40 : love

Гандикап — преимущество в счёте, предоставляемое более слабому сопернику с целью уравновешивания шансов на победу.

Открытый чемпионат Японии, Токио, конец сентября 2024 — Томо-кун! — Ацуму радостно разводит руками. — Ты как раз… — он оглядывается на Оми, который стоит на лестнице, побледневший и онемевший, вцепившийся в полотенце на своих бёдрах. Он в ужасе. Он действительно в ужасе, и, как бы Цуму ни хотелось подразнить их обоих, приходится спасать ситуацию. — …невовремя? Эх, пришёл бы ты на полчаса раньше, успел бы на нашу тренировку. Я, видишь ли, заскочил к Оми, чтобы размяться перед завтрашним финалом, да так перемазался, что… — Закрой свой рот, — говорит Томоя холодно и сухо — жидким азотом, ожогами третьей степени. Цуму слышал его взрывные крики, его едкое шипение — огонь и кислоту его мерзкого характера, но… Он впервые видит его таким морозным. И он может понять срывы, и ярость, и резкость — он и сам злится так же, хотя никогда не стал бы выплёскивать это на собственного сына… Окей, ладно, этому не бывать, но… На племянника? Да, на крошечное чудище Саму и его девушки (фу). Стоит ли ему представлять на месте матери его детей ИГИЛ? Стоит ли ему начать называть её по имени — Саеко?.. Он подумает об этом позже. Так или иначе, он не стал бы, хотя эти эмоции ему хорошо знакомы — в отличие от того, что выражает лицо, и голос, и всё тело Сакусы Томои сейчас. Глубинная, застывшая ледяной глыбой внутри, веками не тающая ненависть. Ацуму хочется ему врезать. Хочется зарядить ему по роже ракеткой так сильно, чтобы в кожу навсегда впечаталась клеточка, чтобы на его лице можно было составлять кроссворды, и первое слово, что вписал бы туда Цуму — ебучий мудила. И… это два слова. И Сакуса Томоя отводит от него тяжёлый взгляд, поднимает его на Оми — тот всё ещё стоит на пару ступенек выше. Не двигается. — Оденься, — приказывает Томоя, и Киёми беспрекословно разворачивается, уходя наверх. Цуму приваливается к перилам, с намёком касаясь края своего полотенца. — А меня ты предпочитаешь оставить полуголым, Томо-кун? — уточняет он. — Любуешься, а? Слушай, раз такое дело… Мне нужен непредвзятый взгляд: как по-твоему, ковёр должен подходить к шторам? Стоит ли мне осветлить свой… — Я сказал тебе заткнуться, — прерывает его Томоя. — Правда? Хах, — Цуму улыбается одними губами. — Жаль, что я не обязан тебя слушаться, м-м? Ты мне не тренер, не отец, не муж… пока что. Последнее можем поменять в любой момент, как ты будешь готов, рогаличек. Но до тех пор… — Кем ты себя возомнил? — он делает шаг вперёд, его взгляд падает на грудь Ацуму — и верхняя губа раздражённо дёргается: сложно угрожающе схватить кого-то за воротник, когда на нём нет ничего, кроме полотенца. — Думаешь, можешь так разговаривать со мной? — Да, — усмехается Цуму. — Думаю, да. Не знаю, как ещё донести это до тебя, Том-Том, но… Окей, я попробую объяснить тебе на твоём бумерском языке. Мне фиолетово? По барабану? До лампочки? Я пришёл в твой дом, в день свадьбы твоей дочери — и совсем без уважения… Сечёшь? — Убирайся из дома моего сына. — Его Киёми зовут, если ты забыл, — цыкает Ацуму и поднимается на пару ступенек вверх, объявляя: — Я иду одеваться не ради твоего комфорта! Это моё собственное решение, продиктованное исключительно холодом! «…и тем, что Оми всё ещё не спустился обратно вниз». Цуму шлёпает в гостевую комнату и наспех меняет полотенце на спортивки, забивая на нижнее бельё и футболку — Сакуса Томоя обойдётся. Ацуму отказывается одеваться для него. Раздеваться?.. Это уже другой вопрос… То есть, нет, фу! Он мерзейший индивидуум! Единственное достойное, что он сделал в этой жизни — это зачал Киёми. И выиграл хренову