Бедная Лиза

Дождь лил так, словно вот-вот начнётся второй всемирный потоп, грохотал по навесу, перебивая мысли. Холодно, но воодушевление Петровой не давало зайти обратно в подъезд, просто не пролезало в дверной проём, поселилось где-то в солнечном сплетении и раздулось внутри шариком, делая Лизу такой же воздушной, лёгкой, нетерпеливой. Она давно не посещала театры — ракушечка, в которую она забилась после развода, никак не могла открыться, не пускала, погружая обратно в апатичный сон. Не было ни сил, ни времени наслаждаться искусством, лень было наряжаться, выходить в люди, не хотелось толкаться в неуютном, слишком большом зале среди кучи незнакомцев, но когда Марьяна внезапно предложила ей билет, Лиза просто не смогла отказаться. «Это мне?» — улыбнулась с придыханием, приняла из рук холодных билетик и совершенно искренне, не из вежливости, обрадовалась. «Надеюсь, найдёшь для меня время?» — хитрая улыбка в ответ, и Лиза мгновенно находит время, вычёркивая все планы в своём ежедневнике. Потому что Марьяна ощущалась целым событием, праздником, ради которого хотелось отменять, двигать, переворачивать, успевать. С ней легче дышится, вкуснее естся, интереснее думается. Марьяна, свободная и яркая, заражала Лизу своим насыщенным цветом, превращала её, блеклую иллюстрацию сорокалетней тётки, в живопись, вкусный натюрморт. Лиза была даже благодарна ей за тот глоток свежего воздуха, который Романова подарила женщине в такой тяжёлый период жизни. Она научила Петрову жить по-новому, наполнять жизнь собой, а не другими, и даже не знала о своих заслугах перед ней. Может быть догадывалась, но по большому счёту никогда не тыкала на то, как стремительно её новая подруга начала преображаться и наливаться собственной, уникальной краской, которая ещё пару месяцев назад казалась безнадёжно утерянной. Лиза ругалась на ветер беспощадный, чьи потоки зарывались в медные локоны. Волосы утюжками выпрямляла добрых полчаса, чтобы выглядеть соответствующе. Красиво, величаво и ярко. Бранится, да ждёт покорно, улыбкой солнечной любую непогоду избегая. Не испортит стечение обстоятельств настроение возвышенное. Не сможет разрушить шлейф крыльев ангельских за спиной. Глаза серые вглядываются вдаль тревожно, ищут, высматривают машину чёрную. Женщина на счастливого ребёнка со стороны похожа была — на носочки приподнималась из-за роста небольшого да шею, украшенную ожерельем жемчужиным, вытягивала ввысь. Слишком долго она таилась в клетке заржавевшей, загруженная работой и хлопотами с детьми. Не могла найти время на себя, да и не пыталась выбраться из капкана ненавистной рутины. Зато Романова нашла. Подхватила за плечи хрупкие и вывела коллегу в свет, своим нравом буйным оберегая от скукоты. Сигнал. Машинные фары освещают влажный асфальт и прорезают духоту сегодняшнего вечера. Наконец-то. Оковы сняты, цепи сброшены и забыта во мгле страстного предвкушения. Елизавета быстро пробегает под шквалом дождливым, стараясь туфли белые не испачкать, и забирается на сиденье переднее. Стряхивает россыпь прохлады, в мыслях благодаря Марьяну за включённую печку: пальцы от мороза не слушаются совсем. Салон автомобиля встречает Лизу ароматом мятной жвачки и улыбкой расслабленной. Спокойно сразу на душе становится, точно нет проблем никаких и бытовых неурядиц. Локоны ярко-рыжие выделяются пёстрой палитрой, застилают собой меланхоличный пейзаж за окном. Они деревом апельсиновым расцветают в груди и взаимную радость отображают на нежных губах. — Замёрзла ждать? — Романова с места трогается неспешно, выруливает на дорогу да музыку чуть тише делает. Не хочет голос Петровой