Сломанный калейдоскоп

      Сначала это было похоже на лес, на густые, плотные заросли, чрез которые не пробраться ни единой душе. Затем это было похоже на высокую башню Рапунцель, окруженную острыми шипами ползучего терновника. Потом были цепи из лап чертополоха, что овивали ноги и руки. Следующее ощущение — бездонный океан и глубина, на которую погружалось тяжелое, бесчувственное тело, охлаждаясь все больше с каждой минутой, пока не превратится в кусок льда. Это было похоже на кубики льда, а он — внутри, скованный и запертый во времени дожидается долгожданной свободы. Но вместо этого оказывается в клетке с прутьями из вольфрама. Он кричит и бьется в истерике. Он вскидывает руки и пытается выбраться из плена. Он убеждает себя и надеется на лучшее. Он умоляет о помощи и плачет. Он молчит и смиренно принимает свою участь.       В старой кладовке никогда не прибирались. Боле того, сюда даже не заходили. на то она и была старой — что современному, развивающемуся каждый день театру никуда не годилась и была ненужной. Как и все вещи, что покоились внутри. Не кривя душой, лучше было бы назвать кладовку честным, грубым словом «свалка». Но какая может быть свалка в таком достойном месте? О нет, это настоящий сундук, настоящая кладезь драгоценного антикварного реквизита, который может понадобиться на лучшие постановки, какие решится написать вдохновленный драматург.       Дверь со скрипом открылась и внутрь громкими шагами ступили грязные, тяжелые сапоги — разлезшиеся и протертые. Человек в них громко прокашлялся, а с губ его вырвалось дымное зловоние сигарет, заполняя маленькую каморку едким запахом. Он осмотрелся и отряхнул руки, готовый приступить к делу.       — Итаксь, чегось мы тут разбираем, господин?       «Господин» в высокой шляпе и дорогом наряде стукнул тростью о пол и прикрыл нос рукой: дышать этой пылью было, очевидно, не полезно для здоровья. Достопочтенный актер, он же директор кукольного театра, махнул рукой в кучу старого реквизита. Своей смертью там покоилось все: от занавесок до костюмов и попорченных инструментов. Разорванные, ободранные ткани лежали неаккуратными кучами. Поломанные скрипки с лопнувшими струнами напоминали трупы животных. Старые маски кривились как настоящие лица, срезанные с излишне эмоциональных гостей и актеров. И на самой верхушке, в центре мусора, посреди никому ненужного хлама распятой лежала шарнирная кукла на нитях. Вечное страдание застыло на ее покореженном, уродливом лице: половину пожрало пламя, левый глаз и вовсе отсутствовал. Одежка серых и коричневых оттенков пропахла пылью так, что от малейшего прикосновения в воздух поднимались целые клубы. Кукла недвижимая смотрела в потолок, и в ее единственном глазу будто застыли невыплаканные слезы.       — Вот эту. Приехала с нами из Праги, но мы так и не нашли ей применения, — господин Чернин пожал плечами. — Толку то от нее теперь? У нас есть куклы и получше этого «Маттиаса».       — Будет сделано по лучшему разряду, так сказать-с.       Господин Чернин довольно кивнул. Мужик поднял куклу на руки, кашляя от пыли и смеясь над тем, как сопротивляется старый реквизит покидать свою обитель: ему на миг показалось, что кукла держалась своими деревянными ручками за кучу хлама. Пришлось даже дернуть посильнее, чтобы оторвать ее из объятий мусора. Он отряхнул ее, небрежно потрясся в воздухе, а потом кинул на пол да потащил за собой за левую ногу. Господин Чернин задумчиво подпер подбородок рукой, пробубнив под нос:       — А потом тут надо будет хорошенько убраться.       Маттиас услышал и вздрогнул. Он не знал, куда его волочат по грязному полу закулисья, но он уже прощался со старой кладовой, что стала ему домом. Там его душа покоилась долгие годы, и он не любил перемен. Он бы хотел сопротивляться, но его деревянные руки не могли двигаться сами по себе. Оборванные нитки тянулись за ним по полу. Некогда он гордился тем, что смог сорвать их. Но сразу после того его обрекли на вечное заключение в пыли и груде мусора. И даже это ничтожное пристанище у него забрали, рассудив, что ничего ему здесь вовсе и не принадлежит.       