40 : love

Кикс (kicks) — неудачный удар, после которого мяч летит по не прогнозированному направлению и/или траектории.

Открытый чемпионат Истборна, июнь 2024 Ацуму проигрывает свой матч с определённой долей позора, но не принимает поражение на свой счёт: во всём виновата Англия и Осаму. Ещё немного — салфетки. И самую малость, совсем капельку — Сакуса, из-за которого после двух непродолжительных сетов и традиционного пожатия руки сопернику в голове Ацуму появляется ничтожный червь, лоботомийно прогрызает ему в мозге дыру и шепчет: «Ну зато ты успеешь посмотреть окончание матча на Майорке». Этим Цуму и занимается в раздевалке корта, пока журналисты толпятся где-то у входа и наверняка размазывают по его задержке жирные слои надуманной драмы: «Разочарованный неожиданным поражением и своей нетипично слабой игрой Ацуму Мия уже час не покидает раздевалку. Станет ли это началом очередного кризиса и перерыва в карьере спортсмена?» Знали бы они, что вместо того, чтобы плакать в душевой кабинке, он сидит на скамье в потной форме, с одним снятым кроссовком, наполовину стянутым носком и телефоном с трансляцией матча Сакусы в руке… О, они бы гроб королевы продали за одно такое фото. Вестминстерское аббатство бы сожгли за историю, скрывающуюся за ним. Ацуму плевать. Он должен знать, чем закончится этот матч. Что выберет Сакуса: красную таблетку или синюю, молот или наковальню, вилкой в глаз или… ложкой. Потому что утром сообщения в их диалоге были отмечены как просмотренные. Сакуса ничего не ответил, но это неважно. Он видел. Он знает. И даже если он не соглашался со значениями, предложенными Ацуму, он всё равно в курсе их существования. Это как с повесткой в суд: можно скомкать её и выкинуть в мусорку, но заседание всё равно пройдёт, с тобой или без тебя. Возможно, даже закончится приговором, арестом и пожизненным заключением. Как знать. В детстве они с Саму часто орали, выходя со школы: «Кто последний прибежит к остановке, тот обоссанный лошпед!» Обычно они неслись что было сил, но время от времени кто-то из них цыкал, показывал средний палец и намеренно медленно плёлся к остановке, всячески демонстрируя, что не участвует в гонке. Снимало ли это с несчастного звание обоссанного лошпеда? Не-а. Ни разу. Таков закон жизни, и с этим ничего не поделать. Ацуму знает это. И он уверен, что Сакуса — тоже, хотя ни с кем никогда до остановок не бегал и повесток в суд не получал, потому что ни друзей, ни интересной личности, необходимой для тайных приводов, у него явно никогда не было, Цуму уверен. Так что да, ему жизненно необходимо увидеть, чем закончится этот матч. Сейчас Сакусу отделяет от победы один гейм, но всё может измениться. Счёт по сетам 1:1. По геймам в третьем сете 1:5. Подача Сакусы. Один успешный эйс — и Цуму меняет био в инсте на «Сакуса Киёми официально признал, что хотел трахнуть меня в лифте». Череда невезения и обратных брейков — и Ацуму решит, что Сакуса слил матч из-за его сообщений. Потому что, ну правда, позволить сопернику выкарабкаться из такого дерьма — это полноценное заявление. Но Сакуса, конечно, берёт свой матч-пойнт. — Да! — Цуму вскакивает со скамейки, пинает ногой воздух — и носок отправляется в триумфальный полёт. — Да, детка! Да! Он так не радовался чужой победе со времён одержимости Леоном Шайде. Впрочем, нет. Он вовсе не радуется победе Сакусы. Это его личная победа. Сакуса, может, и выиграл матч, но Ацуму выиграл нечто куда более ценное, чем 250 очков в турнирной таблице и девяносто тысяч долларов призового фонда, — возможность вечно припоминать Сакусе Ситуацию в