затмевать попсой, звучащей из радио. Лиза опытный водитель, но пугливый до безумия. Она редко позволяла возить себя вторым лицам, страшась контроль над транспортом утратить. Только подруге новой доверяет безвозмездно — даже ремень безопасности пристегнуть позабыла, пока жест насмешливый не уловила. Марьяна рукой, не отрываясь от вождения, на грудь Петровой указала. Негоже свою жизнь опасности подвергать. — Всё прекрасно, ты быстро приехала, — окрылённая женщина телефон на беззвучный режим переводит, напоследок отправляя дочери сообщение о том, что поздно вернётся домой. Впервые материнские переживания за бортом оставляет, не хочет вечер омрачать проверками постоянными:«Женя, не ложись поздно, тебе на учёбу. Женя, не забудь про ужин, я приготовила, не заказывай всякую дрянь». Взрослая девочка у неё — разберётся. Елизавета обещала сегодня жить, а не следовать сюжету привычному. — Бывала хоть раз в театре? — мимо огни большого города проносятся, освещая кроткими вспышками профиль Романовой. Красивая. Настолько изящная, что не каждому понятной будет. В коллективе их учительском не все любили лисицу за прямолинейность, остроту языка и частое стремление себя на пьедестал поставить. Стороной многие обходили, тайком бранили. А Петрова в сети очаровательные попала. На крючок красноречивый повелась, да не пожалела. Марьяна разговоры вела бесподобно — речь развитая, аккуратная и воистину поэтичная. Её слушать хотелось, не отрываясь. Лиза один разок чести удостоилась заглянуть на открытый урок по литературе. Украдкой. По работе лишь. Нужно было оценить взглядом психолога отношение Романовой к ученикам. Восторг. Восхищение и смущение от заинтересованности ребяческой. Все сорок минут Петрова сидела, очарованная. Взгляда серого оторвать не могла, позабыла о надобности заметки вести. — Очень давно, ещё в студенческие годы, — стыдно становится, да врать Лиза не хотела. Всё равно не сможет правду утаить, если в глаза лисьи заглянет. — Ну тогда вспомним молодость, — усмехнулась Марьяна и таинственно подмигнула, будто бы намекая на что-то, — хотя конечно складывается впечатление, что молодость ты тоже в монастыре провела. Укусила. Лиза в ответ не смогла не улыбнуться, грешные искорки в глазах отвела к окну, не выдержав настойчивого взгляда. — Ага! Значит есть, что вспомнить? — Петрова в ответ лишь промямлила что-то, не зная, что и сказать, почувствовала касание к плечу, азарт в голосе, и вдруг захотелось всё-всё выложить, — Потом посвятишь меня в своё грешное прошлое, интриганка. Кто ещё здесь был интриганкой. Лиза закусила губу, чтобы не засмеяться и не выдать раньше времени какую-нибудь историю. Молодость и правда была бурной. Настолько, что от некоторых воспоминаний кровь в жилах кипит, чувствуется ветер в волосах, запах сигарет и бензина. Пока она думала об этом, в голове промелькнула мысль, что сама она практически ничего не знает о Марьяне. Романова не обсуждала с ней свою личную жизнь, не говорила много о семье и о своих мечтах тоже. Лиза даже не знает, какой у неё любимый цвет, хотя это — самая неважная, глупая мелочь, которую и знать-то необязательно. — Какой твой любимый цвет? — выпалила Петрова. Почему-то именно сейчас этот вопрос показался важным. — Что, прости? — Марьяна удивлённо вскинула брови и вновь украдкой взглянула на неё. Повисла тишина, такая неловкая, каких свет не видывал, и Лиза сто раз успела пожалеть, что вообще раскрыла рот. Она хотела было пошутить, чтобы не выглядеть такой по-глупому серьёзной, но через минуту услышала совершенно невозмутимое «наверное, чёрный» и расплылась в тёплой улыбке. — У меня тоже.