Ведь у них «были куклы и получше этого Маттиаса».       Он смотрел в движущийся потолок и не чувствовал боли от того, как грубо тянут его по полу. Затылком он собирал каждый плохо забитый гвоздик, но это не откликалось в нем ничем. Он думал о своем, он молился, хотя не верил в бога, но других решений уже давно не видел. На что можно надеяться, когда все твое тело — кусок изрезанного бревна? Притом изрезанного не изящно и не аккуратно, иначе не оказался бы он сейчас на полу, выступал бы на сцене как другие куклы и никогда не знал бы уюта кладовой. Но...кажется, что не кладовая покидала его. Коридор театра сменился каменными ступенями, высокий белый потолок — ночным звездным небом, а тепло батарей — уличной прохладой. Это он покидал кладовую. А остатки рассудка покидали его. И больше не хотелось смиряться и принимать. Он предчувствовал. И его это пугало. В его глазе промелькнул блеск топора.       Ни один палец не шелохнулся даже под нависающим лезвием. Что уж говорить — он пытался сдвинуть ногу, но она ему не подчинялась. Сознание кричало, но затуманенный страхом взгляд был направлен вверх, в небо, туда, куда была повернута деревянная голова. Маттиас затаил эфемерное дыхание, сжался, как ему показалось. И тут, громко рассекая воздух, громадное, тяжелое лезвие упало точно на его левую ногу, погрузившись глубоко в колено. Оно рассекло половину. Мужик поставил на куклу обутую в грязный сапог ступню и вынул топор, а затем снова занес его для удара и отсек деревянную конечность. Хруст костей. Маттиас не ощущал боли, но сознавал, что теряет части себя, и его замутило. Тошнота подходила к горлу, вырываясь наружу. Весь его живот внутри перекрутило, заворачивая желудок в узелок, выплескивая внутрь кислотный сок, прожигающий плоть. Нос уловил парящий в воздухе аромат железа — его свежей крови. Пахло и костями, и хрящами, и потом, и им самим, осиной. Он не мог увидеть, но понимал, что ноги ему больше не вернуть, а значит, чувствовал, ведь сознание было сильнее реальности. Он снова весь сжался, пытаясь поймать воздух несуществующими легкими. Изогнулся спиной, чтобы повернуться в сторону. Он задрожал, как рыба, выкинутая на берег, пытался выбраться с суши обратно в воду, но тело не слушалось. И тогда он снова увидел смертоносный блеск топора и закричал от грядущей боли. Спасения. Он жаждал спасения, но топор погрузился в его живот, разрубая лабиринт кишок и сжатый до кулака желудок. Печень вывалилась вместе с остатками органов. Она больше походила на кусок животного мяса, нежели на нечто сокровенное для человеческого тела. Маттиас не видел, но чувствовал. Маттиас молился, даже зная, что это не поможет. Но хотя бы он хотел довести себя до потери сознания от боли, пускай этой боли и не было. Как и органов, что мерещились ему истерзанными, разорванными и измазанными в грязи.       Его туловище было определенно плотнее ног — ударов потребовалось больше. Раз за разом вострый топор погружался в него с яростью и силой, но он неподвижно лежал, смотря в развернувшееся небо над ним и вдыхая гнилой аромат смерти. Из черноты неба на Маттиаса взирали гигантские три глаза с серой радужкой. Эта радужка...по цвету была похожа на густые тучи. Глаза, обрамленные длинными ресницами, не моргая, глядели на него, пока его туловище отсоединяли от конечностей и рубили на кусочки. Эти глаза завораживали. Он видел как в их белках нитями собираются красные капилляры, тянущиеся к зрачку. И так он почти перестал чувствовать иллюзорную боль, но напоминание обрушилось на него вновь. И он хотел бы закричать, но не мог, и тогда топор упал на его лицо, разрубая на две части единственный глаз. Мягкое яблоко вытекло лужей крови, а зрачок перестал видеть. Отрубленный нос стал всего лишь куском плоти, а поджатые губы — частью сломанной маски. Ни рук, ни ног, ни даже живота и груди — он весь по кусочкам, как картина из пазлов. И ничто больше не напоминает в нем человека. Он скорее кусок дерева, неживые обрубки, а после — угольки. Лезвие вошло в его глаз плотнее со вторым замахом. Маттиас последний раз дернулся. Кровь