Лифте. [Вы, 18:56: оу зай!], — уже через секунду набирает Ацуму. [Вы, 18:56: тут нечего стыдиться! твои желания абсолютно естественны! я ТОЖЕ хотел трахнуть себя в том лифте!] Он отправляет сообщение со злорадной ухмылкой, суёт телефон в сумку и наконец отправляется в душ. И только спустя десять минут под горячими струями он вдруг замирает в панике. «Стоп. Я ведь написал «себя», да?» Баночка с шампунем выскальзывает из мокрых ладоней. «Я же не мог случайно написать «тебя», так?» Так?! Ацуму выбегает из душа, едва не наворачиваясь на влажной плитке и голышом влетает в раздевалку, лихорадочно вытряхивая на пол содержимое сумки. Телефон, телефон, ну где же теле… Вот! Он торопливо перечитывает сообщение. На всякий случай четыре раза. «Себя». Фух. Кризис миновал. Пуля просвистела мимо — в опасной близости от его чувства собственного достоин… Нет. От его чувства сострадания, конечно же! Не хотелось бы давать бедняге ложных надежд. Потому что Ацуму совершенно, абсолютно точно не хочет трахаться с Сакусой Киёми. Он хочет его, но это другое. Вывести его из себя неотразимым флиртом? Да. Заставить его краснеть от смущения и злости? Конечно. Увидеть его задницу в обтягивающих боксерах и шлёпнуть по ней с размаху? Возможно. Но трахаться? Нет! Ещё чего! Ацуму даже представить боится, каково бы это было. Но смелость — это не отсутствие страха, а умение с ним справляться, так что он всё же представляет. Представляет, как Сакуса приводит его в вылизанную комнату: на полках ни пылинки, постельное бельё поглажено, под потолком ультрафиолетом светится бактерицидный облучатель, как в больницах. Он закрывает дверь на замок и задёргивает шторы, потому что не дай бог кто-то зайдёт или увидит. Он застилает постель полиэтиленом, как грёбаный маньяк, раздевается, на час уходит в душ, выходит оттуда с пульверизатором. Внутри — антисептик. Он опрыскивает им Ацуму с ног до головы… Цуму тихо смеётся себе под нос, одеваясь. Это же полный бред — трахаться с таким фриком. Он ведь потребует справку с анализами на все ЗППП мира, а потом ещё одну — с выпиской прививок. Заставит подписать договор о неразглашении. Возможно, даже не станет снимать маску. Ацуму продолжает ухмыляться, собирая разбросанные по полу вещи обратно в сумку. Сакуса в его фантазии тем временем укладывается на затянутую полиэтиленом кровать в позу трупа. Лежит там, как манекен для врачебной практики, пока Ацуму стоит рядом и гадает, нужно ли ему отрабатывать массаж сердца или можно сразу перейти к искусственному дыханию. Но как, если на нём всё ещё его маска? Единственное, что надето… Он бы поставил колено на кровать — и полиэтилен бы захрустел, зашуршал под ним. И кудряшки Сакусы были бы всё ещё мокрыми после душа. Ацуму накрутил бы их на палец, склонившись, нависнув — бедро касается бедра, кожа — кожи. Он бы поддел его маску, стянул бы немного… Блять. Нет. Он не собирался это представлять! Секс с Сакусой должен казаться ему смехотворным, а не… не… Цуму с раздражённым стоном поправляет полувставший член в трусах. Он просто давно не трахался. Да. В этом всё дело. Пара недель воздержания — и не такое возбудит. В последний раз, когда он не трахался месяц, его мозг разгонял эротические эпопеи об электро-быке, так что Сакуса Киёми далеко не самая странная дичь, на которую у него вставал. Слава богу, Фредди Меркьюри и Элтону Джону, в Лондоне полно гей-клубов. Он исправит проблему завтра же. Исправит этот ебучий гормональный глюк. А пока ему срочно нужно отвлечься. Так что он вызывает такси и заходит в поисковик, вбивая: «Напечатать салфетки с принтом кобе япония».

