40 : love

*Коррекшен (correction) — «Поправка» — возглас судьи на вышке при исправлении ошибки лайнсмэна при определении места приземления мяча.

Ролан Гаррос, май-июнь 2024 Когда они стоят на корте после выигрыша и разговаривают с журналистами (традиция, которую Ацуму обожает в лучшие дни и ненавидит в худшие), Саму благодарит их фанатов за поддержку и прощается с ними навсегда со слезами на глазах. И слёзы, и глаза принадлежат Цуму, но они близнецы, у них всё общее, окей? — Что это значит для вас, Ацуму? — спрашивают журналисты. — Вы собираетесь продолжить свою карьеру в парном теннисе и найти нового партнёра? — Вы возвращаетесь в одиночные турниры? — У вас уже есть кто-нибудь на примете, кто сможет заменить брата? — Это будет японский союз или международный? — Осаму, вернётесь ли вы летом для выступления в составе сборной Японии на Олимпийских играх? Страна рассчитывала на золотую медаль от братьев Мия в мужском парном турнире… Саму терпеливо повторяет, что заканчивает карьеру с Олимпийскими играми на носу или без них. У них дома уже висят медали за 2020, и, если уж совсем откровенно, Олимпиада никогда не была для теннисистов приоритетом: многие знаменитые ракетки пропускали её ради подготовки к турнирам Большого Шлема или другим чемпионатам АТP. Ацуму же объявляет о своём намерении вернуться в одиночку и продолжить дело, которое начал — и закончил — пять лет назад. Он открывает рот, чтобы сказать: «Ну а на Олимпиаду Японии придётся искать себе другой любимый дуэт», но где-то по пути от мозга к языку речевой сигнал переживает некий экзистенциальный опыт, кардинально меняющий его суть, как тот самый друг, что записывается на йогу, а через неделю говорит, что продал квартиру и свою коллекцию фурри-фигурок, чтобы отправиться в Тибет и стать монахом. В общем, вместо изначально запланированной фразы, он произносит: — Японии нужна эта золотая медаль в мужских парах, так? Журналисты хищно придвигаются ближе, тычут в него микрофонами, как дети — палкой в неожиданно обнаруженного в парке ежа: «Ну же, давай. Сделай что-нибудь интересное». — Я не против выиграть её со своим новым лучшим другом Сакусой Киёми, — невинная улыбка Ацуму не вздрагивает даже под расщепляющим на атомы взглядом Саму. Хотя пара молекул его губ уже никогда не будет прежней. — Я буквально сегодня предложил ему это, и… Ох, ребят. Вспоминаю — сердце с ума сходит, — Ацуму прижимает к правой половине груди руки — упс, не та сторона… Ацуму прижимает к левой половине груди руки. — Я встал на одно колено. Достал из кармана коробочку. Я заглянул в его глаза и тут же понял: он ждал этого всю жизнь. И тогда я спросил у него: «Сакуса Киёми… Ты будешь играть со мной в паре на Олимпиаде? В горе и в радости, в богатстве и в бедности, пока победа не разлучит нас?» И… Он сказал: «Да»! Даже немного заплакал. Отупелая тишина длится всего секунду, пока её не начинают разъедать щелчки, а глаза — слепить вспышки. Один микрофон тычется в лицо так рьяно, что Ацуму не удерживается и облизывает его. Объектив чьей-то камеры врезается в плечо Саму, и тот раздражённо-вежливо его отпихивает. Рой последовавших вопросов Осаму отгоняет категоричным: «Без комментариев», утягивая Цуму от обезумевшей толпы. — И когда ты успел предложить Сакусе играть в паре? — с обманчивым спокойствием спрашивает Саму, уже запихнув брата в такси и назвав водителю адрес отеля. — Только что в прямом эфире. Ты же стоял рядом, алло! Уже забыл? — Он никогда не согласится на это. — Эм, это неважно, потому что уже через полчаса об этом будет знать весь мир. Что он сделает? — Ацуму фыркает, за небрежностью маскируя шипящий под кожей адреналин. — Он ведь не выпустит пресс-релиз с заявлением: «Мия соврал, я не буду играть с ним в паре на Олимпиаде, потому что я люблю нашу родину