Достать легенду

После таких приключений на море полагается спать без задних ног, как и в принципе от активности, предполагающих свежий воздух, большую компанию и вкусную еду, но Мьюту, очнувшийся от чего-то, более похожего на кошмар, мог с уверенностью сказать, что это священное правило обошло его стороной. Можно было негодовать на себя сколько угодно, можно было сколько угодно перекладываться с боку на бок и сворачиваться клубком в попытках заснуть, но всё было бесполезно. Смиренно ждать своей сонной участи не хотелось, равно как осмотреть в равнодушный к мукам потолок. Сто пятидесятому пригрезились первые дни в этом мире, когда он ещё в капсуле, полной питательных веществ. Попытки его стабилизации, ментальная связь с другими клонами. Сегодня ему снилось, как он остался один. Звал их, снова и снова, но по ту сторону раздавалась мучительная тишина. Будь Мьюту человеком, пожалуй, он бы встал, зажёг на кухне свет и вскипятил себе чаю, а после пялился бы в окно до тех пор, пока сон не сморил бы его снова. Но окон в пещере не было, разве что можно было выйти на свежий воздух и вовсе испортить себе настрой для сна. Что ему оставалось? Убеждать себя в том, что он не одинок? Ну, это аксиома. Вся пещера полнилась звуками других покемонов, которые периодически рычали, клацали челюстями или шевелили лапами во сне. А ещё здесь был человек. Усевшись в уголке, составляющим его кровать, Мьюту сосредоточился, пытаясь услышать звук дыхания Клэр. Отличить его от остальных. И... Не смог. Вот ещё новости, а она-то куда делась? Решив не оставлять эту загадку на произвол судьбы, сто пятидесятый собрался наружу. Палатка действительно пустовала, а девушка обнаружилась неподалёку от пещеры, сосредоточенная на разглядывании звёзд. – Пивка? – переведя несколько удивлённый, но всё-таки дружелюбный взгляд на Мьюту, поинтересовалась она. – А у тебя регулярные поставки, смотрю? – ответил шуткой на шутку сто пятидесятый, останавливаясь неподалёку. – Для хорошей компании не жалко, – пожала плечами она, а затем задорно улыбнулась. Зубы сверкнули в темноте, – А ты чего вскочил? – Паранойя замучила, проверяю, уж не сдаёшь ли ты нас кому-нибудь. – Хорошо, что успел, только-только клетку листьями замаскировала по ту сторону скал, да насилу поднялась, изображая саму невинность, – журналистка была в ударе, но сто пятидесятого это уже не смущало, и он даже засмеялся, прикрывая нос трёхпалой ладонью, – А на самом деле что? Старческие перепады мелатонина, что ли? – Я не старый, по крайней мере, не чувствую себя таковым. – Я шучу, – подойдя поближе, Клэр безбоязненно похлопала его по костистому плечу, Мьюту и сам не понимал, откуда у девушки такие привилегии и когда именно она успела ими обзавестись. Впрочем, они не то чтобы не прикасались друг к другу, днём вон, сначала с кремом от загара помогали, потом, когда честная компания из тех, кто соизволил плавать, зашла в воду, в Клэр и вовсе бес вселился: попросила посадить себе на шею, дабы проверить, как далеко от берега они смогут зайти прежде, чем волны накроют обоих с головой. Абсолютно уверенный в том, что это – ребячество, лишённое всякого смысла, Мьюту, однако же, пошёл на эту авантюру, и по пути слышал весьма довольные визги журналистки, которая явно вспомнила детство. Но, что самое интересное он и сам в этот момент был непозволительно счастлив. Да и в целом... После того как она появилась, казалось, что его прополоскали в одном из тех растворов, которые подавали в вены после тяжёлых боёв, когда Мьюту ещё был игрушкой команды R. Только, надо признаться, этот раствор был гораздо лучше. – Я склоняюсь к мнению, что я всё же человек, ведь мне очень приятна твоя компания, – негромко произнес сто пятидесятый, заставив Клэр дёрнуться. Она рассеянно моргнула пару раз, а затем переспросила: – Что? – Если подумать, то люди – создания социальные, и, если общение налажено хорошо, они этому радуются. Я тоже радуюсь твоей компании, как-то иначе, нежели компании тех покемонов, о которых я забочусь. И дело вовсе не в том, что мы можем поговорить о каких – то абстрактных вещах... Ты меня понимаешь? Девушка едва заметно нахмурилась, и между её бровей пролегла ложбинка, которую Мьюту тут же нашёл очаровательной. У него и самого были такие же в силу того, что сто пятидесятый постоянно хмурился, но в исполнении Клэр это выглядело даже мило. – Звучит... правдоподобно, но мне чудится какой-то подвох, – наконец произнесла