***

Как назло, когда Ацуму приезжает в Лондон, погода стоит отличная. Солнце то и дело скромно прячется за пухлыми облаками, не успевая напечь голову и вспарить спину. Воздух свежий и хрустящий, как из-под кондиционера в кафешке с раменом, куда они с Саму в детстве бегали летом после тренировок, чтобы отдохнуть от удушливой жары. Всё это бесит Ацуму куда сильнее, чем дождь. Лондон будто нарочно стелится перед ним, заигрывает, умоляет с жалким отчаянием: «Ну полюби меня, полюби, полюби! Я совсем не так ужасен, как ты думал!» Но это ложь и манипуляция. Цуму знает, что как только он поддастся этому обманчивому очарованию, город перестанет стараться. Как любой абьюзер, получивший прощение, он вернётся к своим старым паттернам и… Окей, может, ему не стоило всю дорогу из Истборна смотреть Тиктоки того красавчика-психолога. Но в защиту Цуму… Он правда милашка. Если бы сейчас был не Уимблдон, а US Open, Ацуму бы даже написал ему и предложил встретиться в одном из Нью-Йоркских клубов, потому что мистер Секси Мозгоправ как раз оттуда. Они бы выпили и потанцевали, а потом Цуму улёгся бы в соблазнительную позу на отельных простынях и позволил бы составить свой психологический портрет: «Проанализируй меня, как этих французских женщин». И это ещё одна причина ненавидеть Лондон и Уимблдон. Особенно Уимблдон. Он всегда был самым нелюбимым турниром Цуму — с первого шага на травянистый корт, скользкий и коварный. Худшее покрытие. Худшая публика. Так ещё и заставляют играть в белой форме, которая совсем не идёт Ацуму… Хотя… Ладно. Это неправда. Ему всё идёт, он же само совершенство. Но белый цвет подчёркивает его достоинства меньше всего! Грёбанный Уимблдон. — Ваш номер готов, сэр, — ласковый голос администратора выдёргивает его из мыслей. Он протягивает Цуму ключ-карту от номера, улыбаясь явно куда кокетливее, чем требует политика отеля. Хм… — Слушай… Тим, — Ацуму читает имя с бейджика и игриво опирается на стойку. — Может, посоветуешь куда сходить неподалёку, чтобы немного развеяться? А то у меня ещё неделя до турнира… Ну, знаешь. Уимблдона. — О, вы… ты теннисист? — деланно удивляется Тим, будто бы не пожирал его глазами от самой входной двери, не тыкал пальцем и не шептался с коллегой по ресепшену о нём. Она, кстати, даже подготовила блокнот для автографа и телефон для селфи и теперь нервно мнётся в сторонке, дожидаясь возможности заговорить с ним. — Да, но ничего такого. Не первая ракетка мира. Пока, — с улыбкой добавляет Ацуму. — Это место сейчас занимает Сакуса Киёми… Кстати о нём! Он случайно не останавливался здесь, не знаешь? Шансы невелики, но выше, чем может показаться изначально. В Лондоне, конечно, много отелей, но Ацуму прекрасно знает, что приезжающие на турнир теннисисты предпочитают выбирать из нескольких пятизвёздочных неподалёку от тренировочных кортов. И дело даже не в пристрастии к роскоши: чем дороже отель, тем меньше шансов, что кто-то из сотрудников сольёт инфу журналистам о твоём местонахождении или какие-нибудь скандальные фотки содержимого твоего чемодана. Но у Сакусы, конечно, запросто может обнаружиться парочка квартир или домов здесь. Или он мог просто снять квартиру, как делают многие… Впрочем, на Ролан Гарросе он останавливался в отеле, так? Той же сети, в отеле которой Ацуму находится прям сейчас. И это вовсе не причина, по которой Цуму забронировал здесь номер. — Я не могу раскрывать личные данные других гостей, — Тиму явно неловко разочаровывать его. — Так значит, он гость? — Нет, я не говорил этого… — То есть он не гость? Тим коротко оглядывается по сторонам. — Я правда не могу сказать тебе, — он вздыхает и спешит перевести тему: — Всё ещё нужны идеи, куда сходить вечером? Знаешь, моя смена заканчивается в восемь, я мог бы показать тебе парочку мест, где никто… — он осторожно подбирает слова. — …не будет фоткать, как известный теннисист обжимается на танцполе с симпатичным администратором отеля? — услужливо подсказывает Цуму. Тим не краснеет, надо отдать ему должное. Но его улыбка становится шире и соблазнительнее. Он быстро строчит на бумажке свой номер телефона и протягивает