Совы, жаворонки, гуси

Из накатившей дрёмы Антона вырывает звук закрывающейся двери. Арсений, может, и не слон в посудной лавке, но гусь как минимум — никакого уважения к совам. Вскочит ранёхонько на свою пробежку, а потом вернётся и шумит. Громко кидает ключи на тумбочку в прихожей, громко вздыхает, бряцает пряжками на спортивной сумке. — Ну ёк-макарёк, Шаст, ты серьёзно, что ли? Встал, поел, сходил в душ и снова лёг? Хочется ему ответить, что даже не ел — насыпал в чашку кофе и пошёл прилечь на диван, пока кипятится чайник. Но ответить не получается, голосовым связкам невероятно лень двигаться, даже чтобы что-то невразумительное промычать. Арсений ответа не требует — курсирует до комода и обратно, исчезает в душе. Шум воды снова убаюкивает, и Антон чувствует, как его утаскивает обратно на глубину. Арсений поёт что-то в душе, но песню не разобрать, только смутные обрывки мелодии. Он не лежит рядом, но он достаточно близко, чтобы было хорошо и спокойно. В такие моменты, за секунду до того, чтобы провалиться в сон, Антон думает, что по-настоящему счастлив. Он не слышит, как прекращается шум воды, и как Арсений выходит из ванной, снова просыпается уже от того, что на лицо падают мокрые капли. — Слышь, так не пойдёт. Заставив себя разлепить глаза, Антон видит: Арсений нависает над ним в своём пушистом махровом халате, румяный, блестящий, мокрые прядки падают на лицо. — Шаст, ну я серьёзно, мне через час убегать фоткаться, а вечером ехать уже. Я рассчитывал время с тобой провести, а ты дрыхнешь. Антон высвобождает из-под мягкого пледа щупальце кракена, обвивает им Арсения и пытается утащить его к себе в пучину диванных подушек. — Так дрыхни со мной. Ясное дело, Арсений поддаётся. Он никогда бы не дал сбить себя с ног, если бы сам этого не хотел, но сейчас послушно валится на диван, хихикая и дрыгая ногами. Подмять его под себя не получается — спинка мешает, но чувствовать его тяжесть сверху тоже приятно. Самое лучшее в мире одеяло с утяжелением. — Я не хочу спать с тобой, я хочу спать с тобой, понимаешь? — горячо шепчет Арсений куда-то ему в бровь. Антон так-то, может, и не против, ему с Арсением и просто спать, и не просто спать нравится. Но прошедшая неделя выжала его как лимон в промышленной соковыжималке. Сила любви (и перелезающего через него Арса, который чуть ногой ему по яйцам не засветил) заставила его подняться утром, чтобы проводить Арсения на пробежку, но Антон быстро понял, что переоценил свои силы. Ну не жаворонок он. У Арсения мало того, что от природы циркадные ритмы такие, у него ещё энергии хоть жопой жуй. Возможно, когда-нибудь Антон всё-таки сдастся и возьмёт у него визитку психиатра, который прописал ему эти таблетки. Но сейчас — сейчас он просто хочет лежать с закрытыми глазами и прижимать к себе что-то мокрое, махровое и горячее. Арсений тем временем ёрзает на нём сверху, устраивается поудобнее, притирается поближе. Лежать спокойно или вставать и заниматься своими делами он совершенно не собирается. — Если ты думаешь, что я оставлю тебя в покое, ты ужасно ошибаешься, — мурлычет он Антону в подбородок, царапая ему шею щетиной. — Да на здоровье, — улыбается Антон и скользит рукой под халат, расслабленно, без злого умысла. Но разве Арсений позволит без злого умысла? Он проворно оттягивает резинку пижамных штанов Антона, животу становится холодно, а потом сразу горячо, когда тёплая рука скользит под них. — Шаст, я намереваюсь грязно домогаться тебя, если ты ещё не понял. — О, я понял, — уверяет его Антон. Не понять и правда сложно, пальцы Арсения уверенно обхватывают его член, такой же мягкий и сонный, как и его хозяин. Судя по всему, ненадолго. Несмотря на то, что на активные действия Антон сейчас не способен, сопротивляться происходящему он тоже не будет. Желание почти всегда накатывает на него тогда, когда Арсений этого хочет. С точки зрения Антона это удобно — он всегда соглашается на любые сексуальные авантюры, если только не совсем чем-то расстроен или болеет, и получается так, что, когда у него случается секс, он всегда этого хочет или начинает хотеть в процессе. Арсению