меньше, чем ненавижу его». Пф-ф. — Да! Именно это он и сделает! — Осаму колотит его спортивной сумкой. Учитывая ограниченное пространство заднего сиденья, получается у него на удивление хорошо. — Не сделает, — уверенно спорит Цуму. Ну, почти уверенно. Процентов на десять. Может, одиннадцать. — Это будет слишком скандально. А Сакуса Киёми выше любых скандалов, ты не знал? — он закатывает глаза. — А ещё Сакуса Киёми никогда не играл в парах, ты не знал? — передразнивает Саму. — Всё бывает впервые. Ты вот никогда не открывал рестораны, но… — Зачем тебе вообще играть с ним в паре? Ты его ненавидишь! Ацуму охает, театрально закрывая рот рукой. — Как ты можешь говорить такое? Он мой лучший друг, ты же слышал! Если только… — он делает многозначительную паузу и кладёт ладонь Осаму на колени. — Неужто ты ревнуешь, любезный братец? О, право же, не стоит, ты всегда будешь моим лучшим другом номер три! — Какого хрена ты заговорил как в историческом рома… Стоп. Номер три? А кто второй? — Аран, конечно же. И Кита. И Суна. О, Давид Иглесиас и Марко Бьянчи с недавних пор тоже мои лучшие друзья, так что… Номер семь. Ты всегда будешь моим номером восемь! — Уже восемь? — Я вспомнил о бабуле. Так что почётное девятое место твоё. Сразу после Сакусы Томои. Мы с ним здорово посидели на днях на матче моего лучшего друга номер один, знаешь… — Надеюсь, Сакуса подаст в суд, тебя с позором выгонят из ассоциации, и ты проведёшь остаток жизни кося газоны Уимблдонских кортов. Ацуму поражённо ахает. — Ты знаешь, что я терпеть не могу Уимблдон! И Британию! И газоны! — Но не Сакусу, — саркастично добавляет Саму. — Только не его. Они проводят в перепалке всю дорогу до отеля. В номере, собирая вещи, Ацуму то и дело проверяет телефон: Сакуса обязан отреагировать. Но он молчит. Он молчит весь этот вечер и следующий день. Потом он выигрывает финал Ролан Гарроса и игнорирует все вопросы об Олимпиаде в интервью. Он ничего не подтверждает. Ничего не отрицает. К сожалению Саму, он не подаёт на Ацуму в суд, но и не связывается с ним для выяснения… деталей? Организации тренировок? Снайпера на крыше? Совместной подачи заявки в сборную? Корзинки с фруктами и открытки: «Тупой ты ублюдок»? Ацуму понятия не имеет, чего ждёт. Но он однозначно ждёт чего-то. Так сильно, как давно уже ничего не ждал.

***

Ездить на турниры без Осаму оказывается скучно, но… терпимо. Почти привычно — и это удивляет Ацуму больше всего. Он вспоминает, что в последнее время летал по небольшим одиночным турнирам намного чаще, чем в начале карьеры, и гадает, осознанно ли Саму это делал — заставлял его быть самостоятельным (фу), независимым (иу) и одиноким (без комментариев). Наверное, нет. Наверное, его брат вовсе не гений-манипулятор, он просто расставлял приоритеты, пропуская мелкие чемпионаты ради своих курсов готовки, ведения бизнеса и… О чёрт. Он давно планировал уйти, Ацуму просто не хотел этого замечать, ведь так? Никогда не верил, что Саму бросит профессиональный теннис ради какого-то хобби. И вот он бросил. И жизнь… Жизнь просто продолжилась. После Ролан Гарроса они вернулись домой, в Кобе, и уже через неделю Осаму сообщил, что купил небольшое помещение в центре на деньги с выигрыша. Это было странно — не быть частью чего-то, что Саму затеял. Не ходить с ним и с риэлтором, рассматривая варианты. Не спорить о меню. Не ссориться из-за названия. Осаму не спросил его мнения ни об одной мелочи для своего кафе, просто ставил перед фактом — и то только если Ацуму сам начинал расспрашивать о том, как продвигаются дела. Не то чтобы Цуму мог ему с чем-то помочь, и не то чтобы его мнение можно было назвать экспертным в ресторанном деле, но… Раньше они всё делали вместе. Было ли это эффективно? Едва ли. Они оба… сильные личности. И под сильными имеется в виду «упрямые», а под личностями — «ослы». Когда в детстве им разрешили покрасить стены в комнате, они грызлись несколько месяцев, прежде чем решили покрасить половину в один цвет, а половину — в другой. Бабушка назвала их дебилами и купила краску, которая не устраивала ни одного из них. Грёбаный пастельный оранжевый. Ацуму до сих пор тошнит от него. Когда они выбирали квартиру, съезжая от бабули, дело едва не закончилось братоубийством. Осаму хотел большую кухню (да-да, звоночки были, Ацуму уже понял, спасибо большое), а Цуму не видел смысла платить за лишние квадратные метры, когда большую часть времени они проводили в разъездах, а редкие дни дома — на тренировках. Когда они в средней школе хотели собрать группу, то рассорились из-за названия и не разговаривали друг с другом два дня. А два дня в переводе с близнецового на человеческий — это лет семьдесят, не меньше. Выбирая модель общего компьютера, Ацуму поклялся сбрить брови Осаму, а Саму — приклеить все его трусы к потолку, если кто-то из них ночью втайне закажет комп. Каждый из них сделал заказ. Оба пришлось отменить под гневные вопли бабушки. У них не было компьютера ещё год, до следующего дня рождения. Брови Саму к тому времени уже отросли, но следы клея на потолке остались. Оглядываясь назад, Цуму понимает, что… Окей, может, у их совместных проектов не лучший кредитный рейтинг, и Саму правильно делает, что не подпускает Ацуму к своему кафе. Но то, что он прав, Цуму жизнь не облегчает. Ему всё ещё обидно. Саму мог бы хотя бы сделать вид, что ему важно мнение брата. Мог бы спросить ради приличия, стоит ли включать бабл-ти в меню или поинтересоваться, какой дизайн логотипа лучше, а потом не согласиться с Ацуму, как и всегда. Неужели это так сложно? В итоге Цуму решает: ладно. Он не будет из-за этого истерить. Он уже ответственный взрослый мальчик и поступит ответственно и по-взрослому: пассивно-агрессивно хлопнет дверью и уедет на турнир, не спросив Осаму, принимать ли предложение нового спонсора, как сделал бы обычно. (Это ужасно. Он понятия не имеет, как общаться со спонсорами. Он просто оставил имейл без ответа и удалил приложение почты, чтобы оно не нервировало его новыми уведомлениями. Как ответственный взрослый.) Ещё он решает, что не будет думать о Саму и его кафе в ближайший месяц, потому что у него и без того полно забот. Через месяц Уимблдон, через два — Олимпиада. И вот так, не думая о Саму и его кафе, он проводит весь июнь от турнира к турниру. О чём ещё он не думает, так это о Сакусе, с которым они совершенно случайно и ненамеренно избегают друг друга. Это удобно, учитывая, что почти все мелкие турниры АТР проходят по два одновременно. Десятого июня Цуму играет на чемпионате Росмалена за 250 очков в Нидерландах, пока Сакуса в Штутгарте разбивает всех на открытом турнире. Семнадцатого в Германию на чемпионат Халле за 500 летит уже Ацуму, а Сакуса участвует в Queen's Club Championships в Лондоне. Через неделю в Великобритании уже Цуму на Истборне, ведь чёртов Сакуса успел забить Испанию первым… Вот нахрена ему в Испанию, а? Бледнолицый утырок не оценит жаркого солнца Майорки и ещё более жарких вечеринок после заката на пляжах роскошных курортов. Там должен быть Цуму! Вместо этого он напивается в убогом пабе, забитом футбольными фанатами возраста предпоследнего кризиса жизни (куда менее сексуальными, чем испанские сёрферы и пляжные волейболисты, так, к сведению), потому что на улице идёт дождь, слишком холодный для середины лета. Ацуму правда, правда, правда ненавидит Великобританию. Он угрюмо делает глоток пива и достаёт телефон под оглушающие вопли: «Го-о-ол!», стараясь не думать о том, что это мог быть шот текилы и игривое: «Го-о-ол…ышом купаться пойдёшь?» О, он бы пошёл. Кто-то бы даже заснял это на телефон и выложил в