Ацуму. — Напиши мне после восьми, если так и не найдёшь, чем заняться. — Даже если я найду, чем или кем заняться, ты всегда можешь присоединиться, — мурчит Цуму. Он с намёком постукивает пальцами по карте от номера. — Ты знаешь, где меня искать. Ацуму подмигивает, уходя, и настроение тут же становится лучше. Может, Тим и не красавчик-психолог из Тиктока, но по крайней мере он и не Сакуса Киёми, так? Так. И это плюс. Плюс, ясно? Цуму идёт к лифту, в который раз за час проверяя телефон. Ничего. Сакуса так ему и не ответил. На каком этаже он жил в прошлый раз?.. Нет, это бред. Бред ведь? Точно бред. Даже если Сакуса и его шиза настолько конченные, что останавливаются всегда на одном и том же этаже в каждом отеле, что это Цуму даёт? Не будет же он ходить по этажу, стучась во все двери, чтобы… Что? Быть проигнорированным снова, но уже лично? Ацуму раздражённо запускает руку в волосы, тянет за кончик чёлки. Он не привык к тому, чтобы его игнорировали. Обычно у него куда лучше получается добиваться от людей реакции — не всегда положительной, нет, но… хоть какой-то. Сакуса должен был послать его — и тогда Цуму зацепился бы за что-то в его сообщении и нашёл способ выбесить его сильнее. Сакуса мог бы его заблочить — и Ацуму бы создал новый аккаунт. Официальная жалоба в ассоциацию тенниса была бы лучшим ответом, чем молчание! На данный момент Цуму даже на запрет на приближение согласен. Что угодно, правда. А может… Может, он просто недостаточно старается?.. Ацуму заходит в номер, куда уже принесли его чемоданы (интересно, он когда-нибудь привыкнет к подобной роскоши в своей жизни?), и падает на кровать, не отрываясь от телефона. Сакуса не хочет ему отвечать? Что ж. Ладно. Ацуму принимает вызов. [Вы, 15:03: я забронил нам корт на 18:30, ща скину адрес] Он отправляет Сакусе обещанную локацию, не чувствуя ни капли стыда за… небольшую манипуляцию фактами. На самом деле он забронировал этот корт для себя ещё месяц назад — не так-то просто найти в последнюю минуту свободную площадку для тренировки во время сраного Уимблдона. Окей, на самом-самом деле это Осаму забронировал этот корт для него месяц назад. Но это нюансы. [Вы, 15:05: если ты не приедешь я направлюсь прямиком в главный офис The Sun, выцеплю первого попавшегося журналиста и дам ему подробнейшее интервью о нашем с тобой романе] [Вы, 15:07: каком романе, спросишь ты? о, том самом который искрой вспыхнул между нами когда мы начали готовиться к олимпиаде, конечно же!] [Вы, 15:09: ты можешь дать ответное интервью и всё опровергнуть но это будет ужасно гомофобно с твоей стороны, не находишь? настоящий скандал: сакуса киёми отрицает свою связь с бывшим соперником, который смело совершил каминг-аут, чтобы поделиться с миром трогательной историей любви…] [Вы, 15:10: и не волнуйся я не оставлю без внимания все твои извращенские кинки] [Вы, 15:11: например то как ты надеваешь три презерватива и используешь антисептик вместо смазки] [Вы, 15:12: и то как ты просишь меня шептать тебе на ухо «ты прекрасно справляешься, сынок» во время секса] [Вы, 15:14: и то как однажды ты попросил меня сделать ту штуку с ракеткой…] [Сакуса Киёми, 15:14: Я буду на корте.] — Сразу бы так, мой сладкий пупсик, — Ацуму ухмыляется, прижимая к груди телефон и глядя в потолок. — Сразу бы так.

***

Корт, который Ацуму забронировал… Корт, который Осаму ему забронировал, тоже травяной. Это логичный ход в контексте подготовки к турниру и нож в спину в контексте братских отношений, потому что кто вообще в здравом уме захочет тренироваться на траве? Козы разве что. И всякие козлы вроде Сакусы Томои, который давал интервью об этом на пике своей карьеры, то есть где-то пятьдесят восемь тысяч лет назад. Ацуму, конечно, опаздывает. Сакуса, конечно, нет. Цуму застаёт его сидящим под тентом от солнца рядом с кулером. Он смотрит что-то на телефоне — очередное видео про собак и яйца?.. — и он… не в форме. Не физически, нет, с этим у него всё в порядке, но он одет не для игры. Кроссовки на месте, но это не теннисные кроссовки. Брюки. Рубашка поло. Маска. У него даже нет с собой спортивной