Немецкий вольер

С момента их поцелуя прошла уже добрая неделя. В лагере атмосфера становилась всё дружелюбней и комфортней с каждым днём. Советские солдаты привыкали к немцам, а те меняли взгляды, любили и позволяли любить." А как будто кто-то выбор даёт" - шутит однажды Фридрих, за что мгновенно получает подзатыльник от Ганса. Хельштром уже бросил считать эти воспитательные тумаки, которые к слову, вовсе не помогали. Он иногда задумывался, а не нравится ли случаем Цоллеру такое.. Эм, специфичное проявление внимания к себе, но он изо дня в день продолжал токсично, а иногда и грубо шутить, чем заслуживал всё новые и новые оплеухи. Дитер обычно вздыхал и закатывал глаза, глядя на то, как некогда сержант, намеренно раздражал Ланду своими подколами. Со временем даже укоризненные взгляды Сергея перестали помогать, ведь они только подстёгивали Цоллера придумывать всё более и более изощрённые забавы. Сам же Дитер начал замечать за собой непривычное спокойствие, добросердечность, а не холодную рассудительность, благосклонность. Агрессия, что раньше заставляла грубо обращаться с гражданскими и подчинёнными ушла, оставив место умиротворению и чувству защищённости. Михаил наконец стал проявлять к нему интерес, таскал действительно красивые букеты из полевых цветов, бегал в близлежащий лес за ягодами, не стесняясь обнимал, а оставаясь наедине целовал шею, бледную, аристократичную, а после, впивался в обкусанные за день губы. Эта цель была достигнута и теперь Дитер ждал, когда же медик сможет показать ему свои литературные труды. Он надеялся, что в них будет хоть пара коротких слов про него, хотя бы маленькое упоминание, но Мастер тянул. Булгаков всячески отвлекал его от этих разговоров. Забалтывал или же зацеловывал до беспамятства. Они ещё не касались друг друга и от того, каждый шаг, что подводил их к заветной грани, был всё дороже предыдущего. И если бы вы спросили у Дитера, что это такое, он без раздумий бы вам ответил, что это - счастье. Но счастье не длится долго. В этот день их разбудили громко тарахтящие моторы, приехавших чуть ли не под двери мед палатки, машин. Дитер ленно разлепил глаза, а Михаил тут же подскочил, ласково шепнув досыпать. У них, как и у практически всех в лагере, была своя палатка. Она стояла рядом с мед отсеком, где долёживали уже практически выздоровевшие солдаты. Всё было спокойно, но война никогда не заканчивается в один день. Как рассказали Хельштрому позже, секретный американский отряд выполнял зачистку лесов от оставшихся в живых нацистов, но один из боёв прошёл не совсем по намеченному плану и несколько солдат, как американских, так и русских, понесли тяжелые ранения, но большая часть отделалась лёгким испугом. Источником проблем оказалась лимонка, что взорвал нацисткий камикадзе. Выйти из палатки в середине дня было непозволительной роскошью для солдат советской батареи, но немцам, которые "трудились" в основном по ночам, разрешалась такая вольность. Старшина, после нескольких проваленых попыток дать задание на русском немецко-говорящим подчинённым, махнул рукой. Этот жест почему-то поняли мгновенно. Дитер вчера стирал больничную пижаму и наутро она, по закону подлости высохнуть не успела, так что ничего не оставалось, кроме как, надеть свободные брюки Михаила на свою старую болотную рубашку. Благо, она почти сливалась с советской формой, лишь слегка отдавая жёлтым. Утренние потягушки зачастую были одним из любимых занятий Дитера. И теперь, стоя в паре шагов от палатки, он сладко потягивался, подставляя всего себя под утренние солнечные лучи. Вдруг за спиной послышался голос Серёжи, что видно подскочил, как и вся батарея на раннюю шумиху. Хельштром уж хотел было повернуться, дабы пожелать доброго утра, да перекинуться парой