какой-нибудь Тикток, а наутро магия интернета раздула бы его весёлую ночку в очередной скандал, и Сакуса наткнулся бы на него за утренним чаем в английском чванливом отеле (где он! и должен! быть!), посмотрел бы на его нагое тело и вспомнил их милейший тет-а-тет в лифте… И Цуму слишком пьян, чтобы выдумывать себе оправдание, почему ему так хочется, чтобы Сакуса вспоминал его голое тело. Он в принципе слишком пьян. И зол. И одинок. И звонит Саму. Звонит Саму?.. Он не собирался ему зво… — Хэй, брателло! — тянет он в трубку, расплываясь по барной стойке. — Брателло, кстати, это производное от «Отелло», потому что он тоже предатель. — И кого же он предал? — вместо приветствия отвечает Саму. Он чем-то гремит. Наверное, чем-то кухонным… Сколько у него сейчас времени?.. Минус пять, нет, шесть?.. Или плюс?.. А, к чёрту. — Да хрен знает, я не читал. Но там точно было что-то… трагичное. — Ага. Слишком сухо. — Ты там занят, что ли? — Да. У меня восемь утра. — Восемь утра вчера или сегодня? Осаму задумывается. — Завтра?.. — Хм… — Цуму. — Саму. — Зачем ты звонишь? — Мне скучно, — вздыхает Ацуму, пропуская всю часть с: «Я что, не могу просто так позвонить любимому брату?» — Вопрос тот же: зачем ты мне звонишь? — Ответ тот же, — передразнивает Ацуму. — Мне скучно! — Просто написал бы, как все нормальные люди этого столетия. Стив Джобс был распят за наши грехи не для того, чтобы мне приходилось терпеть твой голос без возможности поставить двойную скорость воспроизведения. — Оу-у-у, так мило, что ты по мне скучаешь. — Ты напился перед матчем? — Нет, — врёт Цуму. Он слышит, как Осаму закатывает глаза. Не потому что он делает это как-то особенно громко, а потому что это всегда такое шоу, что весь мир замирает в восхищении и начинает аплодировать. — А ну-ка подыши в трубку. Ацуму смеётся, но послушно изображает тяжёлое дыхание. — Ага. Шмонит перегаром. Так и знал. Подожди секунду… — что-то снова гремит, Саму говорит с кем-то, прикрыв динамик, и Ацуму успевает допить свою кружку и заказать новую. Пофлиртовать с двухсотлетней барменшей, попросить коктейльный зонтик, потерять его, найти и… — Тут. Так почему ты напиваешься перед матчем? — Потому что тебя тут нет, чтобы остановить меня? — Когда это я тебя останавливал? Я всегда пью с тобой. — Пф, — Цуму закатывает глаза. Никто не аплодирует. — Ты всегда делаешь вид, что пьёшь со мной, но на самом деле просто прихлёбываешь время от времени из своего стакана для отвода глаз, а потом подсовываешь мне воду, заверяя, что это чистейший спирт, и уводишь с вечеринки, до того как я вытворю какую-то дичь. — Ложь. Я жду, пока ты вытворишь дичь, и снимаю это для компромата. — Ну да, но это мелкая дичь. Крупной дичи ты не допускаешь, — спорит Ацуму. — Мелкая и крупная дичь? Ты там охотником заделался или что? — Охотником до пива и футбола. Видимо. — Ты ненавидишь футбол. — Конечно, ненавижу! Там ничего не происходит! И там есть ничья! Ничья, Саму! Это что вообще за бред? Такого не должно быть в спорте! Ты или побеждаешь, или проигрываешь, а не «главное участие и дружба»! Плюс они постоянно падают на землю и причитают: «Ой, ножка болит»! Блять! Соберись, тряпка! Настоящий спортсмен встанет и сыграет с открытым переломом… — он оглядывается по сторонам и переходит на шёпот, напрочь забыв, что никто здесь не понимает его японского, — …который я себе заработаю, если продолжу чморить футбол в английском пабе. — Зачем ты вообще пришёл в паб? — Защитить диссертацию, — цыкает Ацуму. — Зачем люди ходят в паб, а? — Это я знаю. А зачем туда ходит мой брат-теннисист, у которого завтра финал турнира, для меня загадка, — и снова они. Аплодисменты по всему миру. От Кобе до Истборна. Даже на Майорке все хлопают, кроме Сакусы. Он не успел: размазывал по ладоням антисептик, ведь упаси господь