сумки, бутылок, ракеток… Какого хрена? — Эй! Сакуса вынимает один наушник, ставит видео на паузу. Цуму достаёт из кармана мяч и отбивает его ракеткой — Сакуса ловит его на автомате, но тут же отбрасывает в сторону. — Тебе повезло, что я взял с собой запасную ракетку, потому что… — Я не буду играть, — прерывает его Сакуса. Он встаёт, но не выходит из тени тента, вынуждая Ацуму подойти ближе. — И ты приехал на корт, чтобы сказать это лично? — Я приехал, потому что ты шантажировал меня, — шипит Сакуса. Его плечи напрягаются, а мизинец на левой руке ритмично подёргивается — нервный тик, который Цуму приметил ещё давно, когда они ещё были юниорами. — Я? Шантажировал? — искренне удивляется Цуму. — М-м, нет, звучит как-то не похоже на меня, я ведь прекрасный человек и никогда в жизни не делал ничего дурного. — Ты угрожал распространить клевету о наших… о моих… — Оми, солнце, всё хорошо. Тут нет твоего папочки, ты можешь сказать слово «секс» и не получить выговор, — успокаивает его Ацуму. — Мой отец не выговаривает мне за «секс»! — Ты обсуждаешь секс с отцом? Иу! Извращенец! Нервный тик распространяется с мизинца на всю руку, которая дрожит теперь почти конвульсивно — вполне возможно, пытаясь нарушить андроидские протоколы безопасности и сомкнуться на чужом горле. Но Ацуму не боится. Он знает всё о законах робототехники. (Он ничего не знает о законах робототехники, но почти уверен, что первый закон — это никогда не говорить о робототехнике, а во втором что-то про бутерброд и масло). — Что ты хочешь? — спрашивает Сакуса чётко и медленно, словно каждое слово ему приходится откусывать от своего языка и сплёвывать кровавым месивом под ноги. — Сейчас? Молочный коктейль со взбитыми сливками и тройным шоколадным сиропом. Вообще по жизни? Ох, вау… Это непростой вопрос, Оми-кун, мне надо подумать. Ну, во-первых, стать первой ракеткой мира — естественно. Во-вторых, неплохо было бы… — От меня, — перебивает Сакуса. — Что ты хочешь от меня? — Любви и уважения, конечно же. — Этого не будет, — фыркает он. Цуму хватается за грудь. — Без ножа режешь! Сакуса смотрит на него так, будто раздумывает, где этот нож достать. Хм… В прошлый раз, в лифте, он был настроен не так враждебно… В чём же дело? Да, Цуму, в чём же, интересно, дело? Ацуму вздыхает, решая немного сбавить обороты, и миролюбиво поднимает руки, будто демонстрируя забитому в угол зверю, что, хэй, дружок, я, может, и собираюсь тебя поймать, но у меня хотя бы нет с собой камней и палок. — Окей, слушай. Чего я действительно хочу, так это дать тебе возможность выиграть со мной золотую медаль на Олимпиаде. Сакусе приходится запихнуть свою левую руку в карман, чтобы её вибрации не заземлились и не вызвали первое в истории Лондона землетрясение. Или не первое, хрен его знает: история Лондона не входит в топ интересов Ацуму Мии. — Дать мне возможность… — неверяще повторяет Сакуса. — Потому что такой ты альтруист. — Ничего не могу с собой поделать, — пожимает плечами Цуму. — Каждое утро просыпаюсь и говорю себе: «Эй, Ацу, детка, ты должен перестать помогать людям. Подумай о себе хоть раз в этой жизни, хорошо?» И каждый вечер прихожу домой с охапкой бездомных котят и открытками с благодарностями от исцелённых от рака детей, понимаешь? У каждого свой крест, и всё такое. — И твой крест — быть невыносимым придурком? — цыкает Сакуса. — Ты сделал несколько опечаток в слове «красавчиком». — Я произнёс это вслух, — цедит он. — Нет ничего постыдного в дислексии, бейб. У Саму то же самое. Каждый раз, когда он пишет: «Иди нахер, Цуму», я знаю, что на самом деле он пытался написать: «Люблю тебя, братик», и я не осуждаю его! Правда! — Я ухожу, — объявляет Сакуса и действительно делает несколько шагов в сторону выхода. — Эй! Уже? Почему? — Почему? Почему?! — он останавливается, разворачиваясь к Ацуму и тыча пальцем в его грудь. Ну, почти. Кончик пальца замирает в сантиметре от футболки Цуму, и тому приходится качнуться вперёд, чтобы установить контакт — и Сакуса, конечно, отдёргивает руку как ошпаренный, но это не останавливает его от продолжения гневной тирады: — Потому что сначала ты приходишь