гораздо хуже, на более-менее одной ступеньке они находились, только когда он только начал пить свои эти таблетки, и они сбили ему либидо. Но организм привык, либидо вернулось, и получалось так, что далеко не каждый раз, когда Арсений хотел секса, секс у него случался. Чаще всего его секс был то на съёмках, то на мероприятиях, то в другом городе и случиться с ним никак не мог. Поэтому сложно было его винить в такой напористости, когда секс лежал дома на диване, доступный, разморенный и беззащитный. И самую капельку невыспавшийся. Антон всё ещё не открывает глаза, но и без того ощущений достаточно, чтобы составить картину происходящего. Рука на его члене скользит мокро и быстро — значит, кто-то планировал это всё с самого начала и захватил из спальни смазку. Арсений не раздевает его, чтобы Антон не ныл, что мёрзнет, но умело находит точки доступа, так что контакта кожи с кожей предостаточно: рука в штанах, вторая ладонь на груди под футболкой, губы на уголке челюсти под ухом. — Собираюсь делать с тобой ужасные вещи, — угрожающе шепчет он и трёт пальцем чувствительную кайму головки так, что у Антона внутри всё в узел завязывается. — Делай что хочешь, — соглашается Шастун. — Только не буди. Он лукавит, конечно. Он не спит уже, но так хочется сейчас побыть мягким пластилином в чужих нагретых руках, отдаться, довериться и ни о чём не думать. Он не видит лица Арсения, но даже по голосу чувствует, как загораются его глаза: — Это ты мне дал информированное согласие? Да? — М-гм, — утвердительно мычит Антон. Ему не нужно видеть сейчас Арсения, чтобы его чувствовать. Его жар, его дыхание на своей коже, от которого волоски приподнимаются, его мягкость и его настойчивость. Арсений осторожно, словно и правда не хочет разбудить, стаскивает штаны с Антона ниже, пока оставляя их на бёдрах. Минуту назад ещё вялый член, сейчас уже упруго бьёт Антона по животу. Возбуждение копится, клубится внизу живота предвкушением, заставляет дыхание учащаться — притворяться спящим становится крайне сложно. Но это уже дело принципа, словно нужно доказать Арсению, что не он один тут актёрствовать умеет. Это будет нелегко. Рука с груди и дыхание с шеи пропадают, вес смещается вниз, а затем Антон чувствует, как мокро и горячо становится головке. Арсений обводит её языком, играет, сейчас явно дразнит. Козёл. Когда Антон почти уже готов как-то отреагировать, — дёрнуться, попросить его не мучить, открыть глаза, — Арсений применяет запрещённый приём и заглатывает член полностью, прижимая его внутри языком к щеке. — М-м, — негромко скулит Антон от неожиданности, и ощущение горячего рта на члене мгновенно пропадает. — Я думал, ты спишь, — усмехается Арсений, вместо этого работая рукой. — Я сплю, — бессовестно врёт Антон, а сам думает только о том, как бы поскорее его член вернули в любимую среду обитания — рот Арсения. Тот любит дразниться, но жестокость ему не свойственна, губы снова обхватывают головку и медленно скользят на ствол, чтобы затем снова подняться вверх. Но в этот раз к ним подключается и другое ощущение: рука Арсения, которая раньше просто покоилась рядом, приходит в движение. Антон чувствует, как тёплая ладонь аккуратно, но уверенно накрывает его яйца, мягко сжимает, перекатывая их внутри мошонки. Этот трюк ему известен, на самом деле это отвлекающий манёвр, чтобы пальцы дотянулись до самого чувствительного места. Почти самого чувствительного. Арсений этот шов за мошонкой всегда сравнивает с сокровищем, спрятанным в пещере за водопадом. И сокровище найдено. Всё ещё нежно, но довольно напористо Арсений трёт там подушечкой пальца, он не забывает работать ртом, но эти ощущения всё равно отходят на второй план. Антон закусывает губу и шумно вздыхает в попытке снова не застонать. Он спит. Да, точно, он спит. Спит, пока Арсений широко и размашисто вылизывает его член, спит, пока его пальцы давят на шов, спит, пока они продвигаются дальше, осторожно обводя вход. Антон сам не понимает, его сминает волной возбуждения, или нетерпения, или удовольствия, но ему сейчас кажется, что он задействует всю силу воли, которая