дружеских фраз, но другой баритон заставил его чуть ли не врасти в землю. Вроде приятный и даже где-то мелодичный тембр, изредка шипящий и удивительно лёгкий, для мужчины такой внешности. Ох, этот голос он узнает из тысячи, вежливо тягучий в одну секунду и сочащийся неприкрытой ненавистью в другую. Дитер сглатывает отсутствующую напрочь слюну, горло сводит в неприятном спазме. Он начинает судорожно молиться, дабы Серёжа был слишком занят разговором с этим человеком, но нет. Нацистам, пусть и сотню раз бывшим в помиловании, с небес сегодня отказанно. - Хэй, Дитер, доброе утро! Не стыдно столько спать? - смеясь, на немецком упрекает его парень. Он уже тянет руку, не давая Хельштрому улыбнуться в ответ и уйти на все четыре стороны. - Привет, - старается искренне улыбнуться Дитер, но по спине льётся холодный пот. Его глаза встречаются с льдисто-зелёными, лисьими. Этот прищур, эти сжатые и одновременно растянутые в ухмылке губы, нахмуренные из-за яркого солнца брови и острые, строгие скулы. Хьюго Штиглец мог бы стать истинным арийцем, но выбрал другой путь. Правильный. - Вот, познакомься, - продолжает Сергей, точно не замечая побледневшего лица бывшего гестаповца. - Хьюго - он просто герой! Не сосчитать сколько на его счету гестап- хм, - он вовремя затыкается, вспоминая, какую форму лишь недавно застёгивал на себе Дитер. - В общем, достойный человек. - Не нахваливай меня, - притворно тушуется Штиглиц. О да, это притворство, не скромность. Хельштром понимал когда он врёт, он видел, чувствовал, знал. Хью протягивает руку, дабы поздороваться, и когда Дитер подаёт свою, чуть ли не стонет, от крайне крепкого и явно недружелюбного рукопожатия. - Очень приятно, - выдавливает из себя он, и тут же смывается с горизонта. Сейчас Дитеру необходимо с кем-то поделиться, не с кем-то, кому он врёт. С Гансом. . - Так, вдох-выдох, вдох-выдох, - настойчиво, и одновременно твёрдо проговаривал Ланда, крепко держа Дитера за плечи. Тот же в свою очередь, вцепился в его запястья еле втягивая воздух. - Ты в безопасности, - тихо говорил Ганс, поглаживая большими пальцами крупно трясущиеся плечи. - Тут целый батальон солдат, что к тебе уже привыкли, а он какой-то левый человек, которого легче выпнуть отсюда, чем вести реальный конфликт. Дитер, всё хорошо. Давай ещё раз, со мной, вдох, медленоо, не торопись, выдох. - Ой! А что это у вас тут? - необычайно спокойно и даже тихо подошёл Фридрих. - Паничка у человека, съеби в рябину, - гикает на него Ганс, впрочем, не скрывая проблемы. - Ой-ёй-ёй.. А что так, я сейчас водички принесу! - Угу, - роняет Ганс и вновь устанавливает с Дитером зрительный контакт. - Послушай, ты, как и мы все, уже другой человек. Война кончилась, и теперь лишь вопрос времени, когда люди это поймут. Хьюго придурок, но он не глуп. Он не станет ничего делать здесь, в лагере. Я знаю, что сегодня вечером будет типо праздничный ужин, у американцев были какие-то украденные заначки, так что может, все поедят, выпьют и станут чуть ближе? Угу? - Угу... - нервно кивает Дитер. За время монолога Ланды, Фридрих успел сбегать за водой и теперь настойчиво впихивал, явно принадлежащую Майскому, фляжку в руки Хельштрома. - Пей! . Вечером действительно был праздничный ужин. Многие наутро покидали лагерь, их отправляли в другие точки на помощь пострадавшим. Но основной причиной была, в целом, удачно завершенная миссия пассивно-воюющих стран Америки и СССР. Солдаты пили, ели и веселились, некоторые даже бренчали на гитарах, напевая, как русские, так и немецкие песенки. Дитер поначалу не отходивший от Михаила, теперь слегка расслабившись сидел неподалёку от несыгранного, но очень задорного квартета, что правда, состоял только из гитар. - Ну привет, - на ближайший с ним пенёк тяжело садится