***

Зал искрится тихим лепетом ниспадающей славы — пирует, извивается, ластится. Алый бархат струится вниз под светом прожекторов, очаровывая сотни восторженных взглядов. Сцена. Громкая, непостоянная, но такая родная. Людские жизни славились своей скучной рутиной, излишней мечтательностью и жаждой достать непоколебимую звезду с неба. В скудной реальности так неприятно искать давно утраченный смысл и новые впечатления от жизни. Лиза устала предлагать помощь своим собратьям, поклоняться единому Господу и неустанно пытаться бросить курить. Проще забыться и снизойти сюда — в царство истинного романтизма и пёстрых масок. Театр. Великий и ужасный. В его громоздких стенах царил аромат мороза и сладких благовоний, потоки которых дурманом застилали разум. Вынуждали так просто теряться в беспечной красоте. Человеческая натура требует искусства и блаженного возмездия. «Рай, обещают рай твои объятья, Дай мне надежду, о моё проклятье! Знай, греховных мыслей мне сладка слепая власть, Безумец, прежде я не знал, что значит страсть.» Мелодия разливается по самым венам, подначивает с замиранием сердца следить за развивающимся сюжетом — билеты на первом ряду давали возможность в полной картине ощутить на себе роскошь загадочной трагедии. Нотр-Дам. Франция, овеянная мглой бесчеловечных страстей и поэзией. Кудрявая голова, изнемогающая от вечных терзаний, наконец выпускает все мысли наружу. Никаких сомнений и страхов. Только дыхание приближающегося азарта, замёрзшие пальцы, перебирающие бусинки обсидиана на запястье, и рыжеволосая дама по соседству. Линия повествования захватывает в самые пучины трагедии, не оставляя шанса отвести взгляд. Внимательно. С замиранием сердца. Актёры кружатся в диком танце, через жесты и громкие голоса передают они историю, некогда писанную на страницах романа. Елизавета не знала, что можно так проживать произведение литературы. Читать она любила, да времени на подобный досуг практически не оставалось. Все её знания об искусстве ограничивались школьной программой — вместе с дочкой читала да Марьяну слушала. Изредка, когда у Романовой окошко в расписании появлялось, Петрова свою компанию поспешно предлагала. Сидели в кабинете психолога, кофе пили под сводом кротких жалоб литератора: «Дети совсем читать не хотят. Как так можно? Литература — наше достояние. Ты слышала про произведение Ремарка.. » «Распутной девкой, словно бесом одержим, Цыганка дерзкая мою сгубила жизнь. Жаль, судьбы насмешкою я рясу облачен, На муки адские навеки обречен.» Плечо лисье ощущается мягкой дрожью по спине. Страшно в бок посмотреть. Не ясно только, почему? Лиза на сцену взирает жадно, стремясь каждый кадр запечатлеть в памяти: цыганку, сгорающую на костре несчастья своего, священника, чье сердце утратило всякую жалость и честь, горбуна, обречённого на муки вечные. Невозможно оторваться. Романова моментами на свою коллегу взор ясный обращает — ненавязчиво, точно случайно. Наблюдает из-под ресниц густых за миловидной реакцией женщины, профиль румяный обводит и ладонь чужую, которая в подлокотник вцепилась напряжённо. Приятно. Нравится лисице осознавать, что именно ее воля, ее идея и задумка, так человека осчастливила. «И после смерти мне не обрести покой, Я душу дьяволу продам за ночь с тобой.» Занавес опускается под раскат громких аплодисментов, одаривая раскрасневшиеся лица выступающих трепетными улыбками. Петрова не отстаёт от гула радостной толпы — вскакивает с бордового кресла и выкрикивает слова искреннего восхищения. Авиации, эмоции и шлейф свежих цветов, чьи лепестки опадают под ногами у актёров. Красота. Топот каблуков и громкие переговоры застилают некогда оглушительную тишину — зрители спешат покинуть театр, создавая в общей суматохе такую ненавистную давку. Елизавета хочет за руку Романову взять, да не позволяет своим желаниям свершиться. Взгляд под ноги уводит и улыбается широко-широко, изредка поглядывая на носки