на мой матч и орёшь с трибун всякий бред, позоря меня перед всеми японскими фанатами и отцом. Потом ты врёшь журналистам об Олимпиаде, ставя меня в неловкое положение… — О, только дай мне шанс — и я поставлю тебя в любое положение, о котором попросишь… — Заткнись. После этого ты шантажом заставляешь меня отменить все дела и приехать сюда, чтобы «поговорить», — он даже берёт это слово в кавычки пальцами, будто одного тона недостаточно, — но за весь «разговор», — и вот снова. Ну что за фрик, — твой идиотский мозг не формирует ни одной связной мысли. Всё, что выходит из твоего поганого рта, — это незрелые оскорбления или нарциссическая чушь. С тобой просто невозможно вести диалог. — Я не просил тебя вести со мной диалог — только сыграть со мной! — возмущается Цуму. — Когда? — Что? Сейчас! Для чего ещё мне звать тебя на корт? — Нет. Ты сказал, что просил меня сыграть с тобой. Когда ты «просил» меня сыграть с тобой? — Да хватит делать в воздухе эти кавычки! Я прекрасно понимаю сарказм, окей? И, кстати, не завидую твоим любовникам, если это твоя техника фингеринга. Могу показать пару трюков, если… Сакуса снова срывается с места, чтобы уйти. — Погоди! Стой-стой-стой! — Цуму дёргает его за рукав, следя за тем, чтобы не коснуться пальцами кожи. Что-то подсказывает ему, что он и так ходит сейчас по тонкому льду и, пожалуй, пытаться сделать на нём сальто с места не лучшая идея. — Я буду хорошо себя вести. Выражение лица Сакусы не меняется, но к раздражению во взгляде добавляется доля скептицизма. — Я понял, о чём ты, — заверяет его Цуму. — И я признаю, что, возможно… Сакуса закатывает глаза и в очередной раз пытается свалить. — Стой! Ладно! — Цуму вздыхает с полурыком, страдальчески поднимая глаза к потолку. — Я признаю, что определённо недостаточно ясно выразил своё желание играть с тобой в паре, когда объявил об этом всему миру на интервью. Сакуса молчит угрожающе долго, прежде чем едва ли не по слогам произносит: — Ты думаешь, в этом проблема? Что я не понял тебя? — Ты перестал делать кавычки в воздухе, но теперь твой тон слишком уж саркастичен, так что я всё равно буквально вижу, как ты их делаешь, и это будто преследующий меня злобный призрак. Мне некомфортно. Перестань. — О, тебе некомфортно. Прошу прощения. — Теперь ты вовсе отбросил сарказм, и искренность твоего тона пугает меня ещё сильнее… — Заткнись! — Сакуса… кричит. Ацуму никогда раньше не слышал, чтобы он так кричал. Он уверен, что, если бы не маска, пена из его рта уже залила бы весь корт, как сломанная стиралка. — Заткнись! Заткнись! Просто заткнись хотя бы на минуту! Меня уже тошнит от твоего голоса! От твоего кретинского бреда! От твоего раздутого эго! Я понятия не имею, как можно играть с тобой в паре, и с каждой секундой всё больше восхищаюсь твоим братом за его невероятное терпение и, главное, за то, что он наконец набрался ума свалить от тебя! «Ауч», — думает Цуму. «Ауч», — подтверждает чудовище под его рёбрами, вспарывая лёгкие когтями и с аппетитом вгрызаясь в сердце. Если бы Сакуса замолчал на две секунды раньше… Если бы закончил на «терпении»… Все его слова о голосе, бреде и эго отскочили бы от Цуму, отпружинили бы теннисным мячиком — аут, подавай снова. Но он продолжил. Зря он продолжил. Сакуса дышит тяжело, как после долгого розыгрыша. Его грудь неровно вздымается. Левая рука так дрожит, что ему приходится схватиться за неё правой. Но он прикрывает глаза, выравнивает дыхание, заставляет мышцы успокоиться, а тело застыть. Ацуму пытается зацепиться за все едкие колкости, которые собирался выдать в ответ, но они ускользают от него, растворяются в мыслях быстрее, чем он успевает сформировать их в предложение. Он чувствует себя так, будто пытается слепить замок из песка. Сидит на берегу, пока где-то вдали гигантской волной вздымается цунами: он ещё не видит его, но знает, что рано или поздно… — Так мы будем играть в паре на Олимпиаде или нет? — спрашивает он, доставая из кармана ещё один мячик и подкидывая его на ракетке: два, три, четыре… — Потому что неделю назад мне писали из национальной сборной, и я, конечно, могу