Немецкий вольер

- Посиди пока, - спускается Михаил на кушетку, в удивительно пустующей мед палатке. Дитер с легким, еле слышным стоном, откидывается на стену позади жёсткой деревянной скамейки. Мастер заходил по шатру, в его руках появлялись бинты, какие-никакие медикаменты и шприцы. - Hör zu, du musst deine Hose ausziehen... und generell musst du dich umziehen, sonst ist es ein Dorn im Auge. [Слушай, нужно снять брюки...и в целом тебя нужно переодеть, а то как бельмо на глазу], - ворчит мужчина, упирая руки в бока. Все необходимые приспособления для оказания медицинской помощи были уложены на удачно стоящий табурет. Хельштром заторможенно кивает и принимается расстёгивать широкий кожаный ремень, но старания были напрасны. - Ich kann nicht.. [Не могу..] - шипит немец, сражаясь с туго затянутым аксессуаром. - Я так и думал.. - в голосе медика слышится вся тягота мыслительного процесса. - Ich werde sterben, oder? [Я умру, да?] - смеётся сквозь покатившиеся по щекам слёзы Дитер. - Т-шш, - Мастер укладывает парня, что теряется между нервными, почти истеричными смешками и нахлынувшими рыданиями. - Wann und wie ist das passiert? [Когда и как это произошло?] - Vor ein paar Tagen ...es war in einer Bar, ich - ich hätte fast die Pfadfinder erwischt oder so etwas in der Art .. sie haben sich offenbart und …Das alles ist nicht richtig, es ist nicht richtig!  [Пару дней назад..это было в баре, я-я почти поймал разведчиков или что-то типо того.. они сами себя раскрыли и ... Всё это неправильно, так неправильно!] - nicht richtig, aber jetzt ist es zu spät. Wenn du willst, kannst du für deine Sünden büßen ... [Неправильно, но теперь поздно. если захочешь, то сможешь искупить грехи..] - задумчиво произносит Мастер. Он убирает руки Дитера от ремня, легко справляется с пряжкой, стягивает сапоги, затем брюки. - Jetzt beweg dich nicht. Es wird Schmerzen. [А теперь не дёргайся. Будет больно.] - предупреждает он, а затем быстро льёт на покалеченное бедро спирт. Было видно, что рана начинала затягиваться, но судя по всему, при переправке немцев, о их целостности не позаботились, чем вызвали некоторые проблемы в виде воспаления. Свёртываемость крови на лицо была ужасна, если не оказать помощь в ближайшие минуты, то грехи искупать придётся уже на том свете. Действовать пришлось довольно жёстко и быстро, вопреки привычке аккуратного медика. По мнению Михаила, люди, появляющиеся в этом шатре и так достаточно намучились и он должен сделать всё, чтобы облегчить их страдания, а не умножать их. Дитер тихо выл сквозь стиснутые зубы, сжимал форму на животе и груди в кулаках. Он умолял оставить его и не останавливаться, спасти, во что бы это не стало. Михаил плотно сжав губы, обрабатывает, перебинтовывает воспалённое, но вполне интригующее  бедро. Наконец вкалывает обезболивающее и чуть ли не валится на колени рядом с кушеткой. Тошнота, как и слабость, накатили внезапно, точно он сам получил начинающее гнить ранение. Он ещё ни разу так ни за кого не боялся. Ему приходилось ампутировать конечности, зашивать на живую, даставать пули из вчерашних школьников, но он понимал, что либо он их спасёт, либо они погибнут. Первый вариант радовал, второй оставлял некий осадочек неудачи, даже жалости и, совсем чуть-чуть скорби, но ему никогда не было за них страшно, как за этого немецкого офицера, в проклятой сотнями душ чёрной форме. - Ладно, отдыхай пока, - Мастер похлопал парня по расслабившейся руке, что больше не сжимала, точно в тисках, чернильную ткань формы. Ответом ему остаётся тяжёлое дыхание, Дитер плотно сжимал веки, будто не веря, что всё наконец кончилось, и возможно, Михаил понял, отчего же этот мальчишка ему так необходим. Он настоящий. Теперь настоящий. Вспомнилось, как вчера привезли немцев, тех, что выжили. Некоторые смотрели волками, некоторые качали права, за что, конечно же получали, но Дитер был спокоен. Выглядел он на порядок лучше, ночь и практически целый день в стрессе не прошли для него бесследно. И так ослабленный организм подкосило ещё больше, а заинтересуйся холодным и спокойным майором гестапо кто-то из местных, он едва ли дышал бы сейчас. -Wenn Sie zur Besinnung kommen, ziehen Sie sich um. Es ist widerlich