лакированных каблуков Марьяны. Точно ребячески боится потерять спутницу в нескончаемом потоке тел. Все надушились, разоделесь столь пёстро. Стараются вывести в свет самую лучшую, но такую наигранную версию себя. Избегая неловкого столкновения с чуждыми лицами, Петрова, не замечая сама того, жмётся плечом к огненным волнам и аромат ванильного букета вбирает тяжёлым вздохом. Парфюм у учительницы чудесный, нежный и сладкий в меру. Около этой дамы дышится легко, плавно — спасает она от громкой толпы. На улице ранней осенью прохладно, морозно, как на умах обоюдных ветров. Погода, в злую шутку играя, потоки дождя прекратила, влагой душной охватывая воздух. Точно издевается, да деваться некуда — молитвы светлые и просьбы отчаянные бессильны против капризного поведения самой земли. Радуясь отсутствию завек, женщины поспешно запрыгивают в автомобиль, прогретый заранее. Здесь нет глаз чужих и назойливого шёпота со стороны задних рядов. Тепло и уютно, да только виной тому не работающая печка во все. Лиза пожар под рёбрами чувствует, благодарная богам за столь чудесный вечер. — И как тебе? — Чудесно! — выпалила Петрова, не в силах сдержать эмоции. Дыхание сбивалось, как после пробежки, голова была пустой, но в то же время полной, будто бы мысли витали где-то вокруг сознания. Ухватиться за одну из них никак не получалось, — Честно, я ожидала меньшего, но этот спектакль поразил меня. — Всё потому, что Марьяна Михайловна знает толк в искусстве, — пропела Романова, выруливая с парковочного места. — Знаешь, я подумала... Я подумала, что ты похожа чем-то на Эсмеральду, — женщина удивлённо посмотрела на неё, расхохоталась и откинулась в кресло. Её холодные глаза вмиг наполнились интересом, стали голубее, иней подтаял на дне радужек, высвобождая из трещин игривое море. — Ну-ка удиви меня. — Свободная, как ветер, независимая, сводишь с ума своим ярким обликом окружающих, — Лиза запнулась, не зная, говорить ли дальше, и отвернулась к окну, — И я думаю, что ты, как и Эсмеральда, в глубине души готова променять свою свободу на того самого единственного возлюблённого, которому ты разрешишь посягать на самое ценное, что у тебя есть... — Ничего себе. Вот это я понимаю — психолог, — Лиза услышала, как Марьяна усмехнулась, но поворачиваться не стала, ненароком задержав взгляд на прохожих — голова варила с каждой минутой всё хуже, — А ты тогда кто? Фролло? Тишина в ответ. Мимо. Мимо. Мимо. Петрова знает, какое впечатление создает для окружающих своим праведным образом: верующая, школьный психолог, которая обожает детей, ещё и мать-одиночка в придачу. Адское месиво. Но мнение, гулявшее в стенах людского разума, было воистину ошибочным. Много секретов хранилось под храмом медным, да рассказать их было некому. До этого момента. — Твоё молчание наводит меня на мысли, — Романова по пустующей дороге путь домой держит, боковым зрением наблюдая за притихшей женщиной. Интересна, чертовка. Загадочна. Марьяна привыкла читать всех своих собеседников книгой открытой, но с Лизой не выходило так. Точно замочек на ясном сердце повис и бережно скелеты прошлого таит. — Я не святая, совсем не святая, — облик обезумевшего священника дурманил разум чем-то тошнотворным. Тот скупым на грехи свои был. Скучным. Елизавета большее показать могла, — У меня байк в гараже за домом. — Это предложение? — Марьяна словно и не удивилась вовсе, подхватила в одно мгновение. — Да. *** Дрожащими от перевозбуждения руками Лиза скинула брезент с мотоцикла, закашлялась от пыли. Звук мотора резанул по ушам и она выехала на тропинку, хлопая ладошкой по сидению сзади. Шлемов не было, да и плевать. Марьяна без лишних слов уселась на предложенное место, вжалась крепко в подругу, и Петрова резко тронулась в сторону трассы. Хотелось снова ощутить нечто такое забытое, выпустить своё «я», нескучное, дерзкое, огненное, пропевая свой собственный гимн под мелодию мотора. Чужие руки на талии, тепло