коснуться чего-то голой рукой — даже другой своей собственной, блять, руки. — Ты собираешься играть с похмелья? Ацуму издаёт невнятный звук, который должен был что-то значить, но, увы, не сложилось. — Я решил проиграть завтрашний матч. Надоело постоянно выигрывать, понимаешь? Никакого азарта. — Не верю. — Нет? Что ж, тогда хорошо, что ты решил стать поваром, а не священником. — Цуму. Что происходит? — Ничего. Это же Истборн — что тут может происходить? Вот на Майорке… — Что там на Майорке? Твой лучший друг Сакуса Киёми? Ацуму раздражённо фыркает: всё-то он знает, умник. Всё, кроме того, как вовремя заткнуться и не бесить своего брата. — Он тут вообще ни при чём. Это всё ебучая Анг… — он прерывается на полуслове, снова понижая голос. — Тут уныло. И холодно. В конце июня, Саму! И я застрял тут ещё на несколько недель из-за Уимблдона. — Ну, завтра ты хотя бы сможешь свалить в Лондон. — И что мне делать в этой серой обители печали? — Не знаю. Погуляй по городу, покатайся на двухэтажных автобусах, ляг на асфальт и сфоткайся типа Биг-Бен — твой стояк, сделай что-нибудь ужасно непотребное с фигурой Маргарет Тэтчер в музее Мадам Тюссо… Ацуму страдальчески стонет, потому что это звучит весело. Это звучит как то, чем он действительно мог бы заняться. Если бы Саму застрял в Лондоне с ним. — Может, прилетишь на недельку до чемпионата, м? Я оплачу билеты, — выпаливает он, прекрасно зная о пороках брата, в топе которых определённо значится скупердяйство. — Цуму… — Ну что? — хнычет он. — Мне правда скучно… — Найди себе хобби? — Твой родной брат буквально умирает от одиночества, на коленях умоляя тебя избавить его от мучений, а ты советуешь найти хобби? Как бессердечно… — Такой уж я человек. — Я могу поперхнуться пивом сегодня — насмерть! — и последним, что ты мне сказал, будут эти жестокие слова, Саму! Как ты будешь жить с этим, а? — Как-нибудь справлюсь. — Просто прилетай в Лондон, — просит Ацуму. — Я работаю. — Вот именно! Ты так много работаешь, тебе срочно нужен отпуск! Развеешься, отвлечёшься… Мы прекрасно проведём время! — В «серой обители печали»? — Лондон-то? Окстись! London is the capital of Great Britain. Центр мира! Карусель веселья! — У меня скоро открытие. Я не могу всё бросить и улететь в Лондон, просто потому что тебе скучно. — Ты ужасный брат, — решает Ацуму. — Нет, хуже. Ты даже не брат, ты противоположность брата! — Сестра?.. Ацуму хрюкает в кружку, пытаясь не заржать. — Не смеши меня, пока я злюсь на тебя. Осаму долго молчит. Может, опять занят своими кастрюлями или чем-то таким же обыденным, кухонным и явно менее достойным его внимания, чем единственный брат. — Иди в отель, Цуму. Проспись. Выиграй свой матч завтра. Или проиграй, как хочешь. Но если собираешься проигрывать, напиши мне утром, чтобы я не вставал среди ночи и не тратил на это время. По лицу Ацуму расплывается дебильнейшая улыбка. — Ты встаёшь среди ночи, чтобы смотреть мои матчи? — Конечно, блять, встаю. — Оу-у-у, Саму, это так… Так… — Ацуму взбалтывает коктейльным зонтиком своё пиво, чувствуя, как от радости сводит щёки. — Так жалко. Тебе что, заняться больше нечем? Как представлю, что ты заводишь будильник, чтобы продрать глаза и пялить полночи в экран… Боже, Саму. Найди себе хобби. — Я кладу трубку. — Нет, стой! Расскажи о… — Ацуму сжимает челюсти, оттягивая момент, когда мерзкие слова протолкнутся комом сквозь горло и просочатся сквозь зубы. — Расскажи о своём кафе. Как там идут дела? Ему не нравится спрашивать об этом. Разговоры о кафе заставляют его чувствовать себя… неловко. Брошено. Просто паршиво, если по правде. Наверное, как-то так чувствуют себя разведённые отцы, расспрашивая бывшую жену о новом хахале. Они ведь решили остаться друзьями ради детей. Разделили имущество поровну. Не скандалили в суде. Не натравливали