она. – Я предельно честен с тобой. – Знаю, конечно знаю, врёшь ты из рук вон плохо. – Это мой недостаток? – Нет, – она не отходила далеко, и снова коснулась его плеча, от чего Мьюту почувствовал искорку, пробегающую аж до пальцев ног, – Вовсе нет, как по мне, это большой плюс. Как говорил мой отец, врут и изворачиваются те, у кого мелкие души, а люди честные, в том числе и честные журналисты, стараются говорить правду, какой бы горькой и шокирующей для других она ни была. Я тоже, когда пришла сюда, не стала скрывать от тебя своих намерений, пусть я знала, что получу отказ. – Тогда какой смысл был говорить начистоту? – Не знаю, – Клэр неловко улыбнулась, хотя взгляд её был тёплым, – Быть может, я надеялась, что ты оценишь это. – То есть сдамся? – Да какой тут, – на этот раз девушка усмехнулась уже с задором, – Я теперь знаю, какой ты упрямец. И не разжалобишь. – Настолько безнадёжен? – в его грудной клетке нарастала лёгкость, подобное той, когда Мьюту, взмываю высоко в небеса, переставал контролировать своё тело, и некоторое время следовал свободному падению, расправив передние и задние лапы, словно игрушка, подчинившаяся силе гравитации. – Переделать тебя уже невозможно, быть может, чуток подкорректировать, – показав крохотный промежуток между большим указательным пальцами, Клэр хихикнула основа, разглядывая небосвод, частично затянутый лёгкими ночными облачками. – А в какую же сторону можно корректировать такого упрямца, как я? – всё же решился спросить сто пятидесятый, на что она лишь плечами: – С доверием мы неплохо поработали, по идее, там дальше идёт искусство. – Искусство? – Ага, а то у меня складывается впечатление, что тот ханг, что я видела в твоём убежище, стоит там лишь красоты ради. – И вовсе нет, я уже говорил, что периодически на нём играю… То есть погоди, ты бы хотела послушать его сейчас? Вот прямо сейчас? – А что нам мешает? – приподняла брови девушка. – Да вроде… – он даже чуток стушевался, – Вроде бы и ничего… Но ведь ночь уже. – Не знала, что для музыки нужно определённое время. Да и, если я правильно помню, звучание у него самое то, чтобы играть уже после захода солнца. Соседи твои по батарее стучать явно не будут, неужто они не привыкли к твоим странностям? – Действительно не будут стучать, – Мьюту повернулся к пещере, и Клэр было думала, что это конец разговора, но трёхпалая лапа поманила её следом, – Идём. – Куда? – Сыграю для тебя на ханге, надо же меня, как ты выразилась, корректировать. – Ого, какая честь мне будет оказана, – порядком заинтригованная, пошла следом за ним журналистка, а затем, когда они уже подходили к комнате, негромко произнесла, – Если хочешь моё мнение, кроме тех случаев, когда ты страдаешь от своей всепоглощающей паранойи, корректировать тебя нет необходимости. Люди, которые считают, что взрослое существо можно сделать совершенно иным – глупцы. – За исключением тех случаев, когда ты суёшь нос туда, куда не требуется, корректировать тебя тоже нет никакой необходимости, – раздалось в ответ, на что журналистка фыркнула: – Тебе напомнить, кто я по профессии? – Не надо, – он оглянулся через плечо, и взгляд виноградных глаз был мягким, – Ты это ты. – Спасибо, – Клэр улыбнулась, проходя в его обитель. Сняв с одной из полок лампу, Мьюту аккуратно зажёг её, и комната в пещере наполнилась мягким желтоватым светом. – Мне жутко интересно, что ты будешь играть, ни разу не видела ноты для ханга, – Клэр пристроилась напротив него, подтянув одну из лежащих в углу подушек, дабы было не так холодно. – Я тоже их не видел, мало того, я понятия не имею, как читать нотную грамоту. – Как же ты играешь? – Вот этим, – он коснулся своей груди, – Ханг – это не скрипка, накосячить здесь очень тяжело, можно просто наигрывать ритм и следовать ему, когда тот изменяется. Так что я просто... – Мьюту ненадолго прикрыл глаза, располагаясь поудобнее и кладя инструмент себе на колени. Прикосновение к металлу и выемкам на нём были очень нежными, практически завораживающими. Можно было подумать, он спрашивает сакрального разрешения сыграть у самого ханга. Клэр молча ждала, и вот виноградные глаза открылись снова: – Придумал. Я сыграю мелодию, посвящённую тебе. Надо было пошутить о том, что это не бывалая честь, что она в жизни не расплатится за такое, а также, поддерживая старую хохму, сказать, что сожалеет о том, что не может записать это как журналист, но Клэр неожиданно для себя затихла, преисполняясь