хлынула с него новым багровым, почти черным густым потоком, крася его деревянную кожу в свой цвет. Лежа в озере из собственных внутренностей, в теплом океане того, что поддерживало в нем некогда жизнь он слышал хруст дерева, и тот напоминал ему хруст ломающихся костей. Помнил, как матушка на ужин разделывала курицу, вырывая ей ноги и выкручивая крылья. И сейчас этот хруст был таким же. И он ощущал, как теряет, теряет, теряет части себя, и не может это остановить. Половина головы, в которой хранился мозг, отлетела прочь, и Маттиас на краткий миг увидел свои собственный отрубленные ноги, кусочки коленной чашки, кисти без фаланг пальцев и ошметки вытекающего из деревянного черепа мозга. Сознание помутилось, и зрение заплыло красным, обоняние насытилось едким, острым запахом крови и мяса, а затем... Он очнулся. И услышал размеренный стук настенных часов. Увидел знакомые стены с изящными мрачными пейзажами, голубые обои, комод и алые тюльпаны на нем. Было тепло и уютно, вкусно пахло стойкими мускусными духами, и он обнимал худощавые женские ноги...так крепко, словно от этого зависела его жизнь. На глазах, он чувствовал, уже подсыхали слезы, а ласковая рука нежно перебирала его густые волосы. Он поднял голову, глядя на нее, в ее глаза...туманно-серые, как грозовые тучи. Глаза, к которым тянулись крохотные красные капилляры-веточки. Он бы ни за что их не забыл. Гнев вспыхнул так же быстро, как возгорается пламя от одной искры. Маттиас вскочил на ноги и грубо схватил Айви за ворот платья. Приближая ее к себе, он укреплял хватку. Зубы его почти скрипели от злости. Осознание было ярким, мгновенным. И мысль, закрепившаяся в мозгу, надрывно кричала, как и он во сне, когда ему отсекали голову. Это ее рук дело. Он не успел ничего произнести, но она, кажется, сразу поняла, о чем он думал, и оттого надменно усмехнулась. Маттиас вспыхнул. — Что ты сделала, Айви?! — шикнул он в гневе. Она оставалась спокойна. Или даже не так. Она явно веселилась, получала удовольствие от всей ситуации. От того, как крепко Маттиас держит ее за грудки, и как безумно его лицо. Эти глаза выражали чистую ярость, а такого она никогда в нем не видела. И эта прекрасная, изумительная, завораживающая ярость была направлена на нее одну, посвящена только ей. Она хотела ее всю. И пусть наказание будет страшным. Страшнее, чем ей только представлялось. Она хотела раскрыть в Маттиасе все его уродливые, мерзкие и тошнотворные черты. — Всего лишь помогала тебе, — игриво произнесла она, накрыв его руку своей, сжав его кулак своими тонкими пальцами. — Это нельзя назвать помощью, - оскалился он, борясь с едким желанием ударить ее. — Ты смотрела, как меня расчленяют. И наслаждалась этим. Это помощь? — его голос стал угрожающе ниже. — Но ведь я искала твою душу. А для этого мне нужно было залезть в твою голову, — она усмехнулась. — Не знала, что тебе снятся подобные кошмары. Это была очень личная история. Я бы посмотрела еще. Он дернулся, усмехаясь ей в ответ. Но его усмешка была нервной, а руки то ли в страхе, то ли в сомнениях, то ли в гневе задрожали. Разжав хватку, он кинул ее на диван и навис сверху, прижимая ее за горло к спинке. Сдавливая тонкую шею пальцами, он смотрел в ее лицо. — А если я...поступлю так с тобой? — вкрадчиво прошептал он, поставив колено между ее ног и наклонившись к ней. Его темные локоны касались ее впалых щек. Маттиас наклонился ближе к ее губам, все сильнее душа. Взгляд его был страшен, а в черноте зрачков поселилась сама смерть. И казалось, что от всей его фигуры несет леденящим душу холодом вместе с гнилостным запахом гибели. Так выглядели глаза убийцы. Айви, не в силах дышать, откашлялась. Она была заворожена и вместе с тем едва жива. Слюна скатилась по ее губам, а она мягко улыбнулась и погладила ладонь Маттиаса по побелевшим костяшкам. — Во снах...Ты...кхах, можешь делать со мной все... — кашель захлестнул ее, но туманными серыми глазами она продолжала улыбаться, — что тебе захочется. И он решительно готов был сделать то, что захочется. Не устояв, жадно впился в ее тонкие, сухие губы, желая разорвать ее всю.