друг на друга адвокатов. Они выше этого, окей? Они смогут пройти сквозь это достойно, без обид и ссор, и обручальное кольцо на прикроватной тумбочке ничего не значит, и… Ладно, нет, это странно. Саму не его бывшая жена, а кафе не молодой любовник. Саму его брат, и Ацуму должен быть за него рад: он нашёл своё призвание! Ура! Трижды ура! Пятьсот миллионов раз ура! Ацуму должен быть за него рад. Он должен. — Серьёзно? — Осаму явно вздёргивает бровь. Ацуму слышит это, потому что все в мире запускают в его честь фейерверки. — Ну да. Мне интересно! — Ты не… — Саму вздыхает, обрывая себя на полуслове. — Ладно. Эм… Всё в порядке. Потихоньку. — Да бро-о-ось. Расскажи нормально. Мне правда интересно. Осаму усмехается. — Честно? Это пиздец. Ацуму прикусывает улыбку и кидает на барную стойку пару купюр, прижимая к уху телефон, чтобы накинуть куртку — ебучая Англия. — Да? — Ты не представляешь… Помнишь пятичасовой матч на US Open? Мы подыхали от усталости и напряжения, ракетки из рук валились, колени подкашивались… Так вот. Это я каждый день. Я думаю: «Блядская срань», смотрю на часы, а там, типа, девять утра. Ацуму смеётся, морщась от дождя и натягивая ворот куртки на голову вместо капюшона, как юродивый горбун, изгнанный из Нотр-Дама. — И люди. — Люди? — Люди. Как же они бесят! Они все чего-то хотят. Или лажают с тем, чего хочу я. Вчера должны были доставить тарелки и… Ну, смотри. Я заказал пятьдесят квадратных чёрных тарелок. Угадай, что пришло. — Пятьсот круглых белых мисок? — Нет! Ничего не пришло! Вообще ничего, потому что: «Ой, простите, мы не доставляем в Кобе». Окей, тогда какого хрена вы приняли мой заказ?! Я говорил с менеджером три раза. Три, сука, раза, Цуму! Неделю назад! Три дня назад! И вчера! Он уточнял мой адрес. Уточнял цвет, форму, количество, время доставки… Я внёс стопроцентную предоплату! И что в итоге? «Мы не доставляем в Кобе». — Вот же мудак. Хочешь, я убью его? — Да! Пожалуйста! Приди к нему домой и вырежи всю его семью у него на глазах! Умоляю! — Замётано, какой адрес? — Хер знает, где-то в Токио… — Ой, простите, мы не убиваем в Токио! Саму смеётся — устало и коротко. «У него всего восемь утра», — вспоминает Ацуму. Вчера у него был матч, а значит, Осаму просыпался среди ночи, чтобы его посмотреть. Ацуму не знает, что делать с чувством, противно вылизывающим его желудок холодным языком. Его поймут только разведённые отцы с обручальным кольцом на прикроватной тумбочке, выслушивающие жалобы бывшей жены на нового любовника: «Я так устала от его заботы, понимаешь? Он слишком милый. Я люблю его так сильно, что не знаю, куда от этого деться!» Им, наверное, очень хочется сказать что-то вроде: «Тогда возвращайся ко мне». «Мы будем дальше ссориться и травмировать детей». «Меня ты не будешь любить так сильно, но мне так будет удобней и спокойней». «Я привык, что ты всегда рядом». «Приезжай в Лондон. Всего на недельку. Я оплачу билеты». Ацуму пинает кроссовком лужу, поднимая лицо к тёмному дождливому небу. — А что там с персоналом? Уже нанял кого-нибудь? — О, это отдельная история. Короче, слушай… И Ацуму слушает. Всю дорогу до отеля. И поднимаясь по лестнице на пятнадцатый этаж, чтобы лифт не прервал связь. И сидя на кровати, пытаясь высушить феном кроссовки. И чистя зубы перед зеркалом в ванной. И лёжа в постели, щёлкая по каналам. Он слушает, как Саму возмущается — горячо, страстно и так вовлечённо, как никогда не возмущался ежедневным тренировкам, бесконечным перелётам и проигранным матчам. И где-то среди ночи в одиночном люксе лучшего отеля Истборна он понимает, что больше не злится на Саму. По крайней мере, не из-за того, что он бросил теннис, чтобы следовать мечте и открыть кафе. Нет, вовсе нет. Он просто… — Я хочу что-нибудь сделать. — Эм… Завтра на игре? — Что? Нет. Для