моментом. Мьюту начал играть, осторожно прикасаясь к выемкам. Музыка полилась, негромкая, пару раз сбивчивая, когда быстрая, когда медленная, и вот уже сплетался определённый ритм, похожий на перезвон весенних ручьёв, сбегающих с вершин гор и позже, успокоившись, превращающихся в величественные реки. Подчиняясь неведомому импульсу, журналистка встала с насиженного места, позволяя музыке резонировать в глубине собственного тела. Ей и в голову не пришло танцевать, она просто подошла как можно ближе, зачарованная что нотами, что движениями исполнителя. Наверное, это было нечто древнее, из тех времён, когда люди собирались в пещере и барабанили по камням или туго натянутым кожам добычи, а может... Правая ладонь Мьюту стукнула по хангу ещё пару раз, и резонанс металла выдал последние ноты, растворяясь в воздухе без следа. – Как-то так ты для меня и звучишь, – убрав ханг с колен на подставку, сто пятидесятый поднял голову, потому что увидел, что журналистка подошла к нему поближе, и вдруг почувствовал, как чужие тонкие пальцы скользят по его скулам, не давая голове опуститься. А затем её лицо приблизилось, с осторожностью, но без боязни, и Клэр поцеловала его. Вот так просто, ни сколько не смущаясь их непохожести, не задумываясь о том, есть в нём человеческая ДНК или нет, просто соединила губы на короткий сладостный миг, а затем отстранилась, но не то чтобы далеко, по-прежнему смешивая их дыхания. Наверное, надлежало возмутиться, и за нарушение личного пространства, и за пусть и странную, но атаку без предупреждения, однако Мьюту быстро понял, что более не владел своими руками: они сами потянулись к хрупкой женской фигурке, обнимая её и сажая к себе на колени, чтобы снова повторилось то, что было до этого, только ещё ближе, так, чтобы чувствовать тепло друг друга. Границы стёрлись, мир вместе с течением времени ненадолго перестали существовать, в целой Вселенной остались лишь они, с трепетом приникающие друг к другу. Будь это ошибкой – и они бы тут же разбежались в разные стороны, но чужое разгорячённое тело говорило, что всё идёт именно так, как надо. Когда девушка разомкнула их губы снова, Мьюту показалось, что его лишают кислорода, бесстыжие трёхпалые лапы забрались под рубашку, гладя чужую бархатистую спину, неужели она... – Я люблю тебя. Три самых простых слова, однако они стали едва ли не лучше поцелуев, пробежав по всему его телу словно электрический разряд. – И я, – очутившись между грёзой и явью, сто пятидесятый с трудом верил, что говорит нечто подобное, – Люблю тебя. Люблю. Клэр обняла его за шею, и Мьюту зарылся в волнистые блондинистые волосы, с наслаждением вдыхая её запах – она всегда так хорошо пахла? Всегда было такой тёплой и нежной? Как он раньше не замечал? Слишком был занят словесными перебранками? Одно сто пятидесятый знал точно: если девушка сейчас как ни в чём не бывало попрощается и уйдёт спать к себе в палатку, он попросту себе этого не простит. Как её остановить? Смахнув пряди набок, Мьюту прильнул к трепещущей шее, и сразу же осознал, что это был лучший ход. Девушка ответила ему тем же, и лишь засопела, когда её перенесли на импровизированную кровать. Заминка вышла лишь на этом этапе, но затем журналистка принялась раздеваться, с большим трудом расстёгивая пуговки на рубашке, поскольку тряслись пальцы. – Ты меня боишься? – несколько оробел Мьюту, но она, отбросив одежду подальше бестолковой кучей, прильнула к нему всем телом, обнимая ещё крепче: – Нет, просто торопилась прижаться к тебе поскорее. – Моя анатомия... очень ущербна для некоторых вещей, – с крайне неохотой, но признался сто пятидесятый, на что ему ответили лишь нежной улыбкой: – Всегда можно что-нибудь придумать, не переживай об этом. Лампа погасла, оставив после себя всепоглощающий мрак, пока два тела принялись переплетаться в причудливую конфигурацию. Видимо, прав был Мью, говоря о том, что именно мью придумали любовь как таковую. В тот самый момент, когда её наслаждение достигло пика, сто пятидесятый ненадолго соединил их сознания и тоже пережил этот миг, краткую вспышку, из которой вполне могла родиться Вселенная. Оглушающую, словно удар, и при этом заставляющую чувствовать себя гораздо более живым. – Потрясающе, – выдохнул он, когда покрытое испариной тело ненадолго отодвинулось от него, чтобы перевести дух, а затем прижаться снова, целуя разгорячёнными губами костистое плечо: – Да. Лучше и не скажешь. Потрясающе.