ошибаться, но, сдаётся мне, они рассчитывают на какой-то ответ. — Я не играю в паре, — медленно отвечает Сакуса, будто не может поверить, что они всё ещё говорят. — Ты мог бы начать, — пожимает плечами Цуму. — Если бы я решил это сделать… А я не решал, — предупреждает он. — Я бы не стал играть с кем-то, кто боится играть против меня. — Нихрена я не боюсь! — возмущается Ацуму, роняя мяч с ракетки и всплескивая ею в воздухе. — Ага. Конечно, — фыркает Сакуса. — И именно поэтому ты снялся с полуфинала Ролан Гарроса, лишь бы не выйти на меня. И именно поэтому ты весь июнь избегал всех турниров, на которые я записывался. — Ты следил за мной? Бо-о-оже, да ты одержим мной! — смеётся Ацуму. На этот раз Сакуса не предупреждает о своём намерении уйти, а Цуму не останавливает его — просто идёт следом. К чёрту тренировку. Он отменил предоставляемого клубом тренера, когда позвал Сакусу, а отбивать мяч о стенку в одиночестве два часа у него нет никакого желания. Ещё и на траве. Не-а, спасибо. Они вместе покидают корт. Вместе идут по коридору. Вместе выходят на улицу. — Хватит идти за мной, — огрызается Сакуса, не оборачиваясь. — Мне в ту же сторону. — Ты не знаешь, в какую мне сторону. — Знаю. Мы живём в одном отеле. — Откуда ты… Это ты одержим мной! — Вот это самоменение… — присвистывает Цуму. — Так что, разделим такси? — Я на машине, — Сакуса достаёт ключи в подтверждение и щёлкает пультом. Рядом послушно взвизгивает сигналкой и подмигивает фарами начищенная бентли. Ну конечно же. Конечно же, у него бентли. — Класс! — Цуму хлопает разок в ладоши, растирая их и направляясь к пассажирской двери. — Значит, подвезёшь меня. — Свали из моей машины! — Я подключусь к колонкам? Супер. Без обид, но я не доверяю твоему музыкальному вкусу… — Ацуму берёт провод, собираясь всунуть его в разъём телефона, но Сакуса выдёргивает его у него из пальцев, опускаясь в водительское кресло. — О-о-окей, босс. Будем ехать в пошлой тишине, как криповый маньяк и неудачливый автостопщик. Чур, я маньяк! Меняемся местами! Я за рулём! Но сразу предупрежу: я семь раз заваливал экзамен по вождению, так что… — Выйди. Из моей. Машины. — Эм, очевидно, я сделаю это, когда мы приедем к отелю. Я не собираюсь ночевать здесь, боже. Фрик, — Цуму закатывает глаза, опуская козырёк, чтобы поглядеть в зеркало и поправить волосы. — Ну? Мы трогаемся или как? Сакуса смотрит на него. Долго. Потом отворачивается и смотрит на руль. Ещё дольше. В конце концов он качает головой и заводит машину. — Ничего не трогай. — Окей, — соглашается Цуму и открывает бардачок. — Ого! Сколько масок! И салфеток… О, кстати о салфетках… Я недавно стал мастером по салфеткам в ресторане Осаму… Он болтает всю дорогу, не позволяя полной безучастности собеседника сбить себя с курса, который проложен и выверен. Пункт назначения: «Не думать». Не думать о том, как сжимаются пальцы Сакусы на руле, как ровно расставлены его руки: на десять часов и на два, прямо как по учебнику. Не думать о том, что в его машине пахнет кедром — и не от дешёвой ёлочки-ароматизатора, а от блестящего и явно дорогого устройства, прикреплённого к кондиционеру: с тачпадными кнопками, режимами увлажнения и прочими наворотами. Не думать о том, как плавно Сакуса ведёт машину, мягко трогаясь и останавливаясь: забудешь стаканчик с кофе на крыше — и он не упадёт за всю поездку. Даже не прольётся. Не думать о «Я не играю в паре» и «Я бы не стал играть с кем-то, кто боится играть против меня». И уж точно не думать о Саму, который «набрался ума свалить от него». Точно нет. — Ты едешь без навигатора, — не затыкается он. — Хорошо знаешь город? Хотя о чём это я? Конечно, ты хорошо знаешь эту грёбаную дыру, филиал ада на земле, ублюдский гадюшник… Могу представить, как папочка возил тебя сюда на каникулы в ваш шикарный таун-хаус на берегу Темзы. Кстати, почему ты живёшь в отеле, а не там? А, да, ближе к кортам… Но почему бы просто не купить свой корт рядом с таун-хаусом? Вы же именно настолько богаты, разве нет? О, банан! — Цуму перевешивается на заднее сиденье и вытаскивает из пакета примеченный фрукт, переходит на интимный шёпот. — Можно