Штиглец. Дитер весь вечер замечал на себе чуть ли не саднящие взгляды бесславного. Он старался отводить взгляд, отвлекаться едой или скудной выпивкой, но тщетно. - Не ссы, я не псих, не трону. Это дела давно прошедших дней - Штиглец почти по-товарищески пихается плечом. - Ну да, - чуть заторможенно соглашается Дитер. Ему сложно верить этому человеку и он уверен, это взаимно, уж слишком неприятным выдалось их знакомство. - Радостно осознавать, что у нас одно мнение на это счёт. - Это да, да.. - кивает Хьюго, глядя в жарко пылающий костёр. Часть его товарищей, включая Альдо, пили и веселились с неожиданными союзниками. Какое-то время они сидят молча, точно привыкая к компании друг друга. - Знаешь, никогда не думал, что буду вот так разговаривать с.. таким как ты, - эти слова Штиглец не то выплёвывает, не то просто делится эмоциями в привычной для себя манере, Дитер не задумавается. - Это в прошлом, - неожиданно твёрдо отвечает он Хьюго. - Ну да, ну да.. - как-то скучающе кивает он и задумчиво глядит на музыкантов. - Я был слеп, не желал замечать правды, бороться за неё, но всё кончилось и теперь.. - Да я понял, не распинайся. В любом случае.. Хм, романтично тут у вас, - Штиглец вздыхает и глядя на уже пьяных игрунов на гитаре, морщится. - Мне рассказали, что в здешних местах соловьи поют как-то необычно красиво.. у меня правда слух не тот, чтоб воробья от соловья отличить, но всё же. Не хочешь проверить? Дитер оглядывается на темнеющий за спинами лес. Он никогда не интересовался птицами, но раз Штиглец сам решил пойти на мировую, то грех отказываться. - Можно, - кивает Хельштром, но быстро добавляет. - Надо Мише сказать или Фридриху, а то- - Да мы быстро, - ловит его за локоть спецназовец, после чего, точно бы ласково добавляет: - И спохватиться не успеют. Дитер кидает взгляд на медика, что сейчас стоял к ним спиной, разговаривая с сослуживцами. Действительно, что может случиться, это всего лишь пятиминутная прогулка в лес. Послушать соловьёв и назад. Тем более скоро отбой и если он не вернётся, его же хватятся. Хватсятся же? Но долго думать, да прикидывать не получается, Хьюго уже направился к деревьям в густоту которых почти не попадал свет. Шли молча, тихо, совсем тихо, соловьями и не пахло, а после, удар в висок, не сильный, но ощутимый, бугристый ствол дерева, куда упиралась щека, и дуло пистолета упирающегося в рёбра. Омерзительно ласковый голос над ухом. - Тихо, тихо, - дуло пистолета скользит вдоль позвоночника, завидная сила нажатия заставляет прогнуть спину. - Сержант.. - сипит Хельштром, упираясь руками в сухую кору. Он сдирает на них кожу, он безоружен, за ним действительно не придут. Секунды тишины и адского наряжения капают и ударяются о воспалённый мозг Дитера. - Возможно, мы сможем- - Советую закрыть свой красивый ротик, - теперь холодная сталь оружия похлопывает по щеке. - Не думай, что я поверю в сказки про заботу того медика и про твою, внезапно проснувшуюся совесть. Единственное чего вы все, - смешок Штиглеца точно бы состоит из концентрированного яда. - нацистские сволочи заслуживаете - это пулю в лоб. Я думаю ты понимаешь, что я с радостью обеспечил бы это, но увы, ты обзавёлся хозяином, который, думаю расстроится, если его ручной фашистик сдохнет в десятке метров от его же лагеря, как ты думаешь? - Думаю ты прав, - Дитер слишком явно понимает, что не выйдет отсюда просто так, но понять к чему ведёт Штиглец не выходит. - Вот и чудно, - Хельштром слышит, как Хьюго расплывается в фирменной лисьей улыбке. - Я знаю, для чего вас тут держат, даже удивлён сколько змей пригрелось на груди русского народа, хм, в любом случае, не думаю, что им жалко будет поделиться.. - Хьюго- - У меня осталось мало патронов, и будь уверен, предупредительного