тучу чемпионатов. Но, пф-ф, на это любой дурак способен! Саму, например… Цуму трясёт головой, пытаясь очистить её от мусорных ошмётков мыслей. Сосредоточиться сложно — столько всего происходит… — Оми! — он выбегает в коридор и дёргает ручку его двери, но она закрыта. Какого хрена она закрыта? — Оми-и-и-и! Хорош зажиматься с Моникой! Твой отец внизу, стыд-то поимей! Стыд, а не Монику, Оми. Больной ты фрик… О. Привет, — он улыбается, собираясь проскользнуть в комнату, но Сакуса останавливает его жестом и выходит сам, застывая в коридоре. Он дрожит — мелко, нервными короткими приступами. Тремор прокатывается по его телу от мизинца к плечу и дальше, дальше, вниз до самых колен. Он бледен и… закрыт. Наглухо. На задвижку. Смотрит куда-то Цуму за плечо. Хочется его обнять, но это плохая идея. Ацуму знает, что объятия не успокаивают Оми. Наоборот: это Сакуса должен быть предельно спокоен, чтобы его можно было коснуться. И всё же он должен сделать хоть что-то. Киёми ведёт себя странно. — Ты чего? — Ацуму неуверенно посмеивается, щёлкая пальцами у него перед носом. — О, нет, твой папуля убил меня силой мысли, и я стал призраком? Ты меня не видишь? Не слышишь? Почувствуешь ли ты мой призрачный рот на своём… — Тебе лучше уйти. — Чего? — Цуму застывает, и Сакуса проходит мимо, едва не задевая его плечом, словно он и впрямь вдруг перестал существовать. Словно они с отцом Киёми не могут одновременно быть в одном доме, как Бэтмен и Брюс Уэйн, как… — Уйти куда? Мне в пыточной, что ли, запереться? — Не знаю. — Или пойти в сауну к Милфовой вечере? Вокруг корта побегать? — Не знаю, — повторяет Оми без всякого выражения, спускаясь по лестнице. Даже не глядя на Цуму, не вслушиваясь в его слова. — Не иди за мной. — Да не боюсь я твоего отца! — смеётся Ацуму, всё меньше понимая, что вообще происходит. — Тебе лучше уйти, — и снова. Какого?.. Его словарный запас вдруг сократился до двух фраз? Киёми, не оглядываясь, идёт вниз, оставляя Цуму неприкаянным столбом торчать на верхних ступенях. Отсюда ему не видно, куда уходит Сакуса, но слышен разговор внизу, и он… Он понятия не имеет, что делать, кроме как стоять и слушать. — Отец, я… — Ты будешь говорить, когда я тебе разрешу. Ты понял? «Вот же мудила», — цыкает Ацуму в повисшей тишине. — Ты пропустил уже три тренировки, что само по себе неприемлемо, но это… Теперь ты тренируешься с отбросами, Киёми? Мия лучше разбирается в теннисе, чем я? Отвечай! Ты считаешь, что тренировки с Мией дают тебе больше, чем я могу дать? — Нет, я просто… — В глаза мне смотри! — Я так не считаю, — голос Оми, механический, напрочь лишённый эмоций, скребёт по хребту Цуму холодом, стынет на спине дрожью. — Прекрасно. Если это мы прояснили, то, полагаю, дело вовсе не в теннисе и великих навыках Мии. Тогда в чём? Просвети же меня. Что такого в этом педике, что ради него ты пропускаешь тренировки? — Очевидно, мой умелый язык и сказочные минеты, — бурчит Ацуму. — Давай же, Оми. Скажи ему. Пусть подавится уже своей гомофобией. Выгрызи из правды кусок посочнее, побольше, Оми, чтоб точно проглотить не смог — и выплюнь ему в лицо. С такими по-другому нельзя. Дело не в тебе. Оми, блять. Пойми уже, что он никогда не примет тебя — ни геем, ни натуралом. Ты первая ракетка мира, а ему всё мало. Ты не видишь, что ли? Ему просто нравится тебя ненавидеть. Навяжи ему свои условия. Скажи, что уволишь его. Скажи, что тренера в очередь за тобой выстроятся, если вакансия откроется. Скажи, что прекрасно справишься и без него. Ну же, Оми. — Ничего, — отзывается Киёми. — Такого больше не повторится. — Он отвлекает тебя. Выстави его из дома. — Он уедет завтра… — Я сказал: выстави его из дома. Или ты