груди, прижатой к спине, заставляли чувствовать себя как-то по-рыцарски, почти мужественно. Слишком долго механический друг пылился в тени серых будней, засыпая истинное нутро прахом приличного образа. Ветер волосы рыжие трепещет, играется с ними и путает диким танцем. Укладка напрочь испортилась, растворилась в лучах уходящего солнца. Всё казалось таким правильным и нужным, точно пазлы картины большой встали на свои места. Колёса песок поднимают в прохладу вечернюю, оседает он на подоле белых брюк — пачкает, да не имело это значения. Их отстирать можно, а пронзительный озноб молодости забытой ещё не скоро возвратиться сможет. Восторг детский разгорается стремительно от хватки попутчицы. Пальцы, сияющие перстнями радужными, обволакивают беспрекословно, рождают жажду большего удовольствия и обжигают до костей. Невероятно. Идеально. Мгновение отпускать не желало, оно засело под храмом медным плотно. Держало до болезненных импульсов на запястьях — ураган, сразивший наповал. Время где-то замереть умудрилось, отпечаток оставило неизгладимый. Очень давно Петрова свои ангельские крылья не отпускала в полёт свободный, не позволяла себе воспарить над оковами прошлого. Никогда такой живой не чувствовала себя, точно уход мужа из семьи сломил истинный лик её. Сегодняшний день изменил что-то. Полюса развернул. Подарил надежду и страсть рваться в бой с гордо поднятой головой. Пустующая трасса к лесопосадке привела, усталостью вынуждая Лизу остановиться ненадолго. Руки болят, пульсируют от адреналина, а улыбка радостная на губах застыла. Марьяна осторожно сползает на землю, смеётся тихонько и затекшие ноги разминает. Удивилась. Обрадовалась открытию внезапному. Глаза её, воистину лисьи, взирают загадочно на психолога. Суматошные движения улавливают: Елизавета с мотоцикла спрыгивает шустро, отряхивается от пыли и ладони разгоряченные складывает в молитвенной форме. Едва не прыгает от переизбытка эмоций. Довольна собой лиса, она — скульптор, в чьих руках произведение искусства раскрывается во всей красе. — Это было мощно, — дух переводя, Романова осторожно бедром опирается о байк, руки на груди складывает и хитро-хитро смотреть продолжает. — Ты полна сюрпризов. Лиза голову запрокидывает в смехе искреннем, лучиками багряными зарываясь в спутанные колосья волос. Она полной грудью дышит, внутривенную агонию вкушает безутешно. Не поверят люди, посмеются коллеги, если об этом вечере узнают. Как их Лизонька, смущенная золотом креста, на такой фокус снизойти смогла? Только нет вокруг никого — тихо-тихо, даже птицы вольные щебетать перестали. Один лишь ветер песню скулит свою, и Марьяна, подрагивающая от напряжения в плечах. Глаза снежные. Ухмылка кривая и аромат жвачки мятной. Голос разума под рёбрами вопит:«Всё, пора заканчивать сия концерт и ехать по домам. Занавес, оставшийся без аплодисментов.» Но скорбит буйная сторона души, сотворить великое безрассудство она велит: — Марьяш, — Петрова подходит ближе, забивая все доводы праведные гвоздями желаний. Улыбается широко и верно, румянцем на щеках сверкает и сама себя не узнаёт: вернули её на двадцать лет назад, всучили в руки факел огненный да добро дали на хаоса веление. — Знаешь, будь я мужчиной, то поцеловала бы тебя сейчас. Такой момент! Лиза смех в ответ ожидала, но тишину получила на макушку дурную свою. Не получилось пошутить? Слишком далеко зашла? Лисица притихла, смотрит сверху-вниз задумчиво и усмешку с уст бархатных убирать не спешит. — Тогда представь, что у тебя член между ног, и поцелуй. Вспышка — грохот колоколов церковных в голове. Нельзя. Они женщины. Не положено по законам Божьим похоти предаваться. Пожар, разбушевавшийся от искорок дорожных, затмевает шлейф воска благоверного. Елизавета непозволительно близко подходит, на носочки встаёт и робким прикосновением остаётся на мягких губах. Привкус малины мысли в бессвязное месиво превращает, стук сердца оглушительным делает.