выстрела не будет. А будешь рыпаться, решу, что тебе понравилось, - дуло безошибочно давит на место практически затянувшегося пулевого ранения. - Мы поняли друг дуга? И пожалуйста, поуважительней. - Да, герр Штиглец. - Хм, чудно, тогда я думаю самое время снять лишние вещи, мы же хотим закончить побыстрей. Дитер непослушными пальцами, кое как расправляется с ремнём, стягивает брюки с бёдер. - И бельё тоже, если не хочешь, чтобы я его срезал с тебя. Когда с одеждой было покончено, Дитер вновь вернул руки на ствол, безучастно раскинувшегося у них над головами дерева, он впивается в него пальцами, желая отвлечься от того, что с ним собираются сделать. - Умница, - шепчет Хьюго на ухо жертве. - Я уберу пистолет, но надеюсь, ты понимаешь, что реакция у меня отменная? И будь любезен, не кричи. Хельштром лишь успевает кивнуть перед тем, как слышит звук растягивающихся штанов его палача. А дальше было больно. Нет, неправильно, его разрывало от адской боли. Нет, Штиглец растянул его, но едва ли он сделал это для комфорта партнёра. Хельштром зажмурил глаза и старался думать о чём угодно, только бы не быть здесь, не чувствовать грубых, незнающих жалости ладоней, на боках, бёдрах, груди и шее, только бы не слышать приглушённого сопения, только бы не ощущать омерзительный жар, скапливающийся распаляющимся костром внизу живота.. Только бы не смотрть после этого в глаза Михаилу. Штиглец не удосужился вытащить, заканчивая вглубь Дитера. Когда в голове промелькнуло: "неужели это всё?", звякнуло лезвие вытаскиваемого из ножен кинжала. Сержант ушёл почти сразу, как сделал с Хельштромом всё, что посчитал нужным. Напоследок он нажал на курок прямо перед лицом у Дитера. Пистолет оказался незаряженным. А в глаза Михаилу посмотреть всё же пришлось. . В лагерь он вернулся поздно. Михаил сидел у затухающего костра и что-то чиркал в записной книжке, держа при этом в зубах маленький фонарик. Заметил он Дитера не сразу, а когда заметил, тут же встал, убирая канцелярию. Его лицо, сначала грозное и сердитое, быстро сменилось на удивление, и даже испуг. - Dieter.. - Es tut mir leid, es tut mir leid, es tut mir leid... Ich konnte nichts tun... I-I-I... Es ist nicht meine Schuld, oder besser gesagt, ich habe gedient, aber ich.. [Прости, прости, прости.. я ничего не мог... я-я-я... я не виноват, точнее я заслужил, но я...] - в глазах медика появилось нечто похожее на понимание. - Bitte beruhige dich, ich verstehe es nicht... [Прошу, успокойся, я не понимаю..] - Михаил аккуратно коснулся мелко-подрагивающих плеч. Он старался хоть как-то помочь, но что делать просто не знал. Булгаков впервые видел парня в таком состоянии, и не хотел даже думать о причинах, что могли на это повлиять. Дитер постарался вдохнуть, но помогало это слабо, истерика накатывала волнами, боль, что недавно концентрировалась в одним месте, теперь растеклась по позвоночнику. Наконец, кое-как выровняв дыхание, он смог выдохнуть лишь короткое: - Hugo.. Пазл сложился. Михаил помнил, с каким довольным лицом вернулся в лагерь Штиглец, ещё подумал, что разрешили все разногласия, но видать, не судьба. Медик старался сохранять хладнокровие, но с каждой секундой он всё больше и больше проклинал клятву Гиппократа. - Okay.. ich muss dich untersuchen, und wir... wir werden uns bestimmt etwas einfallen lassen, gut? [Ясно.. Мне надо тебя осмотреть, и мы... обязательно что-нибудь придумаем, хорошо?] Дитер находит в себе силы лишь кивнуть. Когда же Михаил всеми правдами и неправдами добивается таки, того, что Дитер снял уличную одежду, видит неровно вырезанную на бледном бедре свастику, он понимает, что во-первых, Майский клятву Гиппократа не давал, а во-вторых смерть, это больше про искупление, а тут искупление просто невозможно.