ждёшь, чтобы вас заметили вместе? Сняли через окно, как вы тут ходите в одних полотенцах, как парочка извращенцев? Хочешь, чтобы поползли слухи? Ну! — Нет. Ацуму сжимает перила до побелевших костяшек. Что за хуйня, Оми? Ему что, тринадцать?.. Он в своём доме — в Поместье, мать его, Разврата, — и имеет право делать всё, что захочет. Приводить кого хочет. Он может позволить себе год тренировок пропустить — и всё ещё выигрывать каждый блядский чемпионат. Но перед отцом ведёт себя, как нашкодивший школьник. Нашкольнивший шкодник?.. Почему это звучит так… Нет, мозг, заткнись, не об этом сейчас. Ацуму встряхивает мокрыми волосами. Перебирает свои варианты: Первый. Драматично спуститься на первый этаж и заехать Сакусе Томое по лицу. Второй. Драматично собрать вещи и уйти, хлопнув дверью. Третий. Драматично запереться в комнате Оми и отказываться покидать её: пусть вызывают полицию. Пусть выволакивают его отсюда в наручниках — плевать. Четвёртый. Быть взрослым мальчиком, спокойным и рассудительным, понять и простить травмированного бедолажку как грёбаная Мать Тереза, которая вообще-то основала педофильский культ, где обкалывала спидозными иглами нищих индусов в тёмных подвалах своего католического концлагеря, если верить тому тиктоку, и, возможно, Ацуму правда, правда пора перестать ночами крутить эту дьявольскую шарманку своей ленты рекомендаций. Возможно, вместо этого ему надо спать по восемь часов, а перед сном увлажнять кожу выжимкой из огурцов, перестать плеваться от шпинатных смузи, заняться йогой и медитацией, начать сортировать мусор, сходить на терапию, привить себе уважение чужих границ, зазубрить сектантские мантры: «Твои чувства важны». «Твои негативные мысли реальны, но не истинны». «Я ценю эмоциональный ресурс, который ты вкладываешь в наши отношения». Ацуму не нравится четвёртый вариант. Первые три кажутся ему куда соблазнительнее. Он как раз выбирает между статьёй за нанесение телесных повреждений и статьёй за незаконную оккупацию жилого имущества, когда слышит шаги Оми, а через пару секунд видит его самого. Изгиб его бровей болезненно надламывается, когда он замечает Цуму на лестнице и понимает, что тот всё слышал. — Это, — Цуму кивает вниз, имея в виду подслушанный разговор, — было вообще не сексуально, знаешь? Анти-стояк. У меня не просто всё упало, оно отвалилось и — осторожно, не споткнись, верно-верно, это не грецкий орех валяется у тебя на лестнице, это мой скукожившийся и ссохшийся от твоего позора чле… Хотя, вообще говоря, я беру свои слова назад. Это грецкий орех. Мой член всё ещё сочен и… — Заткнись, — приказывает Сакуса и толкает его в грудь — шагай, мол, наверх. Ацуму шагает. Он направляется к комнате Оми, ведь очевидно тот хочет закрыться от лишних ушей и поговорить с ним, встать на колени, молить о прощении, пристыженно оправдываться и лебезить: «Цумочка, миленький мой, выйди из моего дома всего на минутку. Папенька уедет — и я сразу впущу тебя обратно, ведь нет мне радости дороже, чем лицезреть тебя в своей скромной обители». Цуму, конечно, всемилостиво простит его и… — Нет, — холодно отрезает Сакуса, одёргивая его от двери в свою комнату, подталкивая в сторону гостевой. — Но у тебя есть ковёр, — спорит Ацуму. — Что? — Я забочусь о твоих коленях, неблагодарный ты засранец. Когда ты встанешь на них, умоляя меня о снисхождении… Ладно, окей, я забочусь о своих коленях. У меня кинк на слёзы — в основном свои, но будем работать с тем, что имеем. Так вот, когда ты расплачешься, я захочу тебе отсосать, а потому мне нужен ковёр. Это физика, Оми. Элементарное понятие о трении, гравитации и всём таком. Ты должен знать это: ты заставил меня лизать космическое тело! Фрик. Моё