находится в распоряжении человечества, когда удерживает себя от того, чтобы податься вперёд, нанизываясь на чужие пальцы. Короткий укол реальности — холодная смазка, новая порция. В груди уже не хватает места воздуху, рёбра сейчас треснут, лёгкие сейчас лопнут. До момента, как первая фаланга медленно скользит внутрь, проходит, может быть, секунды две, но Антону кажется, что примерно миллион лет и ещё пара часов. Арсений прекрасно знает, что мог бы сейчас выбить из него хороший такой стон, если не вскрик, но ему не интересно побеждать нечестно. Он двигается медленно, мучительно медленно, и Антон снова, раз за разом, чувствует себя с ним как в первый раз — ну вот как он это делает? Когда палец пропадает, Антон почти готов мычать от возмущения. Он не замечает даже, что его член давно оставлен без внимания, потому что его собственное внимание сейчас тоже сконцентрировано немного в другом месте. Штаны снова приходят в движение и окончательно покидают ноги Антона, а затем он чувствует руку у себя на бедре, и это самое бедро тянут вверх, подпирают Арсовым плечом. Палец внутри действует всё ленивее, но это лишь потому, что его рабочая смена подходит к концу. На его место приходит язык, горячий, юркий. Арсений описывает несколько кругов снаружи, прежде чем толкнуться внутрь. Ох чёрт, ох чёрт. Антон молчит, но его рука непроизвольно дёргается, пальцы сжимают футболку на плече Арсения. Тот совершенно не обращает на это внимания. Антон это знает, потому что не выдерживает и приоткрывает глаза, смотрит на него сквозь ресницы, но Арсений не смотрит в ответ, он слишком увлечён. Он сейчас человек-оркестр, пока его язык выводит чарующую мелодию, пальцы играют аккомпанемент, и ему даже ноты не нужны, потому что Антона он знает наизусть. Предвидит, когда тот сожмётся и когда подастся навстречу, когда выгнется, пытаясь глубже насадиться. Знает, что Антон благодарно выдохнет, когда наконец-то почувствует внутри два пальца, и не сможет удержаться от того, чтобы подмахивать в ритм. Ему, может, пока и хватает выдержки не двигаться в полную силу, но, словно на индикаторе давления, стрелка скоро окажется в красной зоне, и тогда ему будет уже наплевать на все эти игры, потому что крышу ему снесёт окончательно. Мягкие и осторожные движения незаметно сменяются не грубыми, но достаточно резкими. Арсений больше не разминает его и не примеряется, он откровенно трахает Антона пальцами, и от этой мысли почему-то каждый раз внутри Антона всё приходит в невероятный восторг. Арсений! Трахает! Его! Пальцами! Он так никогда и не смог разобраться, почему именно от этой мысли он каждый раз оказывается на грани оргазма, максимум, до чего он дошёл — это в том, чтобы трахать человека пальцами, есть что-то… неправильное? Запретное? Трахать членом любой дурак может, члены для этого и созданы. Но пальцы… пальцы — это что-то куда более личное. Эти пальцы набирают ему сообщения, когда Арсений далеко. Эти пальцы нервно барабанят по столу, когда Арсений о чём-то задумывается. Эти пальцы заставляют его почувствовать себя нужным, когда сжимают его ладонь в темноте. И сейчас эти пальцы двигаются внутри него, вбиваются, растягивают, заставляют его невразумительно мычать на одной ноте, раскачиваться, подаваясь навстречу. Арсений знает, как сильно Антон любит чувствовать эти пальцы внутри, но никогда не позволяет ему так кончить — иначе это всё заканчивалось бы слишком быстро. Оставленный без присмотра член в отчаянии подрагивает на животе, но Антон не позволяет себе к нему прикоснуться — его время ещё не пришло. Потому что точно так же, как Антона кроет от осознания, что внутри него пальцы Арсения, кроет самого Арсения в момент, когда в Антоне оказывается его член. Он признавался, что всегда хочет перейти к этому побыстрее, но несмотря на это, никогда не торопится. Как и сейчас, он всегда убеждается, что Антон готов, и что кровать (в данном случае, диван) нечаянно залита каким-то сумасшедшим количеством смазки. Когда Антон чувствует, как гладкая тугая головка касается его, почти грозясь войти, но всё равно оставаясь снаружи, он уже не сдерживается. Он