится, шипит в его шею и кусает-целует, чтобы не сойти с ума совсем и не взять совсем грубо.       Дверь скрипит. Лань Чжань затихает, но не до конца — тоже слышит, и слышит Вэй Ин, но и он продолжает, на ходу рыкнув:       — Только посмей сейчас открыть дверь, Сюэ Ян!       Дверь, едва скрипнув, закрывается, так и не открывшись больше, чем на тот крошечный миллиметр.       Он впаяет этому мальчишке отработку. Разорвет его заявление, если он собирался принести сейчас его! Отвесит подзатыльника и ещё, так и быть, купит торт, чтобы молчал.       Но потом. Не сейчас.       Сейчас он сбивается с ритма, дрожит, но сильнее всего через ещё несколько толчков начинает трясти Лань Чжаня. И Вэй Ин знает, знает — близко, рядом, почти здесь! Он вынимает пальцы из его рта, мокрые как раз так, как надо, и опускает к его члену, чтобы довести за несколько движений. Замирает сам, ждёт, пока тот содрогается, влажно замычав в его шею в оргазме. С Лань Чжанем у них всегда так, если ведёт Вэй Ин — сильно, мощно, головокружительно, до пятен приятно. Но редко. Лань Чжань будто боится себя такого, но когда хочет сильно-сильно — раскрывается совсем, открывается, обнажается до последней своей частички души.       Вэй Ин, проявляя заботу, целует его ласково в шею и в щёки, куда может, шепчет глупые милые вещи и хвалит.       — Такой хороший. Такой старательный… Только посмотри, как дышишь, — шепчет он, скользнув мокрыми пальцами по его груди — потом уберут чем-нибудь, — посмотри, как бьётся твоё сердце…       Тот задушено хрипит. Поднимает на него взгляд оттуда, где положил голову на его плечо, и смотрит пьяно, будто совсем не видя на самом деле — а потом, не разрывая контакта, двигает бёдрами, насаживаясь, заставляя Вэй Ина зашипеть и от взгляда, и от того, насколько он напряжен. Ещё не кончил. Держится на каких-то ниточках. Почти.       — Ты не закончил, — выдыхает Лань Чжань в его шею, продолжая пронзать своим смертельным взглядом.       — Тогда тебе стоит постараться, чтобы…       Закончить он не успевает, потому что Лань Чжань не слушает его и вдруг двигает бёдрами быстро, криво, но как можно старательно. Сам насаживается на него, как не делал никогда, целует в шею, прикусывая нежную кожу, а ещё заводит руку назад, чтобы так удобно коснуться тугого входа всего лишь кончиком пальца — и да, да, да! Вэй Ин откидывает голову теперь и сам, задыхается-хрипит, не в силах поверить, что Лань Чжань делает сейчас. Никогда он не делал так, никогда не пытался — но вот! Садится сам, принимает, управляет им, как хочет, и наконец, наконец!       Вэй Ин крупно вздрагивает, стонет в макушку Лань Чжаня, надеясь хоть чем-то да заглушить стон, который он не может сдержать сам.       Замирает после и Лань Чжань. Дыхание у них обоих тяжелое, совсем загнанное и вообще ненормальное. Они дышат, кто куда, но не разъединяются. Остаются так и стоять.       Но сделать это приходится. Он начинает чувствовать дискомфорт, и с сожалением выходит из мужа, а того ноги не держат совсем-совсем, но Вэй Ин подхватывает его и сажает, окончательно разбрасывая всё, что было, на стол. Позволяет навалиться на себя, опереться, и вжимается в его грудь лбом сам, гладит по спине и снова шепчет, шепчет и шепчет.       — Хороший, старательный. Как же тебе только пришло в голову такое, Чжань-Чжань?       Он не ждёт, что Лань Чжань, загнанный как есть, ответит, но отвечает:       — Ты хотел.       Моргнув раз-другой, Вэй Ина бросает в смех.       — А я всё думал, что ты не хочешь или не воспринял всерьёз! — выдыхает он и тянется к его губам, чтобы поцеловать. — Мой любимый Чжань-Чжань. Ну и вот как на тебя злиться за то, что заставил так долго ждать, а? За твоё молчание?       — М-м, — мычит тот, слепо и совсем устало отвечая на поцелуй, но быстро отстраняясь из-за нехватки воздуха. — Хотел устроить сюрприз.       И он снова смеётся, притягивает Лань Чжаня к себе за талию, вжимает в себя, но ни на что не намекает.       — И устроил. Хороший сюрприз. Лань Чжань, как же ты вообще додумался…       — Ин, мне как бы в кабинет надо. Вы когда?..       Вэй Ин набирает в грудь воздуха и передумывает насчет торта.       — Свали нахер, Сюэ Ян!       Тот что-то говорит, но Вэй Ин не слушает, а злится. И клянётся отдубасить мальчишку.       А Лань Чжань смеётся. Тихо, хрипло и так, что на сердце Вэй Ина теплеет, и он испытывает к своему мужу сейчас такую любовь, что её и представить сложно! Лань Чжань не смеётся, не умеет, потому что у него была трудная жизнь, но каждый такой момент — истинная драгоценность.       И Вэй Ин тянется к нему, прижимается лбом и улыбается, а после почти сразу целует, забирая себе его смех, чтобы сохранить навсегда-навсегда. И хочется так остаться, никуда не идти, а вот так рядом и сидеть, но понимает: нельзя. Поэтому нескоро отстраняется и смотрит, убирая мокрые пряди со лба Лань Чжаня. Несмотря на открытую одежду, вспотело его бедное солнце прямо совсем.       — Надо сначала бы привести тебя в порядок, потом накормить и отвезти домой.       — Мгм, — соглашается Лань Чжань, выдохнув. — Вэй Ин.       — М? — он мычит, не смотрит и занимается тем, что пытается выбросить ужасную резину. — Люблю тебя.       Вэй Ин щурится, поднимает на него взгляд и, всё выбросив, прижимается обратно.       — Покажешь мне это в душе.       Вызов Лань Чжань принимает.       А потом — показывает. Очень, очень старательно показывает.