тело, к слову, тоже вполне себе космичес… — Собирай вещи. — Тебя Куроо Тецуро подговорил? Хочешь тоже послать их нищим? Слушай, я всё понимаю, но прогрессия роста количества токийских бомжей в трусах от Gucci уже настораживает министра бомжеохранения… — Ты должен уйти. — Эм-м, нет, — говорит Цуму, начиная закипать. Он дал ему шанс, не правда ли? Даже два: и с ковром, и с бомжами, — весь этот бред, которым он заполнял тишину коридора, благородно, о, как благородно, как мать-терезисто позволяя ему передумать и выбрать правильную опцию. Выбрать его. Как выбрал Цуму, не ударяя его отца, не хлопая дверью, не запираясь в спальне. — Нихрена я не должен. Я имею право здесь быть. У меня есть ключи. Сакуса сжимает челюсть — его скулы напрягаются, губы вздрагивают. Цуму складывает руки на груди, незаметно скребёт себя пальцами по рёбрам, пытаясь подать сигнал сгустку паники, стучащему в груди: хватит. — Если собираешься прогонять меня, делай это хотя бы честно, а? — слова колются, раздуваются в горле морским ежом, но Ацуму отказывается придавать этому значение. Иглоукалывание, говорят, полезно для здоровья тела и духа. Расслабляет, говорят. И Ацуму пиздец как расслаблен. — Не «ты должен уйти», а «я хочу, чтобы ты ушёл». Ну же, давай, повторяй за мной: я хочу, чтобы ты ушёл, Ацуму, ты мешаешь мне лизать зад моему папочке, а я очень люблю лизать его — даже больше метеоритов. Я просто обожаю вкус свежего дерьма, а потому, когда папуля поливает меня им… Сакуса морщится, борясь с рвотным позывом. — Ты отвратителен. — А ты жалок, ясно?! — вспыхивает Цуму, с трудом сглатывая этого блядского морского ежа. Сжимает пальцы сильнее — и кожа, натянутая на рёбрах, горит. — Что ты творишь, а? Просто… какого хрена? Мы только начали… Ты обещал… А вот теперь… Теперь жалок уже ты, Цуму. Хватит. Стоп. Где-то здесь нужно взять себя в руки и выполнить данное бабушке обещание: «Киёши, ты, это, давай, не надо мне тут». Ацуму делает медленный, медленный вдох. — Окей, я не хотел быть драматичным, но… — начинает он. — Ну, может, немного и хотел. Но не стал! А теперь стану. И это твоя вина — так, для проформы… — Мия, — нетерпеливо обрывает его Сакуса. — Я развиваю мысль! — огрызается Цуму. — Так вот. Я не хотел быть драматичным, но вся эта сцена, что ты устроил, прям напрашивается на клише: «Если хочешь, чтобы я ушёл, я уйду, но больше ты меня не увидишь». — Я увижу тебя буквально завтра. У нас финал. — Ты дебил? — цыкает Цуму. — Финал у нас будет, если ты меня сейчас выставишь. Он не верит в это. Говорит — и не верит. Это как с Майоркой, на которую он никогда не улетит. Как с мемуарами на испанском, которые никогда не напишет. Все его угрозы пусты, как обойма револьвера для русской рулетки, если ты трус. А он трус. Он боится, твою мать, он так боится разрушить всё, что они построили. Кирпич за кирпичом. Решение за решением. — У нас будет финал в любом слу… — Я говорю о нас, господи ты боже! О наших отношениях! — стонет Цуму. — Из-под какого конца аутистического спектра ты вылез? Стой, не говори никому, что я так сказал. Меня уже кэнсилили в этом году за эйблизм, когда я твитнул, что Саму умственно отсталый. Мне придётся пожертвовать пятьдесят тысяч евро фонду борьбы с аутизмом, а потом окажется, что с аутизмом не надо бороться, его надо принимать и, двенадцать милф-апостолов мне в свидетели, я принимаю твой аутизм, Оми. Я верю: вместе мы справимся. Подчеркнём «отлично» в «нейроотличности». Добавим «Мия» в «лобото…» — Мия. — Именно! Прекрасно, раз уж мы снова на одной волне… — Ты должен уйти, — говорит Сакуса. — Пожалуйста. Ацуму смотрит на него: натянутого, как новенькая ракетка, взвинченного до предела, до