anzusehen, nichts für ungut, [Как прийдёшь в себя, переоденься. Смотреть тошно, без обид] - ворчит Михаил, доставая из окрашеного в зелёный ящика больничную пижаму, что привезли к ним ещё пару месяцев назад, по ошибке, но теперь, когда больным можно будет не бояться, что завтра будет бомбардировка или вражеские войска возьмут штурмом лагерь, им будет удобнее хлопчатых рубахах и брюках свободного кроя, чем в местами пропитанной их собственной кровью, форме. - Сп'ас'ибо, - с ужасным акцентом благодарит Дитер, приоткрывая глаза. - На здоровье, - автоматически отвечает Мастер, выходя их огромной палатки. . Идти особо некуда, относительно недалеко от лагеря текла река. Михаил был готов поставить свою голову, что туда сбрелись сослуживцы, неуспевшие урвать себе немецкую игрушку. И правда, совсем зелёные солдатики и матёрые вояки. Кто-то застирывал одёжку, кто-то делился завистью о более активных товарищах, что сейчас не теряют времени с пленниками. В разум медика на секунду закралась мысль о том, правильно ли он всё сделал? Дитер далеко не святой, да и форма его была далеко не травянистая, как у обычного солдата, а чёрная, точно ночь.. Такие просто так не выдают, справедливо ли было спасать жизнь гестаповцу? Несправедливо. А смог бы он иначе? Нет, конечно, нет. Он стал медиком не для того, чтобы вершить чужие судьбы, а чтобы бороться со смертью, ставить проклятой палки в колёса. Из мыслей его выдергивает подошедший Иван. Майский сыто улыбался и потягивался, гимнастёрка была застёгнута еле как, некоторые пуговицы оказались не в своих позициях, из-за чего весь вид героя-любовника рассеивался, создавая вид Иванушки-дурочка. Желая поддеть слишком довольного товарища, Михаил дёрнул плечом: - Что, было так плохо, что немец выгнал не дав нормально застегнуться? Теряешь форму, - на его губах расплывается до неприличного, довольная усмешка. - Зависть - плохое чувство, Булгаков, - плавно поднимает брови киношник. - Вот договоришься и вырежу тебя с плёнки. - Бога ради, - усмехается медик, присаживаясь на траву, что переходит в серую, щедро разбавленную песком гальку. - Что, так хорош был? - Не поверишь, - Иван откидывается на локти, ловя лицом и грудью последние солнечные лучи. В его движениях, голосе, мимике читается что-то такое.. что-то. - Я влюбился, походу... - Ты дурак? - Дурак. Такой дурак, но.. - он вновь замолкает, мечтательно улыбаясь. - Это, невероятно. Он невероятный.. - Не хочу расстраивать, но это расстрел так-то, - хмыкает Мастер, понимая слишком ясно, что говорит это далеко не Ивану, нет, он говорит это себе. - Не хочу умничать, но при дедушке-Ленине, всем было плевать. Оба молчат, оба понимают, что встряли, хорошо так встряли. . Может ли поддельная нежность стать подлинной? Этой мыслью сейчас был занят разум Ганса, что упоённо целовал русского солдата. Нега оплетающая его тело после неловкого, но вполне горячего и удовлетворяющего секса туманила и смешивала мысли. Серёжа был тёплым, трепетным, ласковым, точно котёнок. Он не оставлял и маленького синяка на узких бёдрах Ланды, он зацеловывал смуглые шею и грудь, мягко сжимал удивительно-пятнистыми ладонями. Сейчас же Сергей отстраняется, опираясь на локти. Смотрит своими невозможными голубыми глазами, из-за полумрака палатки они кажутся золотыми у зрачка. Он облизывается, склоняет голову и, кажется чуть смущенно предупреждает: - Vorerst werde ich meine Kameraden besuchen, und Sie können sich ausruhen, [Я пока схожу к товарищам, а вы можете отдохнуть.] - кончик острого носа очерчивает линию подбородка. - Dankbar, [Признателен] - прикрывает глаза полковник, неопытный мальчишка оказался на удивление, заботливым и чувственным любовником. . Серёжа с фырканьем выныривает из речки. Он откидывает рыжеющую, в лучах заходящего солнца, чёлку. На глаза юноше попадаются переговаривающиеся о чём-то товарищи. Парень подбирает одежду, скинутую прямо на песок, поднимается по резко вздымающемуся берегу. - Здоров, - первым тянет руку Майский, Серёжа пожимает её с улыбкой, с Мастером обменивается дружескими кивками. - Натрахались, туристы? - уже не стесняясь смеётся Михаил. Он искренне радовался за друзей, но чёрт их подери!… - Угу, - мычат эти нелюди в унисон.