стонет, и хнычет, и скулит, и вцепляется в плечо Арсения, и смотрит на него самым, наверное, жалким взглядом из всех, что есть в его арсенале. И самым блядским. Арсений погружается медленно, как опытный дайвер, который высчитывает разницу в давлении на разной глубине. Ему самому сейчас наверняка сносит крышу от одного только ощущения того, как Антон сжимается вокруг него, от того, как внутри него горячо, и от того, как глубоко он может проникнуть прямо внутрь другого живого человека. Нога Антона всё ещё у него на плече, вторая на бедре, и Арсений смазанно целует его в лодыжку, потихоньку набирая темп. Он тоже играет — роль человека, у которого всё под контролем, но на самом деле его глаза сейчас так затуманены, что Антон готов поспорить — ни черта он не соображает. У него самого в голове блаженная пустота, и в этой пустоте только эта мысленная лесенка, по которой он карабкается до оргазма. Глухие шлепки, наполняющие комнату, набирают темп. Они звучат невероятно, отвратительно пошло; и этот сползший с Арсения халат выглядит невероятно пошло; и эта рука на щиколотке, отводящая ногу в сторону тоже… так… пошло… Ужасно. Чудовищно. Настолько невыносимо, что Антон нарушает негласную договорённость и хватается за собственный член — он хочет кончить, чувствуя Арсения внутри себя, а не после. Его никто не останавливает — даже наоборот, Арсений словно расслабляется, когда понимает, что у Антона с его стороны всё под контролем, и всё, что ему нужно — это сосредоточиться на том, как ритмично его член входит в Антона и выходит из него. Чёрт, у него наверняка отличный вид на это безобразие, Антону вот нихрена не видно, поэтому ему приходится достраивать картинку в голове, яростно надрачивая себе самому. Спит он, ага. Если это гонка, то Антон побеждает, приходя к финишу первым. Он кончает, заливая несчастный плед не только смазкой, но и спермой, и выгибается так, что почти отрывает спину от дивана целиком. Этот оргазм каждый раз ощущается по-другому, чем когда быстро дрочишь утром на толчке перед съёмками. Он разливается по всему телу, отдаётся пощипыванием в кончиках пальцев, проходится по всему Антону словно большой тёплый асфальтоукладочный каток. Приятный каток. Насколько он опасался этого опыта вначале, когда ему такое было в новинку, настолько он сейчас подсел на это ощущение. Это всё ещё не взрыв сверхновой и не фейерверки в голове, но это, чёрт побери, хорошо. Очень хорошо. Арсению требуется ещё пара минут, чтобы оказаться у финишной черты, и к этому моменту туман в голове Антона уже рассеялся настолько, что он отчётливо чувствует, как член внутри него пульсирует. Он убирает ногу с плеча Арсения и за футболку тянет его к себе ближе. Вот сейчас, когда они оба только что из душа, но липкие и мерзкие лежат друг на друге, тяжело дышат, Арсений всё ещё в нём, Антон ощущает какое-то небывалое единение и уверенность, что вдвоём они переживут абсолютно всё, хоть конец света. Возможно, это гормоны, но Антон хочет верить, что это любовь. Он наконец-то впервые за утро может поцеловать Арсения в губы, от него уже пахнет кофе и чем-то родным. Теряющий объём член медленно выскальзывает из Антона, мажет по коже белыми разводами. Скользко. — Посмотри, что ты наделал? — хитро улыбается Арсений и целует его лицо: всё лицо, щёки, лоб, подбородок. — Я? — возмущается Антон. — Я спал вообще! Но его никто не слушает. — Теперь снова в душ идти придётся, — вздыхает Арсений, выпрямляясь, и убирает с пути ногу Антона, чтобы встать с дивана. Подрываться и бежать куда-то очень не хочется, но перспектива десять минут лежать с вытекающей из задницы спермой, тоже звучит так себе, поэтому Антон тоже нехотя поднимается: — Я первый. — Ага, ты думаешь, я тебя пропущу, а сам останусь тут обсыхать в смазке и слюнях? Антон ничего такого не думает. Он наверняка знает, что Арсений заберётся в душ вместе с ним, и они будут неловко толкаться там в борьбе за место под лейкой, а потом мыльно прижиматься друг к другу, а потом изо всех сил намекать на второй раунд, на который ни у кого из них нет сил. Но говорит он: — А ты попробуй догони.