дрожи. Мизинец, локоть, плечо… Паника в глазах, грёбанная паника. И что ему делать? Что ему сказать, кроме как… — Я не хочу. Сакуса сжимает губы. Кулаки — спазмом. Сердечным ритмом. Сжимает, сжимает, сжимает. Ацуму тянется к его руке, уверенный, что Оми её одёрнет. Но нет. Его пальцы холодные и влажные. Он разминает их своими, трёт, возвращая к ним кровь. — Ну, хочешь, ты постоишь здесь, — предлагает Цуму тихо, — а я спущусь к твоему отцу и… — Нет. Киёми резко вырывает свою руку. — Да не буду я его бить! Наверное, — хмыкает Ацуму. — Просто скажу ему, что у тебя мигрень, анилингус отменяется. Но мы-то будем знать, — он подмигивает, — что всё в силе! Если хочешь. Потому что я хочу. А ты хочешь? Не с отцом своим, Оми, фу, всегда забываю, какой же ты гнусный срамник! Тебе повезло, что я очень продвинутый и толерантный, другого такого ты не найдёшь. Киёми подносит руку ко лбу, кончиком пальца нажимая на точку между бровей — готовится отыгрывать мигрень, наверное. Молодец. — Ты должен уйти. Или не молодец. Ну сколько можно повторять одно и то же? Раз за разом, да, Цуму? Шаг вперёд — два назад, а? Партия, говоришь? А на каком корте вы играете? Не на том, что усеян ебучими граблями? И Цуму сдаётся. Усмехается, пропуская волосы сквозь пальцы. Пропуская холод сквозь себя — отрезвляющий, хлёсткий. Делая шаг — и смиренно получая тяжёлой рукояткой по роже. Ебучие грабли. Раз в год и пустой револьвер стреляет. — Не верю, что мне в этих отношениях приходится быть взрослым, осознанным и проговаривать всё вслух, но для протокола обязан уточнить, — говорит он спокойно, так спокойно, так расслабленно — слава морским ежам, основавшим колонию у него внутри. Бабочки? Нет, это для слабаков. Самые модные девчонки чувствуют в животе иглокожих беспозвоночных, а Цуму модная девочка. Цуму, блять, королева подиума. Он улыбается глазами, говоря Оми: — Ты ведь понимаешь, что сейчас делаешь мне больно? Ему не нравится, как пафосно это звучит, но и другие слова кажутся неуместными. «Ты обижаешь меня»? Ну нет уж. Ему не тринадцать. Это Сакусе тринадцать, это ему нужно папочкино разрешение, чтобы пригласить друга на ночёвку. Киёми отводит глаза. Что ж. Ему хотя бы стыдно. — Да. — Класс, — резюмирует Ацуму. — Вопросов больше нет. Он разворачивается и идёт собирать вещи. Раз в год и пустой револьвер стреляет. — Я забронирую тебе отель и вызову такси, — Сакуса почему-то идёт за ним, а не нахуй. Поразительная дезориентация в пространстве. — Не стоит, я поеду к Суне. Его мама добрая, разрешит мне остаться, — язвительно цедит Цуму, закидывая вещи в сумку. Натягивает футболку, мастерку. Трусы, на которые забил, уверенный, что Оми выпроводит отца — и они продолжат, на чём остановились. — Будем всю ночь плести друг другу браслетики из резинок и, не знаю даже, хм-м… Заниматься горячим гейским сексом? Точно. Мы ведь, это, педики. Не то, что ты, да? Цуму знает, что это несправедливо: Киёми не виноват, что его отец — гомофоб. Но такой уж сегодня день. Несправедливый. — Ты не должен был этого слышать, — тихо говорит Сакуса. — Его поколение… — О, теперь мы оправдываем гомофобов? Очаровательно, — смеётся Цуму, так резко дёргая молнию на сумке, что розовый птеродактиль отрывается и отскакивает на пол. — Да блин, — он с досадой подбирает его, пальцем поглаживая обрубок крыла, что отломал во время предыдущей их ссоры. Пихает в карман. Дурацкий брелок не должен так расстраивать его. Но почему-то расстраивает. — То, что ты сказал… — Киёми неуверенно прерывается. — О своих планах на… На вечер. — С Суной? — невинно уточняет Цуму. Закидывает сумку на плечо и, глядя Сакусе в глаза, серьёзно проговаривает: — Да, Оми. Я действительно собираюсь