твоего кафе. Как-нибудь… Не знаю. Помочь. Поучаствовать. Он ёрзает в кровати, раздражённо выдыхая. — Просто дай мне какое-нибудь задание. Что-нибудь тупое и лёгкое, что я точно не запорю. Типа… Найти поставщика огурцов? — Огурцы — это очень важно. И сложно. Ты точно запорешь мне огурцы. Цуму сжимает телефон и зубы. Так, для синхронности. А то в груди всё тоже… того… — Ага. Точно. Забей. Саму молчит. — Ладно, у меня завтра матч, так что я, наверное, пойду сп… — Салфетки. — А? — Мне нужно заказать салфетки. Они должны быть чёрными и с принтом логотипа в верхнем правом углу. Я пришлю тебе файл с картинкой. — О. Салфетки. Да. Это я могу. — В верхнем правом углу, Цуму. — Да понял я! Белые салфетки с… — Чёрные. — Я знаю. Просто пошутил, — врёт он. — И сколько тебе нужно? Штук пять хватит? — Да, конечно. Я же не собираюсь выдавать их каждому встречному. Только VIP-клиентам. И только под залог. «Оставьте свой паспорт, верните салфетку в целости и сохранности. Если запачкается — химчистка за ваш счёт». — Отличная бизнес-модель, как по мне. В конце концов, люди приходят в кафе поесть, а не повытираться салфетками, да? — Именно. Ты меня понимаешь. Именно поэтому я и назначил тебя мастером по салфеткам. — «Ацуму Мия, мастер по салфеткам». Чёрт, звучит так престижно, что мне даже захотелось сделать визитки. — Твоими визитками должны быть салфетки, ты же понимаешь? — Точняк. Подарю Сакусе целую пачку. Чтобы думал обо мне каждый раз, когда дрочит. — Или сморкается. — М-м, нет. Именно дрочит. — И мы не будем говорить о том, почему ты хочешь, чтобы Сакуса Киёми вытирал, прости господи, свою сперму твоим именем? — Определённо нет. — Славно. — Славно. — Спокойно ночи, Цуму. — Ага. Давай. — Верхний правый угол. — Да я помню! — Чёрные! Ацуму сбрасывает вызов и слышит аплодисменты всего мира. Возможно, в этот раз они для него. Возможно, в этот раз он что-то сделал правильно. Это странное чувство. Щекотное, зудящее. Ему срочно нужно избавиться от него и как-то феерично облажаться. Он находит в Инсте самый скучный и стерильный аккаунт в мире: пять подписок на спортивных блогеров и репосты с официальных аккаунтов спонсоров. Наверняка Сакуса даже не собирался заводить этот аккаунт (и не то чтобы Ацуму много думал о том, что и кого Сакуса заводит), его просто заставил какой-нибудь пиарщик или того хуже — отец. Цуму всё равно подписывается и методично лайкает каждый пост с маниакальной улыбкой: он хочет напугать его своим навязчивым сталкерством. Но этого мало. Он всё ещё недостаточно напаскудился. Карму надо держать в равновесии. Это хрупкий баланс. Почти искусство. Перевёл старушку через дорогу — пни щенка. Простил брата — выбеси соперника. [Вы, 01:38: хэй бести] [Вы, 01:38: когда ты прилетаешь в лондон?] [Вы, 01:41: нам нужно встретиться и поговорить об олимпиаде] [Вы, 01:42: ну, той самой, на которой ты будешь играть] [Вы, 01:42: в паре] [Вы, 01:43: со мной] [Вы, 01:45: нам нужно узнать друг друга получше чтобы сыграться. предлагаю покататься на двухэтажных автобусах, сфоткаться с биг-беном и сделать что-то непотребное с фигурой маргарет тэтчер в музее мадам тюссо] [Вы, 01:46: возможно там есть и фигура леона шайде] [Вы, 01:48: и даже твоего отца!] [Вы, 01:49: можем отломать ему нос или типа того] [Вы, 01:50: в общем чмоки чмоки моя сладкая карамелька жду ответа СРОЧНО] [Вы, 01:54: ах да] [Вы, 01:54: нам ведь нужно придумать тайные знаки для парной игры, так? я уже начал разрабатывать систему] [Вы, 01:55: короче смотри. тайный знак номер один] [Вы, 01:56: если завтра выиграешь свой матч это будет значить что тогда в лифте ты хотел меня трахнуть] [Вы, 01:57: а если проиграешь то это будет значить что ты проиграл специально. из-за меня] [Вы, 01:58: и если честно оми-кун] [Вы, 01:58: это даже интимнее секса]