я вкушу твой банан, Оми-кун? — Нет. Положи на место. — Но я голодный… — Мне плевать. — Давай тогда заедем в Мак-драйв по пути. Хочу двойной чизбургер, большую картошку, наггетсы и молочный коктейль. И хэппи-мил! Ты купишь мне хэппи-мил? — Ешь банан. — Фу, нет, я ненавижу фрукты! — Ацуму скандально взмахивает руками, открывает окно и вышвыривает банан наружу с такой силой и скоростью, словно это тикающая бомба. — Если я съем что-то полезное, то умру. Ты хочешь, чтоб я умер, Оми-кун? — Да! Какого хрена ты творишь?! Мы посреди города! Цуму игнорирует это. — Ладно, перефразирую. Ты хочешь, чтобы я умер в твоей машине? Сакуса раздумывает над этим подозрительно долго. Так долго, что они успевают свернуть, заехать на парковку и остановиться. — Это… — Цуму выходит из машины, оглядываясь по сторонам. — Это не тот отель. — Тот. — Нет. Эй, что ты делаешь? Куда ты? Эй! — Ацуму нагоняет Сакусу, который быстрым шагом направляется ко входу. — Садись обратно в машину! Это не наш отель! — Я не знаю, в каком отеле живёшь ты, но я — в этом, — раздражённо отвечает он. Какой бы дзен он ни познал в машине, что так долго не бесился на него, эффект нирваны стремительно испаряется. — Я живу в том же отеле, что и ты. — Ну, видимо, нет. — Но администратор сказал мне… Сказал, что… Чёрт. Тим ничего не говорил ему, не правда ли?.. О, блять! Тим! — Который час? — У тебя нет часов? Ацуму снова чертыхается, проверяя телефон в кармане. 19:34 Он ещё успеет вернуться в свой отель на свидание, если вызовет Убер прямо сейчас. Или… — Подбросишь меня к моему отелю? Сакуса чуть не спотыкается от такой наглости и мучительно долго поворачивается к нему, чтобы чётко, как для умственно отсталого, произнести: — Нет, Мия. Я не подброшу тебя к твоему отелю. — Но это ты привёз меня сюда! — Потому что ты влез в мою машину без приглашения! — И кто виноват в том, что ты бестактный эгоист, не предложивший мне сам? — фыркает Цуму. — Я? Это я бестактный эгоист? — Если бы у меня была машина, я бы тебя подбросил! — Если бы у тебя была машина, в Лондоне бы объявили чрезвычайное положение и запретили людям покидать дома. — Ой, не надо тут, ты ничего обо мне не знаешь… — Ацуму закатывает глаза, складывая руки на груди. — Да ты буквально двадцать минут назад сказал, что семь раз завалил экзамен по вождению! Цуму умилённо охает, кокетливо взмахивая ресницами. — Ловишь каждое моё слово, зай? Так мило, — он вдруг кривится, меняя тон. — И крипово. Хватит так зацикливаться на мне, боже… Фрик. Сакуса сжимает кулаки, и на секунду Ацуму кажется, что вот оно. Он наконец довёл его. Сейчас Сакуса ему врежет. Но он медленно выдыхает и расслабляет ладони. Левый мизинец чуть дёргается. Раз, другой. Сакуса молча отворачивается и уходит в отель. И… Ацуму не знает, почему это так разочаровывает его. Не мог же он в самом деле хотеть, чтобы Сакуса ему врезал? Это бред. Но вот он здесь. Один на парковке чужого отеля. Со всей этой не выплеснутой из-за отменённой тренировки энергией. С перспективой лёгкого секса и весёлого вечера в компании парня, который — разнообразия ради — его не ненавидит. Это должно его воодушевлять, но почему-то не воодушевляет. Ему хочется набрать Саму. Ему хочется поиграть в теннис. Победить в теннисе. Победить Сакусу. Впервые со времён юниоров победить его, разгромить в ничто, 40:0, во всех геймах, во всех сетах… Уничтожить его. Сравнять с землёй. Заставить в ярости раздолбать ракетку о корт. Подойти к сетке и пожать ему руку, с триумфальной ухмылкой глядя в перекошенное от ярости и унижения лицо. Он жмёт руки противникам после матча — таковы правила. Ему приходится. Он играет без маски. Он играет без маски — и речь не о куске ткани на его лице. Ацуму хочет этого. Быть с ним на корте. По одну сторону сетки или нет. — Блять! Он с досадой швыряет свою сумку на землю. Делает вдох. Выдох. Достаёт телефон, чтобы вызвать Убер, и… Новое сообщение? Новое сообщение от кого?! [Сакуса Киёми, 19:41: Поднимись ко мне в номер. 1724. Сейчас же.] — О, фак, — выдыхает Цуму, загипнотизированный набором символов на экране. — Он хочет меня. Он хочет его сейчас же.