всю ночь плести браслеты из резинок и заниматься горячим гейским сексом со своим другом. Ты же меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю. Оми хмурится. — Я понимаю, что ты шутишь, но… — Да не буду я с ним трахаться! — взрывается Ацуму. — Я, вроде как, с тобой встречаюсь. Раз в год и пустой револьвер стреляет, а? Но не сегодня. Сегодня Ацуму всё ещё трус. Никакой Майорки, никаких мемуаров. Он боится потерять Киёми сильнее, чем хочет на него злиться. Нет, он всё ещё в ярости, это само собой. Ему всё ещё больно — астрологи предсказали месяц морских ежей, колония процветает. Но ему всё ещё хочется — так сильно хочется, — чтобы это сработало. Он слишком многое поставил на кон, слишком многое вложил. Их столько всего связывает, боже, он и не заметил, как размножились эти нити, как окрепли. Как их теперь оборвать? Как ходить мимо холодильника и не вспоминать запах антисептика и осторожные касания под футболкой? Как летать в самолётах и не думать об уровне в игре, из-за которого он может рухнуть? Разбиться в джунглях, где Оми прижимался к его спине, где дурацкие мартышки, и попугаи, и стоны… Что ему теперь, до конца жизни умирать внутри при упоминании Нью-Йорка? Черники? Музеев, бобров, метеоритов? Представлять пальцы Оми, опуская взгляд на свой пирсинг? Что ему делать, заметив дома паука или на кассе — лотерейный билет? Как смотреть в глаза тренеру, которого нанял, чтобы дать им шанс? Как играть в теннис? Нет, им нельзя расставаться. Цуму не сможет. Просто не сможет без него… продолжаться. — Встретимся завтра в финале, — говорит он угрюмо и выходит из комнаты. Оми не останавливает его. Не окрикивает ни в коридоре, ни на лестнице. — Наконец-то, — цыкает Томоя. — И чтоб больше я… — Ой, да заткнись ты, — раздражённо отмахивается Цуму, просовывая ноги в кроссовки и захлопывая за собой дверь — куда менее драматично, чем хотелось бы. Он вызывает такси. Едет к Суне. Они смотрят какое-то дурацкое реалити-шоу про остров похотливых свингеров. Заказывают доставку. Цуму выклянчивает у Суны одну из его дорогих улиточных масок для лица, кривляется в ней для селфи, которое хочет отправить Оми, но отправляет брату. Смеётся. Он смеётся, ясно? А значит, всё в порядке. Это не конец света, думает Цуму, ворочаясь позже на диване в чужой гостиной. Просто ссора. Просто граблями по лбу, подумаешь. Просто очередная вещь, которую ему надо ладно-допустить вместе со всеми остальными, которые он уже ладно-допускает. Список не то чтобы длинный, но продолжает расти. Никаких объятий после матча, никаких минетов со стороны Оми, никакой публичности, никаких прикосновений после улицы до душа, никаких… поцелуев? И никаких больше домашних визитов, видимо. Сойдёт. Он сможет с этим жить, так? Оми тоже идёт ради него на жертвы. Он… ест ананасы. Это серьёзный шаг. Абы ради кого вкус своей спермы не регулируют, ведь так? Ацуму стонет в подушку, нащупывая под ней телефон. Написать ему?.. Просто уточнить, всё ли в порядке между ними. Всё же в порядке?.. Но писать первым не хочется: вообще-то, это он тут потерпевшая сторона. Сакуса облажался — вот он пусть и пишет. Только он не напишет. Сука. Ацуму напряжённо грызёт уголок одеяла, листая их диалог. Насколько жалким будет спросить: «Хэй, ты ведь не бросишь меня из-за своего гомофобного отца, да?» «Потому что, ну, ты ведь знал, что твой отец гомофоб, когда мы начали встречаться, а значит, это ничего не меняет, так?» «А мы вообще начинали встречаться?» «Когда я сегодня сказал, что мы встречаемся, ты меня не исправил, а молчание — знак согласия, так что…» Подмигивающий смайлик, подмигивающий смайлик, подмигивающий смайлик? Проворочавшись ещё с полчаса, Цуму решает, что сон перед финалом с Оми ему дороже гордости. Он неловко кривится, набирая сообщение: [Вы, 00:14: ты знал что пэрис хилтон клонировала свою собаку?] [Вы, 00:15: ее оригинальная собака умерла и она заказала два клона на основе ее днк или типа того] [Вы, 00:17: не могу понять это жутко, круто или жутко круто] [Вы, 00:19: если бы ты умер я бы тебя клонировал. тоже дважды. может трижды] [Вы, 00:20: себя я бы тоже клонировал. всегда хотел клона] [Вы, 00:20: нормального а не как саму!!!] [Сакуса Киёми, 00:21: Я бы не хотел клона.] Цуму резко выдыхает, не сдерживая тихий удивлённый смешок: ответил! [Вы, 00:22: поздно я уже похитил твою днк и отнес в институт клонирования] [Вы, 00:23: попросил их мутировать твои гены чтобы у тебя был двухметровый член] [Сакуса Киёми, 00:24: Зачем.] [Вы, 00:25: хз прикольно] [Сакуса Киёми, 00:25: И это всё?] [Вы, 00:26: ОЧЕНЬ прикольно. доволен?] [Сакуса Киёми, 00:27: Нет. Я про другое.] [Вы, 00:27: а?] [Сакуса Киёми, 00:28: Это всё, что ты попросишь их изменить?] [Сакуса Киёми, 00:28: Во мне.] Цуму невольно тянется к животу, в котором болезненно вздрагивает, взмывает и падает. Качели. Чёртовы качели и выкрученное солнышко. Он печатает. Стирает. Печатает снова. [Вы, 00:30: двухметровый член И сосок на подбородке] [Сакуса Киёми, 00:31: …] [Сакуса Киёми, 00:31: Почему.] Потому что всё остальное в тебе идеально? Потому что ты конченый фрик и никакие мутации этого не исправят? Потому что я не выбрал мускулистого глухонемого нимфомана, а ты — фригидную горничную-пуританку? Потому что я, кажется, так сильно тебя… [Вы, 00:32: прикольно + ОЧЕНЬ прикольно + все бы такие: что же у него под маской??? а там сосок] [Сакуса Киёми, 00:33: Понятно.] Оми долго набирает следующее сообщение. Слишком долго для того, каким сухим и коротким оно выходит. [Сакуса Киёми, 00:37: Жаль, что тебе пришлось уйти сегодня.] Цуму вздёргивает брови, неверяще цокая. Какой… интересный выбор слов. [Вы, 00:38: пришлось??? ты меня выгнал алло] И что это за формулировка такая: «Жаль». Не «мне жаль», не «извини», не «я был раздавлен и опустошён тем фактом…» Придурок. [Сакуса Киёми, 00:39: Прости.] Цуму фыркает. То-то же. [Вы, 00:40: посмотрим на твоё поведение] [Сакуса Киёми, 00:41: Я забрал у отца ключ.] Он… что? Решение. Маленькое решение. Это всё, что нужно, не так ли? Одно маленькое решение каждый день. Одно маленькое обещание: я буду стараться лучше. [Вы, 00:42: значит я смогу жить у тебя в следующий раз когда буду в токио?] Это, конечно, случится нескоро, но… [Сакуса Киёми, 00:43: У тебя я ключ не забирал.] [Вы, 00:43: я кстати забыл его где-то в твоём особняке разврата] [Сакуса Киёми, 00:44: В ключнице в прихожей.] Ах, да, ключница в виде яйца Фаберже. Точно. [Вы, 00:44: принеси завтра. отдашь мне его вместе с первым местом] [Сакуса Киёми, 00:45: *вместо первого места] [Вы, 00:46: пфф слишком много уверенности для человека у которого член на полтора метра короче чем у его клона] [Сакуса Киёми, 00:46: Мой член не полметровый.] [Вы, 00:47: пруфы?] Цуму даже подумывает скинуть собственный дикпик для затравки и развести Оми на быструю партию секстинга, но не успевает сделать фото, как приходит сообщение: [Сакуса Киёми, 00:48: Иди спать, Ацуму. Нам завтра играть.] И следом: [Сакуса Киёми, 00:48: Я не буду поддаваться тебе только потому, что ты мой парень.] Ацуму швыряет телефон себе в ноги, и тот, отскочив от диванной подушки, плашмя падает на пол с хрустом, о котором Цуму решает подумать позже. — Блять, — выдыхает он, с тупой улыбкой растирая щёки: печёт. — Твою мать, Оми… Сколько телефонов я ещё разобью из-за тебя? Но телефон — ну правда же — не самое страшное из того, что может разбиться.